Текст книги "Лекарь Империи 24 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Глава 15
Свет я включить не успел. Дежурный офицер так и стоял в дверях, за его спиной по коридору уже бежали, где-то внизу хлопали двери, и поверх всего этого шёл сдвоенный сигнал спецсвязи, ровный, как метроном.
– Докладывайте по форме, – сказал я, застегивая рубашку. – Что значит «идёт к зданию». Дистанция, скорость, поведение.
Офицер сглотнул и собрался.
– Виноват. Докладываю. Противник вышел к внешнему периметру четыре минуты назад. Движение прекратил. Посты наблюдения дают одно и то же со всех направлений, стоят. Кольцом, вокруг здания, на удалении около трехсот метров. Не атакуют.
– Совсем?
– Совсем, Илья Григорьевич. Стоят и… – он поискал слово, устав таких слов не предусматривал. – Ждут.
Фырк у меня на плече сидел столбиком, глаза его оставались белыми, и через этот белый канал я спросил.
– Айла подтверждает?
– Подтверждает, – голос бурундука звучал глухо. – Она над ними. Говорит, стоят тройками, ровно, как на плацу. Высокий в кольцо не вошел, остановился напротив главного въезда и смотрит на здание. Просто стоит и смотрит, двуногий.
Я подошёл к окну. Со своего этажа я видел кусок площади перед резиденцией, прожектора внешнего периметра, и на границе света, там, где кончались их конусы, темнота была гуще, чем положено. Она не шевелилась.
Войско перед штурмом двигается, ищет ворота, щупает оборону. Эти стояли и арифметика собралась сама, из цифр Грача, из графика смены порога, из всего, что мы считали трое суток.
– Они ждут утра, – сказал я вслух. – Программе пока нельзя нас есть. Планка сменится на рассвете, и все, кто в этом здании, Серебряный, Лена, менталисты охраны, станут для неё разрешенной добычей. Рою незачем штурмовать, Фырк. Ему достаточно дождаться.
– Хозяйственная тварь, – бурундука передёрнуло от загривка до хвоста. – Встала пораньше, заняла очередь к прилавку.
Часы над пультом показывали два ноль шесть. До рассвета оставалось около четырёх часов.
– Значит, рассвета не будет, – я снял трубку внутренней связи. – Дежурный, общий сбор хирургической бригады. Операция переносится. Начинаем немедленно. Разворачивайте операционную, телеметрию на зону, Тарасова и Зиновьеву поднять по тревоге. Исполнять.
Я положил трубку и повернулся к Фырку. Следующий приказ был не для пульта.
– Теперь ты. Дотянешься до Совета?
Бурундук развернулся ко мне всем корпусом, и белизна из его глаз ушла, он смотрел на меня своими, чёрными.
– До Луны, двуногий, ночью, через сотни этих тварей?
– Ты меня не понял. Мне нужны Старейшины. Здесь, сейчас. Носильщикам предстоит ходить сквозь кольцо всю ночь, шесть точек, десятки ходок, и на каждой их будут ждать. Ррык один эту дорогу не осилит. Передай Совету всё. Рой, кольцо, операция. И передай, что это их условие, не моё. Они велели мне вернуть украденную Искру. Вот она, стоит под окнами, украденная, переработанная, четыре тысячи их младших в чёрных шкурах. Пусть забирают.
Фырк молчал.
– Диктуй короче, – сказал он. – Канал до Луны узкий, я тебе не почта.
– Три слова. Лукумон начал. Помогите.
Он сел, сложил лапы, и глаза его закатились так глубоко, что под веками не осталось даже белого, одна пустота. Я ждал у окна и считал собственный пульс. На счёте около сотни Фырк качнулся, вдохнул со всхлипом и заговорил, и я не узнал его голоса, потому что говорил он с чужой, не бурундучьей расстановкой.
– Совет слышал Лукумона. Совет идёт. Старейшины принимают бой с Роем на подступах и держат коридоры для носильщиков. Условие одно, переработанных не жалеть, они скорбь Совета, и Совет закроет её сам, – он выдохнул, обмяк, и следующую фразу договорил уже своим голосом, сипло: – Всё, двуногий. Они уже у Врат. Я слышал, как там стало тесно.
Даже интересно стало откуда он такой канал связи раздобыл, потому что ответа быстрее я не получал ни от одной инстанции в двух своих жизнях. Четыре тысячи лет изоляции Совет копил злость, чтобы свести счёты. Про былые обиды и равнодушие он, казалось, забыл. Впрочем, это было их, духов, дело. Уточнять мне было некогда.
Стекло дрогнуло от удара воздуха, как будто над зданием на малой высоте прошло что-то очень большое, и по площади внизу, по конусам прожекторов, скользнула тень с размахом в полквартала.
Часовые на периметре задрали головы. Темнота за границей света шевельнулась впервые за ночь, тройки сломали равнение, и я успел подумать, что очередь у прилавка занервничала.
В окно ударили. Створка распахнулась от удара с той стороны, по кабинету пошёл ночной холод, и на подоконник, ломая инерцию единственным крылом, вывалился Ворон. Перебитое крыло держалось вдоль тела криво, каждое движение он совершал через боль, и садился жёстко, с юзом, насмерть цепляясь когтями за камень.
– Ворон!
– Не ори, лекарь, – проскрипел он, устраивая крыло. – Я не глухой. Раненый, это да.
– Ты должен лежать во втором корпусе.
– Я должен то, что должен, а лежать я никому не должен, – он повернул ко мне круглый глаз. – Твой травматолог собрал мне кости по книжке про кур. Кости срослись, передай ему, пусть гордится. Остальное моё дело. Я третий час хожу над Роем, по верхам, где меня не достать. Слушай, что скажу, повторять сил нет. Высокий им не родня. Рой рядом с ним челядь. Он сильнее любого из нас поодиночке, сильнее Ррыка, сильнее меня целого, а я нынче не целый. Когда твои носильщики пойдут сквозь кольцо, кольцо не пропустит, это война Старейшин. А вот если Высокий шагнёт к зданию, между ним и зданием должен кто-то стоять.
– Старейшины…
– Старейшины будут заняты войском, – отрезал он. – Я сказал, слушай. Периметр здания держу я. Не таращься на крыло, лекарь, я им всё равно не дерусь. Я вижу след в момент, когда он только ложится, и я успею каркнуть. Больше от меня сегодня пользы нет, но эта польза, поверь старой птице, дорого стоит. В тыл не уйду. Разговор окончен.
Он вылетел в открытую вторую створку.
Штаб внизу уже развернулся по-боевому. Грач стоял над своей свежей, ночной калькой, с кольцом Роя, нанесённым по докладам постов, Лена в углу стояла над раскрытым журналом, сверяя что-то своё, Серебряный у пульта читал ленту донесений. Он и задал вопрос, который висел над калькой.
– Одного я не понимаю, Денис Игоревич, и это по моей части, – магистр говорил, не отрываясь от ленты. – Позавчера они легли на шесть наших маршрутов. Все шесть, точно. Сегодня пришли к зданию, откуда эти маршруты начнутся. Расписание операции знали штаб, зона и Государь. Я обязан спросить вслух, где утекает информация.
– Нигде, – Грач даже не поднял головы от кальки. – Я проверял ваше подозрение раньше вас, магистр, этой же ночью, в цифрах. Утечки нет, есть математика. Наши шесть точек выдачи не выбирались, они вычислялись. Госпитали с наибольшей концентрацией больных, узлы, куда стянута жизнь. Программа считает город теми же величинами. Ей не нужен наш план, она решает ту же задачу на тех же данных и приходит к тем же ответам. Мы с ней совпали. А здание она выбрала проще всего, здесь самая плотная концентрация одарённых в городе. Когда сменится планка, это будет самый богатый бутик столицы.
– Утешительно, – сказал Серебряный.
– Это не утешение, это хуже, – Грач наконец поднял голову. – С калькулятором нельзя договориться и калькулятор нельзя обмануть дезинформацией. Его можно только обогнать. У нас фора до рассвета.
– Тогда не тратим её на разговоры, – сказал я. – Готовность бригады?
– Операционная развёрнута, – Серебряный положил ленту. – Телеметрия идет на зону, Тарасов на линии, ругается, что его подняли без предупреждения, из чего я заключаю, что он в форме. Ваш выход, Илья Григорьевич.
У лифтов он меня догнал. Кабина шла откуда-то с верхних этажей, мы стояли вдвоем перед закрытыми дверями, и говорил он вполголоса, только для меня.
– Один вопрос до начала, Илья Григорьевич. Протокол я подписал, рассудок пациентки удержу, это моя часть работы. Вашу я до сих пор не понимаю. Радулову для того же самого потребовался завод, реактор в подвале и много лет наладки. У вас в протоколе значится «прямой вывод», и за этими двумя словами я не вижу инструмента.
– Инструмент перед вами, – сказал я. – Искра выходит в одном случае, если владелец отдаёт её сам. Тело можно вскрыть хоть до позвоночника, наружу не выйдет ничего, вы это знаете лучше меня. У отца добровольной отдачи не было и быть не могло, отсюда машина, которая годами ломала запертую дверь. Анна отдаёт сама. Отданному нужен проводник, совместимый канал. Кровь.
– Ваша.
– Моя. Её защита пропускала меня в худшие дни, вы видели это в Муроме сами, для её силы я свой. Проводимость я тоже знаю не из теории. Когда рвали поводок, я пропустил его разряд через собственную кровь и увёл в землю. Мёртвая сила прошла. Живая пройдёт легче.
– Один раз, аварийным сбросом, под угрозой жизни, – сказал Серебряный. – Сегодня вам предстоит делать это управляемо, долями, несколько часов подряд.
– Для того и бригада. Отпускание идёт волной, донор угасает, волна будет рваться. Лена держит канал ровным и сводит каждую волну в долю. Я вывожу. Фырк принимает долю из моих рук и вручает носильщику, духи держат чужую Искру спокойно, человеку она жжёт ладони. Ваша часть – рассудок. Остальное посчитано, Игнатий Львович, до миллиграммов и до минут.
Кабина пришла, двери разошлись, и Серебряный придержал створку ладонью, не входя.
– Программа покойного Государя сводила линии крови под заданные свойства, – сказал он. – Я читал те же папки, что и вы. Единственный совместимый проводник в Империи получился у этой программы не случайно.
– Знаю. Она растила инструмент для сбора Искры и своего добилась, инструмент собран и сегодня выйдет на рабочую мощность. Одного она не рассчитала, в чьих руках он окажется.
Он убрал ладонь со створки.
– Забирайте пациентку, Илья Григорьевич. Бригада ждёт.
Двери закрылись между нами.
На седьмой этаж я поднялся один. Сестра на посту стояла у окна и смотрела вниз, на площадь, я не стал спрашивать, что она там видит. Дверь палаты была приоткрыта, свет горел.
Анна сидела в кресле одетая, причёсанная, с серым томиком на коленях. По тому, как она обернулась на мой шаг, я понял, что сборы в этом здании этой ночью начались не только у бригады.
– Начинаем сейчас, – сказал я. – Не утром.
– Я слышала беготню, – она кивнула. – И правильно. Чего тянуть.
Она открыла томик, заложила страницу тем же карандашом, что лежал поперёк тетради, и положила книгу на тумбочку, корешком к себе. Потом поднялась из кресла сама, отведя мою протянутую руку. Для той кто собирается покинуть этот мир, она была чересчур спокойна.
– Ну, – сказала она. – Веди, Илья.
Каталку в операционный блок катили двое санитаров, я шёл рядом, и всю дорогу она спокойно смотрела в потолок, на пробегающие лампы. У шлюза операционной санитары сдали её бригаде, четыре пары рук перенесли её на стол одним слитным движением, и на мониторе над столом встал её ритм, семьдесят восемь, ровный.
– Жёстко у вас тут, – сказала Анна, устраивая затылок на подголовнике. – Ну да мне не спать.
Лена у своей стойки развела и свела ладони, последний раз примеряясь к весу, которого ещё не было.
В два сорок операционная закрылась на шлюз, и мир сжался до размеров стола.
Бригада стояла по протоколу. Я у правой руки пациентки, на выводе, на низком табурете, обе ладони на её предплечье, кожа к коже. Лена напротив, у своей стойки, с пустыми ладонями, ей сегодня не полагалось ни одного инструмента.
Серебряный в изголовье, на втором табурете, пальцы у висков Анны, глаза закрыты, он ушёл в свою работу ещё до переклички. Операционная сестра у столика с реанимационной укладкой, Фырк на приставном столике у моего локтя, столбиком, с белыми глазами, связь на трёх носильщиков и приём долей.
Тарасов и Зиновьева смотрели на нас с двух экранов, из зоны и из лаборатории, и кривые Анны шли к ним без задержки.
– Бригада, доклад готовности по кругу, – сказал я.
– Канал возьму с первой волны, – Лена развела ладони.
– Контур держу, – Серебряный не открыл глаз.
– Телеметрия чистая, картинку вижу, – отозвался Тарасов с экрана. – Давление сто тридцать на восемьдесят, ритм семьдесят девять. Работай, командир.
– Измеритель на нуле, шкала выставлена, – доложила Зиновьева.
– Связь стоит, носильщики на местах, – просипел Фырк. – Айла у стены, первая.
Анна лежала с открытыми глазами и слушала эту перекличку, как слушают знакомую музыку.
– Складно у вас, – сказала она. – Начинайте уже, целитель. Ждать хуже всего.
– Начинаем. Первый такт.
Пульс я нашёл подушечками под правой ладонью, семьдесят девять, ровный, слово в слово с монитором. Резать сегодня было нечего, весь мой инструмент уже лежал на её руке, и я в последний раз проверил посадку, правая выше запястья, левая под локтем, по ходу вен.
– Анна. Доля первая. Отпускайте, как договаривались, малым объёмом, я считаю вслух.
– Отпускаю, – сказала она.
Тепло вошло мне в ладони. Оно поднялось по предплечьям, изнутри, глубоко под мышцами, и в локтях я развернул его и повёл обратно, к кистям, на выход. Над моими пальцами собрался янтарный свет, он держался на нитях, уходивших под кожу Анны, волна шла рывками, свет вспухал и опадал, и между разведённых ладоней Лены каждый рывок выравнивался. Я считал вслух, на счёте семь нити истончились и оборвались, и целая, дрожащая доля повисла над моими руками.
– Фырк. Твоя.
Бурундук поднялся на задние лапы и принял свет в передние, прижал к груди, и мех на нём встал весь, до последней шерстинки. По лицу Лены прошло усилие, как у человека, поднявшего полное ведро, и голос у неё оказался ровнее, чем я ждал.
– Канал держу. Плотный… он плотный, Илья, как… – она оборвала себя. – Чисто. Передавайте.
Айла отделилась от стены. Летяга прошла над приставным столиком, приняла свечение у Фырка мягко, перепонками, и ушла с ним сквозь стену.
– Первый такт закрыт, – сказал я. – Давление?
– Сто двадцать восемь на восемьдесят, просела на два пункта, – вёл Тарасов. – Терпимо. Ритм ровный.
– Фон минус одна сорок восьмая резерва, по нижней границе расчёта, – подтвердила Зиновьева. – Идём по плану.
– Второй такт. Анна?
– Слышу, – сказала она. – Занятно выходит, Илья. Всю жизнь из меня это тянули силой, а отдавать самой, оказывается, не больно. Отпускаю.
* * *
Семён стоял в проходе между шестым и седьмым рядом, с гильдейским измерителем в руке, и смотрел на потолок манежа.
Ему сказали ждать первую доставку между тремя и четвертью четвёртого, сектор северный, и он выбрал точку по собственному расчёту, середина манежа, откуда видно оба крыла.
Рядом переминался Коровин с термосом. Зона жила своим ночным гулом, сотни дыханий, писк мониторов вразнобой, и поверх этого гула Семён услышал, как замолкает манеж. Молчание шло полосой, мониторы продолжали пищать, а люди один за другим обрывали разговор и поднимали головы.
Под потолком в перекрестье дежурных прожекторов, висела белка-летяга размером с собаку. Серебристая, с расправленными перепонками, она держала в лапах теплый, янтарный свет, размером с кулак, и свет был виден всем.
– Однако, – сказал Коровин и снял шапочку.
Летяга спикировала до середины высоты, распахнула лапы, и свет пошёл вниз. Опускался он медленно, расходясь на нити, и нити расходились по койкам, к тем, кто лежал ближе, от них дальше, как разбирается вода по сухим бороздам. Семён стоял с поднятым измерителем и смотрел, как стрелка, двенадцать суток жившая у левого упора, пошла вправо. Медленно, на деление, на полтора.
– Фон плюс ноль шесть по шкале, – сказал он в гарнитуру. – Растёт. Подтверждаю рост.
На койках начали садиться. Не все, десяток человек по ближним рядам, но они садились, и женщина с сорванным голосом у прохода спросила соседку, что это было, а соседка ответила, что не знает, и обе смотрели вверх. У дальней стены дежурная сестра плакала, стоя, не прекращая менять флакон.
Тарасов пронёсся мимо по проходу, на ходу бросив Семёну «работает, докладывай в штаб каждые пять минут», и исчез в детской. Там, за стеклом бокса, монитор Ивана держал синус, а на стекле, висели две утки, нарисованные цветным карандашом.
Летяга уже уходила. Она набрала высоту одним махом, скользнула к вентиляционной шахте, и Семён увидел, как от тёмного угла под фермами отделились три плоские тени и беззвучно пошли ей наперерез.
Крикнуть он не успел.
Сквозь крышу манежа, сквозь бетон и фермы, не ломая их, сверху прошёл свет, столб шириной с дорогу, и в столбе Семён увидел птицу. Орёл из звёздного света, с размахом крыльев в половину манежа, прошёл над рядами беззвучно, и три тени, попавшие в его свет, кончились.
Свет погас. Крыша вернулась. Летяга ушла в шахту, и манеж некоторое время молчал, всеми тремя сотнями дыханий.
– Однако, – повторил Коровин и надел шапочку обратно. – Наливай не наливай, а такое чаем не запьёшь.
Семён поднял гарнитуру и обнаружил, что рука у него дрожит. Он подышал, дождался ровного голоса и доложил в штаб по форме, доставка принята, фон растёт, попытка перехвата отбита силами… он запнулся, потому что графы для таких сил в докладах не было, и закончил своими словами, отбита старшими.
Глава 16
К четвертому такту бригада нашла ритм.
Отпускание на счет семь, отрыв доли, доклад Лены, лапы Фырка, и такт закрывался за неполные четыре минуты. Носильщики менялись у стены, Айла, за ней Шипа, за ней Ррык, лев принимал долю у бурундука в зубы, за загривок, как обещал, и уходил сквозь стену. Тарасов вёл цифры ровным речитативом, сто двадцать четыре, сто двадцать, сто восемнадцать, и я слушал этот обратный отсчёт давления, зная, что остановить его нельзя, можно только успеть.
На шестом такте Анна заговорила.
– Холодно, – сказала она в потолок, тем же голосом, каким отпускала доли. – Почему так холодно. Лампу уберите.
– Анна, – позвал я. – Вы в операционной. Я Илья. Идёт шестой такт.
– Шестой, – повторила она и нашла меня взглядом. – Да. Отпускаю, целитель, не отвлекайтесь.
Серебряный в изголовье не шевелился, только под закрытыми веками ходили зрачки, как у спящего. Его работу я видеть не мог, мне доставался результат, её накрывало толчками, и каждый толчок он гасил до шёпота.
Цену было видно и без канала, к шестому такту у него по виску шла испарина, к восьмому из левой ноздри сползла первая тёмная капля. Он снял её костяшкой пальца, не открывая глаз, и вернул руку на место.
На девятом такте она закричала. Глухо, сквозь кокон, как кричат сквозь подушку, и слов в этом крике было два, «не надо» и «больше». Лена вела канал ровно, по её лицу текло, руки не дрожали.
– Чисто, – сказала она.
Шипа сняла долю с лап Фырка и ушла в стену.
– Не надо больше, – сказала Анна тихо, уже словами, и посмотрела на меня. – Это не вам, Илья. Это оттуда. Вы работайте. Отпускаю.
– Десятый такт, – сказал я.
Дальше пошло тяжелее, с обеих сторон стола. Толчки шли чаще, промежутки между ними укорачивались и Серебряный гасил каждый. Фырк на столике сипел, держа связь, и между докладами носильщиков успел выдать единственную за ночь реплику не по делу, наверху, мол, светло как днём, старшие развернулись, и рой в коридоры не суётся.
Рой не совался до без четверти четыре.
Голос дежурного ударил по громкой связи поверх всех кривых, и по этому голосу я понял всё раньше слов.
– Штаб операционной! Внешний периметр прорван на северо-востоке! Рой давит массой, старшие связаны боем на площади! Высокий вошёл в мёртвую зону, идёт к зданию!
* * *
Про штурм наверху капитан Балков узнал по звуку вентиляции.
Ровный гул, тринадцать суток стоявший в колодце фоном, дрогнул, просел на полтона и выправился. Наверху здание перешло на резерв. Балков стоял на нижней галерее, у поста, шесть человек караула по ярусам, двое менталистов на площадке у куба, и порядок в колодце был уставной, свет, посты, доклад каждые четверть часа.
Он поднял трубку прямой линии, доложить о просадке, линия не ответила. Ни гудка, ни треска, мёртвая тишина в мембране, и от этой тишины у него по хребту прошёл знакомый, пограничный озноб. Связь в этом здании не падала ни разу за тринадцать суток.
– Внимание по колодцу, – сказал он в переносную станцию, и станция, слава богу, работала. – Готовность один. Связь с верхом потеряна.
Свет начал гаснуть через минуту. Волнами, сверху вниз, ярус за ярусом, сначала погасли прожекторные грозди под потолком, за ними галерея третьего яруса, второго, и темнота спускалась по колодцу.
Аварийные плафоны взялись тусклым оранжевым. Следом, с тем же интервалом, стал уходить фон, которого Балков не слышал ушами, но чувствовал менталистской костью тринадцать суток: антимагические контуры, слой за слоем, отключались в том же порядке, сверху вниз.
Кто-то шёл к кубу и по дороге выключал за собой всё.
– Куб, доклад, – сказал он.
– Контур куба держится, – отозвался менталист снизу. – Пока держится, командир. Он на автономной линии… – пауза вышла короткая. – Всё. Упал.
Балков спустился на площадку, бегом, через две ступени. Стеклянный куб стоял тёмный, без зеленоватой глубины, обычное толстое стекло, и давление, тринадцать суток ломившее зубы, ушло. Внутри, у самой мембраны, стоял Радулов. Руки за спиной, лицом к лифту, и стоял он так, как стоят на перроне при подходе поезда, который не опаздывает.
Он ждал этого с первого дня.
– Оружие к бою, – сказал Балков. – Менталисты, купол на площадку. Огонь по кубу не открывать, стекло наше, оно ещё…
Тени пришли из вентиляции. Из решёток под потолком колодца, из тёмных горловин, беззвучно, три, пять, восемь, чёрные плоские лоскуты, и пошли вниз по спирали, вдоль галерей. Караул открыл огонь, длинными, трассеры прошивали черноту насквозь и уходили в бетон, Балков даже не стал командовать отбой, люди сами видели, что пули этой дряни что снег, он говорил им это ещё перед заводом.
– Менталисты, по целям! Караул, к стене, не мешать!
Первую тень его пара сняла чисто, вспышкой по глазам, вторую тоже. На третьей Балков встал в контур сам, третьим, чёрная перчатка легла на висок привычно, и удар у него вышел не хуже, чем до границы, тень осыпалась, не долетев до площадки. Он успел подумать, что рука, которую он обещал показать лекарю после операции, работает, и что обещание, выходит, остаётся в силе.
Оставшиеся не стали драться. Пять лоскутов разом, со всех сторон, легли на куб, облепили стекло и оно пошло трещинами. Росли они из-под черного сами, без единого удара, ветвясь, и толстое зеленоватое стекло, рассчитанное на магистра, крошилось под ними, как под морозом.
– От куба! – крикнул Балков караулу. – Все от куба, к лифту!
Грань лопнула. Осыпалась внутрь и наружу, водопадом крошки, и в проломе встал Радулов. Он вышел не торопясь, переступив через нижнее ребро, стряхнул с плеча стеклянную пыль и посмотрел на площадку. Тени висели вокруг него полукругом, смирно, как висит свита.
– Капитан, – сказал он. – Уведите людей. Вы мне не нужны.
– Не положено, – сказал Балков.
Удар он нанес сам, всем, что осталось, обоими менталистами в связке и собой на острие, и на короткое время ему показалось, что удар лёг. Радулов качнул головой, коротко, как отгоняют звон в ухе. Ответ Балков не увидел и не услышал. Ответ просто наступил.
Обоих его менталистов положило у стены, разом, без борьбы. Сам он устоял, и даже начал собирать второй удар, и тогда одна из теней прошла сквозь него, насквозь, как проходят через дверной проём.
Холод был последним, что он отметил по-военному точно. Балков осел на колени, завалился на бок, лицом к лифту, и глаза его остались открытыми, спокойными, как у тех шестерых на плащ-палатках, которых он когда-то сам грузил в вертолёт.
Последнее что он увидел, как Радулов прошёл мимо, не ускоряя шага. У тел он не остановился. Он шёл к лестнице, вверх, и тени тянулись за ним по колодцу, гася по дороге последние оранжевые плафоны.
* * *
В операционной погас свет.
Половина мониторов погасла разом, вторая мигнула и удержалась на батареях, под потолком зажглись аварийные плафоны, и в их тусклом свете кривые Анны продолжали идти.
– Телеметрия! – я не поднял головы. – Что у вас?
– Картинка есть, батарейная линия, – голос Тарасова сел от помех. – Давление сто шесть на шестьдесят четыре. Держимся, командир. Что у вас там гаснет?
Ответил не я. Серебряный в изголовье открыл глаза, впервые за два часа, и повернул голову к двери. Слушал он не ушами, это было видно, и то, что он услышал, я прочёл по его лицу раньше всякого доклада. За два года я видел это лицо непроницаемым, усталым, серым. Таким я его не видел никогда.
– Контуры пали до самого низа, – сказал он тихо. – Куб был на нижнем горизонте.
Больше он не объяснял ничего. Он медленно снял пальцы с висков Анны, поднялся с табурета и пошёл к шлюзу, на ходу стягивая перчатки. У двери он обернулся, один раз.
– Работайте, Илья Григорьевич. Что бы ни было за этой дверью, оно будет за ней.
Дверь закрылась. И через три вдоха рухнул кокон.
Анна закричала в полный голос. Так кричат из-под завала.
– Холодно! Холодно, уберите лампу! Не надо больше, я всё… я же всё отдаю, вы посмотрите на приборы, я отдаю! Будьте любезны… он говорит «будьте любезны»! Не смейте говорить «будьте любезны»!
– Давление сто на шестьдесят, падает! – Тарасов сквозь помехи. – Пульс сто двадцать! Командир, держи её, точки не пройдены, слышишь, не пройдены!
Я держал. Ладони мои остались на месте, посадку я не сместил ни на палец, и вывод я не остановил. Такт шёл, доля поднималась через мои ладони, дрожа в такт её крику, и последний пункт протокола, написанный её словами, стоял у меня перед глазами.
– Мальчик, – она уже не кричала, она говорила быстро, взахлёб, глядя сквозь потолок. – Там мальчик, маленький, вон там, у стены, почему у него нет лица? Отдайте ему лицо, слышите, вы! Заберите что хотите, лампу заберите, меня заберите, отдайте ему…
Лена стояла напротив, не выпуская канала. По её щекам текло, не переставая, она не вытирала, потому что руки были заняты, и когда она сказала «чисто», голос у неё не дрогнул. Ррык забрал долю и ушёл сквозь стену, и мне показалось, что лев нёс её осторожнее всех прежних.
– Следующий такт, – сказал я. – Анна. Отпускайте.
Она услышала. Сквозь подвал, сквозь лампу, сквозь много лет, команду она услышала, и на некоторое время её взгляд собрался, нашёл меня над столом.
– Отпускаю, – выговорила она. – Работай. Не смей останавливаться, я тебя знаю.
И снова ушла туда, под лампу.
Дальше я работал так, как не работал никогда. Руки вели такт, счёт вслух, доля, «чисто», передача, а она кричала про подвал, про счёт на стене, до которого не дотянуться, про вежливого человека, и каждый её крик я укладывал туда же, куда всю ночь укладывал цифры Тарасова, в работу. После. Всё после.
– Командир… – голос Тарасова пробился сквозь помехи, и по этому голосу я понял всё до слов. – Ресурс на исходе. По измерителю остались последние доли.
* * *
Коридор перед кабинетом Государя Серебряный выбрал сам, ещё на лестнице, на ходу, тем же расчетом, каким выбирал точки все тридцать лет службы. Прямой, сорок метров, без ниш и боковых дверей, ковровая дорожка глушит шаг, единственная люстра в дальнем конце. Здесь негде обойти и не за что спрятаться, а прятаться он и не собирался.
Он встал посередине, снял с запястья треснувший артефакт связи и убрал в карман, чтобы не мешал. Руки после двух часов на контуре подрагивали, он сцепил их за спиной.
Охрану с этажа он снял своим приказом ещё из операционной, через дежурного, все наличные менталисты держали больничное крыло, и менять этот приказ он не стал. Против того, кто поднимался сейчас по лестнице, число не значило ничего, число значило только счёт потерь.
Радулов вышел из полумрака дальнего конца, из-за поворота, и остановился в десяти шагах. Серая арестантская роба сидела на нём, как сидит на иных костюм, тени с ним не пришли, он оставил их внизу, и Серебряный отметил это со странным, неуместным уважением. На разговор этот человек шёл один.
– Магистр, – сказал Радулов. – Отойдите. Моё дело к вам не относится.
– Знаю, – спокойно сказал Серебряный. – Потому и стою здесь.
Радулов посмотрел на него внимательнее, тем самым взглядом, каким читают документ.
– Вы пусты, Игнатий. Вы двое суток не спали и два часа держали чужой рассудок на весу, я слышу это по вашему контуру, он звенит, как перетянутая струна. Вы проиграете этот бой до первого удара, и вы это знаете лучше меня. Зачем?
– Затем, что таков порядок, – сказал Серебряный. – Между вами и этой дверью положено стоять мне. Я стою.
Больше слов не было. Двое стояли на ковровой дорожке друг напротив друга, без единого жеста, и человеку со стороны коридор показался бы мирным, беседа окончена, господа расходятся.
Воздух между ними задрожал. Мелко, как дрожит он над раскаленным асфальтом, люстра в дальнем конце мигнула, по стёклам портретов вдоль стен прошёл тонкий звон.
Серебряный держал. Он держал восемь секунд, и эти секунды были лучшей работой за тридцать лет его службы, он знал это точно, потому что видел по чужому лицу, Радулов перестал читать и начал работать.
На девятой секунде струна лопнула.
Боли не было. Он обнаружил себя на полу, щекой в ворсе ковровой дорожки, и в собственном теле, от шеи и ниже, стояла полная тишина. Сознание ему оставили, и Серебряный оценил расчёт, выключили его ровно настолько, насколько требовалось, ни на милиметр глубже.
Радулов задержался у его лица, Серебряный видел только арестантские ботинки в шаге от глаз.
– Порядок соблюден, магистр, – произнёс он сверху, без насмешки. – Вы стояли.
* * *
– Последняя доля, – сказала Зиновьева тихо. – По измерителю остаток на дне шкалы. Илья Григорьевич, это всё.
Анна уже не кричала. Последние три такта она лежала тихо, с открытыми глазами, и губы её двигались, считая, я видел этот счёт, один, два, три, тот самый, со стены, до которой было не дотянуться. Давление стояло на нижней точке невозврата, вплотную к черте, и черту не переходило.
– Анна, – позвал я. – Последняя. Отпускайте.
Счёт на губах остановился. Она перевела глаза с потолка на меня, и взгляд был ясный, до самого дна.
– Отпускаю, – сказала она.
Последняя доля шла через меня медленно, тяжелее всех прежних, свет её был глуше, гуще, янтарь на самом дне банки, и тянулась она долго. Лена довела её до отрыва не с первого счёта.
Руки биокинетика дрожали, из носа у неё шла кровь, и тёмные дорожки засохли на подбородке и на запястьях, там, где она стирала их, не разнимая ладоней.
– Чисто, – прошептала она.
Айла сошла со стены, забрала у Фырка последний свет и унесла сквозь бетон.
Монитор дал ровный звук. Без срыва, без агонии на кривой, линия просто выпрямилась, как выпрямляется натянутая нить, когда её отпускают с одного конца. Я стоял над столом и смотрел на эту прямую, руки мои были опущены, впервые за ночь им нечего было держать.
