Текст книги "Лекарь Империи 22 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Голос отзвучал, и следом по черепу прокатилось дробное, мерзкое хихиканье. Источника у него не было, оно сидело прямо под костью, у каждого из нас разом. Я видел это по лицам, Шаповалов у стойки сморщился и без всякого толку зажал уши ладонями.

Я оттолкнулся от стены и встал. Ноги держали скверно, в ушах звенело, но стоять я мог, значит мог и работать. В трёх шагах от меня на кровати лежала моя пациентка, под погасшими, в паутине трещин мониторами, я не знал про неё сейчас ровно ничего, ни пульса, ни давления, ни сатурации, ни даже того, она ли это вообще.

Для лекаря нет положения хуже, чем тело, до которого не дотянуться. Каждая минута без контроля над больным после такого удара могла оказаться последней, фибрилляция, остановка дыхания, тромб, что угодно, и я бы даже не узнал об этом, пока не стало бы поздно вмешиваться. Грудная клетка под одеялом поднималась и опадала ровно, это я видел через всю комнату, и пока что держался за одну эту ниточку.

Серебряный поднимался у двери, цепляясь за косяк. Кровь из носа он так и не вытер, она засохла тёмной дорожкой по губе.

– К ней, – выговорил он. – Надо к ней, пока она не собралась с силами.

Мы двинулись к кровати с двух сторон, врозь, чтобы разделить её внимание. Я успел сделать два шага.

На третьем меня встретила преграда. Воздух впереди уплотнился, спружинил и мягко отшвырнул меня назад. Серебряного откинуло так же. Мы оба отлетели туда, откуда шагнули, к стенам.

Хихиканье стало громче.

«Куда собрались?» – голос звучал лениво и сыто, без всякой спешки. – «Я же предупредила. К этому телу не подходите. Оно теперь моё, я только-только в нём освоилась, тёплое и удобное, как нагретая постель».

– Анна, – сказал я в пустоту, не зная толком, к кому обращаюсь. – Анна, вы меня слышите? Вы в больнице, в Муроме. Вам ничего не угрожает, мы вас лечим.

«Анна», – повторил голос и снова засмеялся. «А ты упрямый, сынок. У тебя её глаза, такие же упрямые. Жаль будет, если придётся их прикрыть. Но я прикрою, если станешь мешать».

У меня по спине прошёл холод. Эта тварь смотрела на меня глазами моей матери, звала меня сыном, и в голосе не было ни единой капли того тепла, с каким меня могла бы она звать.

Фырк на моём плече вжался в воротник так, что коготки прошли сквозь ткань. Впервые на моей памяти у него не нашлось ни одной шутки. Он зашептал мне в самое ухо, торопливо и испуганно:

– Двуногий, это не она. Слышишь? Я тут три дня у её изголовья сижу, я её запах наизусть выучил. Так вот сверху пахнет чужим. А она сама где-то под низом, тихо-тихо. Это поверху чужак расселся.

Я не успел переспросить. Ррык стоял над кроватью с опущенной башкой, шерсть дыбом, и молчал, и этот молчащий лев напугал меня сильнее любого рыка. Айла прилипла к карнизу серебристым комком и не шевелилась.

– Назад, – Серебряный мотнул головой в сторону двери. – Здесь мы её только злим. Балков!

В дверях возник Балков. Старший его опергруппы. За плечом у Балкова маячили ещё двое менталистов помоложе.

– Купол на бокс, – бросил Серебряный. – Глухой, наружный. Держать, пока не сниму команду.

Балков молча повёл рукой. Его люди встали по сторонам двери и проём затянуло знакомой мутной голубизной, теперь снаружи, отрезая кровать с тем, что на ней лежало, от коридора. Хихиканье в голове сразу сделалось глуше, будто кто-то прикрыл дверь в комнату, где работает радио.

Мы отступили в предбоксник. Шаповалов привалился к стене, он был серый и тяжело дышал.

– Это не она, – сказал он. И повторил упрямо, для себя: – Илья, это не она. Я Аню знаю. Тихая была, добрая, мухи не обидит. Так говорить, как сейчас, она не умела никогда. Это чужие слова и голос чужой.

– Я знаю, – сказал я. – Похоже на отходняк. Десять лет под глушилкой, операция, наркоз. Мозг всплывает рывками, путается, бредит, не понимает, где он и какой нынче год. После долгой комы такое сплошь и рядом. Вы же знаете, что люди после месяца под аппаратом могут сутками нести околесицу и шарахаться от собственных детей.

– Бывает, – Шаповалов отнял от стены спину, потёр лицо ладонью. – Только не такое, Илюша. Бред об стену взрослых мужиков не швыряет и мониторы не жжёт.

– Значит, к простому отходняку прибавилась её Искра, которой не на что опереться, кроме голого инстинкта, – я говорил и сам выкладывал картину. – Сознание спит и телом не управляет. Силой, выходит, тоже никто не управляет. Надо вернуть ей сознание по-настоящему, до самого конца. Пока хозяйка не проснётся и не возьмёт вожжи, тело будет делать что вздумается, а вздумалось ему одно, чтобы его не трогали.

– Приводить в чувства? – Серебряный обернулся от купола, и смотрел он на меня как на тяжелобольного. – Вы предлагаете снять с заряженного ствола последний предохранитель. Нет, всё наоборот. Топить её глубже, утроить седацию, добавить барбитураты, бензодиазепины, всё, что найдётся в этих стенах, и держать под, пока она не провалится в сон без снов и силы. Запереть наглухо и дождаться гасителей из Москвы. И ещё одно, чего вы пока не знаете. Тот выброс, что мы приняли за штурм, засекли не одни мои операторы. Такой столб Искры читается за сотню вёрст. К утру сюда потянутся все, кто умеет смотреть на небо, и Радулов из них не последний. Чем дольше она открыта, тем дальше слышно. Я не дам ей кричать на всю округу до рассвета.

– А до Москвы сколько лёту? – спросил Шаповалов. – Три часа? Четыре? Вы намерены полночи держать в барбитуратной коме конвертер, который пробивает ваши купола за минуту. И не забудьте, магистр, что за этой стенкой ещё много больных. Если тут рванёт, их размажет первыми, они даже проснуться не успеют.

– Тем более что глубже мы уже пробовали, – я кивнул на купол за спиной. – Всякий раз, когда мы её зажимаем, она бьёт сильнее прежнего. Я не топлю пациента до смерти из страха перед ним. Их всех можно вытащить. И её тоже.

– Вашей веры в медицину, Разумовский, хватило бы на три прихода, – устало сказал Серебряный, прикрывая глаза. – Жаль только, что ствол мозга в неё не верит. Но решать вам, она ваша мать, не моя. Я лишь говорю, чем это пахнет.

– Илья, мы здесь!

Голос Семёна. Я обернулся. По коридору реанимации к нам почти бежали мои. Семён впереди, за ним Зиновьева с Тарасовым, и последней, чуть отстав, Лена. Грач остался держать Центр, как я и велел, и это было едва ли не единственным правильным во всей этой ночи.

Я смотрел на них, на родные осунувшиеся лица, и понимал простую и горькую вещь. Против того, что засело за куполом, мои не годились. Целители, хирурги, диагносты, лучшие руки губернии, мы умели чинить плоть, латать сосуды, выгонять заразу из крови. А там, в боксе, шла война в той плоскости, куда никто из нас не мог даже заглянуть, не то что ударить в ответ.

– Прибыли! Отлично! – хищно улыбнулся Серебряный. – Один из вас как раз может пригодится, – сказал он, будто подслушал мои мысли. Смотрел он уже не на меня. Он смотрел на Лену. – Если хотите вытащить мать живой, мне нужна она.

– Нет, – я шагнул, заслоняя Лену плечом. – Что бы вам ни понадобилось, ответ нет. Я не подвожу своих под удар, рассчитанный на магистра-менталиста. Ищите другой способ.

– Другого способа нет. И предупреждаю сразу, при всех, чтобы потом не вышло недомолвок, – Серебряный не отвёл взгляда. – То, что я предлагаю, опасно. Для неё опасно, не для вас. Я бы и сам без неё обошёлся, будь у меня выбор, но его у меня нет.

– Я сделаю, – голос у Лены дрогнул на первом же слове. Она сглотнула и повторила громче, так, чтобы услышали все:

– Я сделаю всё, что нужно.

– Лена, нет, – Семён встал рядом с ней, вполоборота, будто хотел загородить собой. – Ты не обязана. Илья прав, это не наша работа. Пусть Канцелярия сама возится со своими чудовищами, у них на это есть обученные люди и приказы.

– А чья это работа, Сёма? – она перевела взгляд с него на меня, и в глазах у неё стоял открытый, честный страх, без всякой попытки его спрятать. – Если там, за стеклом, человек, которого ещё можно спасти, и спасти его могу одна только я, то это и есть моя работа. Я не отойду в сторонку и не стану потом всю жизнь себе это припоминать. Я буду действовать.

В предбокснике стало тихо. Тарасов, который полгода Лену задирал, то втихую оберегал, отвёл глаза. Зиновьева подошла и крепко взяла её за плечо.

– Лена. Что бы там ни случилось, мы рядом. Все мы. Слышишь меня?

Лена кивнула. Ей было страшно по-настоящему, я видел это по сжатым кулакам, которыми она держала собственные пальцы, чтобы те не дрожали. Она перевела дыхание и шагнула вперёд, к Серебряному, переступив через этот страх.

– Что нужно делать?

– В этом боксе сейчас сила, – Серебряный заговорил с ней, негромко и деловито. – Большая и дикая, ничем не обузданная. Она оседлала разум хозяйки и через него правит телом. А должно быть наоборот, разум сверху, сила под ним, на привязи. Моя задача, продавить её обратно вглубь и вернуть управление хозяйке. Менталист здесь я, всю работу делаю я сам, своей головой. От вас нужно одно. Усиление. Вы антенна, через которую я дотянусь туда, куда своей мощью не достаю. Канал.

– Канал, – повторила Лена тихо.

– Канал может перегореть, – сказал он ровно, не смягчая ни слова. – Если вы потеряете сознание и связь оборвётся на середине, отдачей ударит по нам обоим. По вам сильнее, чем по мне. Врать, что это безопасно, я не стану, вы не девочка.

– Я поняла.

Серебряный повернулся к нам с Шаповаловым.

– А вы двое стоите со шприцами наготове, у самой кровати. В ту секунду, когда я продавлю силу вниз и дам команду, вы возвращаете ей сознание. Не раньше и не позже. Промедлите, она перехватит управление назад, и второго захода у нас не выйдет. На второй не хватит ни моих сил, ни вот её.

– Ты понимаешь, кого мы будим? – Шаповалов смотрел на меня, и голос у него сел. – Человека на третьи сутки после операции на стволе мозга. Без седации, на голом адреналине, неизвестно с чем в голове. Это нам даст отёк, гипертонический криз, остановку сердца, выбирай любое из трёх. Мы её таким пробуждением запросто уложим в могилу.

– Либо так, либо я топлю её в барбитуратах до Рождества и молюсь, чтобы дозы хватило, – отрезал Серебряный. – Риск везде, куда ни ступи. Выбирайте, который вам милее.

Я посмотрел на купол, за которым плавился воздух. На Лену, держащую себя за собственные пальцы. На Шаповалова, который знал эту женщину и боялся за неё, как за родную. И сделал тот выбор, который делал уже сотню раз за свою жизнь, в пользу того, что оставляет человеку шанс открыть глаза.

– Будим, – сказал я.

Лена поймала мой взгляд и через силу, улыбнулась, мол, всё будет хорошо. Я кивнул ей в ответ, большего между нами не понадобилось.

Дальше всё встало на места быстро, без лишних слов.

Шаповалов сунул мне в руку шприц с атропином, второй взял себе. Мониторы молчали, и пульс я собирался ловить пальцами на сонной, по-старинке, на глаз и на ощупь. Балков с двумя менталистами встал у входа, на подстраховке, готовый по слову Серебряного снять купол и тут же поставить заново. Семён увёл Зиновьеву и Тарасова на шаг назад, к стене, и я был этому рад, лишним телам в этой комнате делать было нечего.

Серебряный встал у самого купола, лицом к кровати. Лену поставил рядом, чуть позади себя, взял за руку, переплёл пальцы, крепко, как держат то, что боятся упустить. Свободной ладонью он показал Балкову, давай.

Купол сняли.

И комнату повело.

Пол ушёл из-под ног, стёкла в перегородке завизжали, с потолка посыпалась крошка побелки. Я успел упереться плечом в стену и устоял. Хихиканье вернулось в череп с удвоенной силой, и в нём прорезалась злость.

«Не лезьте», – голос больше не ленился. «Я предупреждала вас по-доброму. Один раз».

Серебряный пошёл вперёд. Телом он стоял на месте, упёршись ногами в ходящий ходуном пол, а шёл туда, внутрь, куда мне за ним было не ступить. Я видел только, как каменеет его лицо и как по виску ползёт капля пота. Лена закрыла глаза. Пальцы их сцепленных рук побелели.

– Холодно, – проговорила Лена, не открывая глаз, чуть отстранённым голосом. – Очень холодно там, где она. Мы идём напролом. Она сильная, страшно сильная, держит весь периметр разом… Гоним её внутрь. Теснее. Гоним.

Голос в голове закричал. Слов в этом крике не было, одна голая ярость, и от неё у Шаповалова потекла кровь из носа, а Зиновьева у стены охнула и схватилась за виски. Я стоял у кровати, в полушаге от Анны, сквозь которую всё это било, держал шприц наготове и ждал команды. Это ожидание оказалось худшей работой, какая мне выпадала за всю жизнь, стоять столбом и ждать, пока другие воюют за твою мать, а ты не можешь ничего, кроме как не выронить иглу.

Бокс тряхнуло так, что с потолка сорвало плафон, и он разлетелся вдребезги у самых моих ног. Где-то за стенкой, в общем зале реанимации, надрывно запищал монитор соседнего больного, за ним другой. Тряска шла волнами по всему отделению, и я знал, что в палатах сейчас просыпаются, скатываются с коек тяжёлые люди, которым нельзя вставать и волноваться.

– Она вырывается! – Лена качнулась, и Серебряный перехватил её руку крепче. – Сильнее давит, не пускает нас глубже… держит верх… Я её теряю!

– Не теряешь, – Серебряный говорил сквозь зубы, не открывая глаз. – Дыши. Веди меня дальше. Ещё немного.

Лена повела его дальше. Лицо её заострилось, осунулось за одну минуту.

– Глубже… она огрызается и хочет нас стряхнуть… держим… – выговаривала Лена через силу, рывками. – Ой, как держит. Цепляется за всё, до чего дотянется, за любой страх и любую боль. Грязно дерётся.

За стенкой кто-то закричал, проснувшийся, испуганный тряской, звоном стекла и чужими голосами в ночи. Затопали шаги дежурной смены по коридору. Мир за стенами этого бокса жил своей перепуганной жизнью, а мы вчетвером тонули в том, чего тот мир не видел и понять бы не смог.

– Лену надо вытаскивать! – Семён рванулся было от стены, но Тарасов поймал его за плечо и удержал. – Глеб, пусти! У неё кровь сейчас пойдёт!

– Стой, – глухо сказал Тарасов. – Оборвёшь связь, убьёшь обоих. Она сама велела не лезть.

Лена держалась. Колени подломились на миг, она было осела, но Серебряный вздёрнул её за руку, она выпрямилась, бледная как полотно, с двумя дорожками крови от ноздрей до подбородка.

– Я в порядке, – выдохнула она, и было слышно, что это неправда. – Идём дальше. Я с вами. Веду.

«Упрямые», – прошелестело в черепе, уже без смеха, с одной холодной злобой. «Все вы тут упрямые. Ну так слушай, сынок. Загоните меня в угол, я уйду. А тело твоей матери останется лежать пустым, как сброшенная кожа. Подумай хорошенько, чего ты добьёшься».

Я знал эту песню. Загнанный зверь всегда грозится спалить нору, лишь бы выторговать себе щель наружу. Я стиснул шприц и не сдвинулся.

– Не слушайте её, – выдохнула Лена, будто поймала разом и голос, и мою мысль. – Она боится. Впервые за всё время боится по-настоящему. Мы её дожимаем – Мы близко, – Лена сглотнула кровь, поморщилась. – Приготовьтесь. Уже скоро.

Я перехватил шприц поудобнее, нащупал большим пальцем поршень. Шаповалов встал с другой стороны кровати, зеркально мне, прижав салфетку к собственному носу и не сводя глаз с лица Анны.

Серебряный сделал ещё одно невидимое усилие, и я увидел, чего оно ему стоило. На его шее вздулись жилы, рубашка на спине промокла насквозь, между лопаток темнело пятно. Воздух перед кроватью качнулся и подался, плотный поток, что бил из тела, на миг прогнулся внутрь, и Серебряный с Леной, не сдвинувшись с места телами, ввалились куда-то глубже. Лена заговорила быстрее.

– Мы вошли. Прорываемся. Я её вижу, она вся как костёр на ветру, мы её обкладываем, теснее, теснее… – она запнулась. – Ого.

Тихое, изумлённое слово вырвалось у неё само, и от него все в комнате замерли.

Лена молчала. Лицо её под закрытыми веками застыло.

– Что там? – я подался к ней через кровать. – Лена, говори. Что ты видишь? Говори, не молчи!

– Этот голос… – она выговаривала медленно, словно не доверяла собственным словам. – Эта сила наверху, которая нас держит, – это не Искра Анны. Совсем не она. Это что-то другое, чужое. А Искра Анны… она глубже. Гораздо глубже, под всем этим, на самом дне, – голос у Лены сорвался на изумлённый шёпот. – Вот она. Я её вижу. Вот она!

Серебряный, не открывая глаз, молчал. Он только сделал ещё один шаг вперёд, туда, вглубь, и его лицо перекосило от натуги.

– Я не понимаю, – Шаповалов переводил взгляд с Лены на меня. – Что значит не её? Чья тогда?

Я не ответил, потому что не понимал сам. Я смотрел на спокойное, спящее лицо матери, под которым шла невидимая война на два фронта, и впервые за всю эту ночь не имел даже догадки, с чем мы воюем.

– Она сражается, – выдохнула Лена. – Искра Анны. Она поднимается со дна и пытается погасить ту, верхнюю, которая нас всех держит и водит за нос. Анна на нас не нападала, понимаете? Она всё это время билась сама, против того, что в ней засело, а мы приняли удары на свой счёт. И сейчас она рвётся наружу изо всех сил. Только верхнее сильное, оно не пускает, давит её обратно вниз…

Лена задохнулась, мотнула головой, и капля крови сорвалась с её подбородка на линолеум.

– Серебряный давит сверху, Анна снизу, мы зажали ту, среднюю, с двух сторон, – частила она. – Зажали! Ещё немного, ещё чуть-чуть, она истончается…

– Стой, – прохрипел Серебряный сквозь стиснутые зубы, и это были первые его слова за всю битву. – На месте. Стой!

Он издал короткий хриплый звук, последнее усилие. Пол под нами загудел в последний раз, на самой высокой, нестерпимой ноте, и стёкла в перегородке лопнули окончательно, осыпавшись на линолеум.

– Сейчас! – закричала Лена. – Илья, сейчас!

Я не думал. Рука сделала всё сама, как делала тысячу раз. Я поймал пальцами порт катетера на предплечье Анны и вогнал поршень до упора, отправляя атропин в вену.

И всё стихло.

Разом, будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Ушёл гул, ушло давление, ушло хихиканье из черепа. Воздух над кроватью улёгся и снова стал просто воздухом. Серебряный пошатнулся и едва успел подхватить оседающую на пол Лену. Зиновьева с Семёном кинулись к ней, подхватили, опустили на пол бережно, и Зиновьева тут же зажала ей нос платком. Лена дышала, и это было сейчас главное. В наступившей тишине я слышал только стук собственного сердца да тихий, обыкновенный, человеческий вздох с кровати.

Анна пошевелилась. Веки её дрогнули и поднялись. И мать посмотрела прямо на меня. Посмотрела и не сказала ни слова.

Я оказался у кровати в один шаг. Лекарь во мне отодвинул сына в сторону, потому что сын сейчас был бесполезен, а лекарь мог хоть что-то делать руками.

Зрачки. Я посветил ей фонариком в оба глаза, они сузились одинаково. Реакция на свет есть. Я повёл пальцем перед её лицом, вправо и влево и взгляд пошёл за пальцем, плавно, без рывков.

Следит. Взял её ладонь, попросил сжать, и пальцы слабо, но послушно обхватили мои, с обеих сторон одинаково. Надавил на ногтевое ложе, отдёрнула руку. Чувствительность в порядке.

Пульс я нашёл на запястье. Шестьдесят шесть, ровный, наполненный, атропин своё отработал. Дыхание спокойное, грудная клетка ходит свободно. Кожа тёплая, в меру влажная. По всему, что я мог пощупать и разглядеть без приборов, передо мной лежал живой человек с работающим мозгом.

И этот человек молчал. Смотрел на меня в упор и в глазах не было ни узнавания, ни испуга. Чистый, пустой взгляд новорождённого, который ещё не научился собирать мир в единую картинку.

– Не жди от неё сейчас разговоров, – Шаповалов подошёл и тяжело оперся о спинку кровати, сам едва держась на ногах. – Кора только-только включилась после трёх суток наркоза и после вот этого всего. Сознание есть, а соображение разом не вернётся. Это часы, дни, иногда недели. Она как аппарат, который загрузился, но ни одной программы ещё не открыл. Дай ей время, не дёргай.

Серебряный сидел на полу там, где осел, привалившись спиной к разбитой стойке. Лицо у него было пепельное, под глазами набрякли мешки, которых час назад не водилось, и подниматься он не пытался. Балков присел рядом на корточки, тихо о чём-то спросил, и магистр едва заметно качнул головой.

– Уведите его, – сказал я. – Ему лежать надо, а не геройствовать. И воды дайте.

Балков с одним из менталистов подняли Серебряного под руки. Он не сопротивлялся, и это пугало меня сильнее всего, что я о нём знал, – Серебряный, который позволяет себя вести под локотки. У двери он всё-таки задержался, повернул ко мне серое лицо.

– Я загнал её обратно, Разумовский, – проговорил он. – Но не знаю надолго ли и что именно я загнал. Когда ваша мать заговорит, а она заговорит, спросите её первым делом, что в ней сидело. И будьте добры, поделитесь со мной.

Его увели.

Лену уводила команда. Семён вёл её, обняв за плечи, почти неся на себе, Зиновьева поддерживала с другой стороны. Лена переставляла ноги сама, но смотрела в пол, и была белее простыни, с бурыми разводами под носом.

– В Центр её, – сказал я им вслед. – Уложите, тёплое питьё, давление померяйте. Глаз не спускать. Поплывёт, сразу за мной.

– Сделаем, Илья Григорьевич, – отозвалась Зиновьева.

Тарасов молча подобрал с пола сорванную кем-то капельницу, поставил стойку на колёса и откатил к стене, освобождая проход. Они ушли.

Мы остались втроём. Я, Шаповалов и женщина на кровати, которая смотрела в потолок и молчала. Фырк перебрался с моего плеча на тумбочку и сидел там нахохлившись. Ррык улёгся у двери, Айла вернулась на карниз.

Шаповалов опустился на тот самый табурет и долго смотрел на Анну.

– Что это было, Илья? – спросил он наконец.

– Не знаю. Я думаю, – сказал я и принялся думать вслух, потому что молча думать у меня в эту ночь уже не получалось. – Смотрите, что выходит. Десять лет назад её организм перерабатывал Искру, как никто во всей Империи. Радулову нужна была эта сила, он пришёл за ней. Только выкачать конвертер просто так нельзя. Сперва его надо обесточить. Запереть.

– Кристалл, – сказал Шаповалов.

– Кристалл, это пробка, замок на двери, – я качал головой, складывая мысль. – А я думаю, он поставил ещё и сторожа. Что-то поверх её Искры, какую-то защиту, чтобы никто чужой не добрался до сердцевины и не снял сливки вперёд него. Мы вынули замок, разбудили дом и сторож проснулся вместе с домом. Принял нас за воров. И стал гнать.

Шаповалов медленно кивнул.

– С этого упыря станется, – сказал он глухо. – Он Орлову в голову гадость подсадил так, что мы целый год причину искали. Поставить на собственную добычу замок, да ещё с собакой, это как раз в его духе.

* * *

В ординаторской Диагностического центра было тесно и непривычно тихо.

Лену усадили в кресло, накрыли пледом, сунули в руки кружку сладкого чая. Она держала кружку обеими ладонями, грела о неё пальцы и упрямо выпрямляла спину всякий раз, как та норовила согнуться.

– Я в порядке, – повторила она в третий раз. – Правда. Голова немного кружится. Сейчас пройдёт.

Никто ей не верил, но и спорить никто не лез. Зиновьева пристроилась рядом на подлокотнике и краем глаза следила, не побелеет ли Лена снова, не поведёт ли её вбок.

Тарасов стоял у окна, скрестив руки, и смотрел в чёрное стекло, за которым угадывался двор и редкие фонари.

– Одного не пойму, – сказал он, не оборачиваясь. – Серебряный, магистр, верхушка Канцелярии, половина Империи под ним на цыпочках ходит. А он сегодня чуть не плакал и просил помощи у нашей Лены, у ординатора из губернской больницы. Это что же за тварь такая в той палате, если её и он испугался.

– Тварь, которую Илья Григорьевич всё равно собрался вылечить, – сказала Зиновьева. – Вместе с хозяйкой. Ты же его знаешь. Для него там не тварь, для него там пациент с осложнением.

– Вот именно, – негромко сказал Семён.

Он сидел в углу, отдельно от всех, и крутил в пальцах колпачок от ручки. Все обернулись к нему.

– Что именно, Сём? – спросила Зиновьева.

– А то, что для него всегда пациент. Кто угодно, – Семён поднял голову. – Маньяк, который резал людей по всей губернии. Дух, который однажды чуть его самого не убил. Для Ильи Григорьевича они все одинаково, те, кого надо спасти. Без разбора. И я вам так скажу. Я давно думаю, что это не доблесть. Это диагноз.

В ординаторской стало совсем тихо. Лена медленно повернула к нему голову.

– Ты соображаешь, что говоришь? – спросила она.

– Соображаю, – Семён не отвёл глаз, хотя ему было явно не по себе. – Я не в обиду. Я о здоровье говорю. Когда человек кидается спасать всех подряд, не разбирая, ценой себя и всех вокруг, это не норма, это похоже на одержимость. Такое не лечат уговорами, такое обследуют. Будь моя воля, я бы показал его хорошему специалисту.

– Глупости, – Тарасов отвернулся от окна. – Сёма, ты устал и несёшь чушь. Илья, лучший лекарь, какого мы видели в жизни. Если каждого хорошего лекаря гонять на обследование за одержимость, в больницах работать будет некому.

– Не вяжется, – поддержала Зиновьева. – Одно дело упрямство, другое болезнь. Не путай.

– А по-моему, теория рабочая.

Голос был спокойный, и шёл он от стола в дальнем углу, где всё это время сидел Грач, сидел так тихо, что про него успели забыть. Он отложил телефон и обвёл ординаторскую своими внимательными глазами.

– Я не говорю, что Семён прав, – сказал Грач. – Я говорю, что это нельзя сбрасывать со счетов. Поведение, которое раз за разом подставляет под удар самого человека, команду и посторонних, это симптом, нравится нам слово или нет. А проверить недолго. Сканирование мозга, пара тестов. Если чисто, мы выдохнем и забудем. Не чисто, поможем ему, пока он не угробил себя и кого-нибудь рядом. Что плохого в том, чтобы просто заглянуть Илье в голову?

Что-то в этой гладкой, разумной речи было настолько не так, что Зиновьева поёжилась, сама не поняв почему.

– Чушь, – Лена со стуком отставила кружку на стол. – Полная, конченная чушь. Заглянуть ему в голову. Вы себя со стороны слышите? Человек сегодня на наших глазах вытащил мать с того света, а вы собрались обследовать его на одержимость, будто это он больной.

– Лена, тише, тебе нельзя волноваться… – начала Зиновьева.

– Можно! – Лена оттолкнула плед и резко поднялась из кресла. – Я не дам вам…

Договорить она не успела. Кровь отлила от её лица разом, добела, глаза закатились, и она сложилась на пол, а подхватить её никто не успел.

– Лена!

Все кинулись к ней.

* * *

Шаповалов ушел к своему больному по вызову, бросив на ходу «не отходить от матери». Так я и остался с нею один, если не считать троих, которые людьми не были.

Я ещё раз обошёл её с осмотром, по кругу. Пульс ровный. Дыхание ровное. Зрачки живые. Всё то же, всё хорошо, и всё так же пусто в глазах. Я подоткнул ей сползшее одеяло, проверил катетер, поправил подушку, делая всё то мелкое и бессмысленное, что делают руки лекаря, когда крупного сделать уже нечего.

Фырк следил за мной с тумбочки.

– Скажите мне правду, – я понизил голос, хотя подслушивать нас было некому. – Там, в драке. Это был Радулов? Его рука, его работа?

Фырк дёрнул ушами и ответил без всякого ёрничества:

– Нет, двуногий. Радулова я видел. Я у Демидова в клетке сидел, я их силу до самой смерти не забуду, как пахнет. Тут пахло не им. Совсем не им.

– Я тоже его не учуял, – пророкотал от двери Ррык. – А уж я бы учуял за версту. То, что село сверху, мне незнакомо. Что-то старое и голодное. Но не Радулов, нет.

Айла на карнизе только повела крыльями и промолчала, и это молчание сказало мне больше всякого ответа.

Стройная моя версия про сторожа, поставленного Радуловым, затрещала по швам, не прожив и получаса. Если духи, которые чуют чужую Искру сквозь стены, в один голос твердят, что Радулова там не было, выходит, в моей матери сидело что-то, к чему он мог не иметь отношения вовсе. Что-то старше его и темнее.

А ответы были только у одного человека во всём этом здании. И человек этот лежал передо мной и смотрел в потолок.

Я придвинул табурет, сел. Осторожно положил ладонь ей на плечо, поверх одеяла.

– Мама, – сказал я, и слово вышло непривычным, я и про себя редко звал её так. – Мама, ты меня слышишь?

Она смотрела в потолок.

Не ответила, не повернула головы. Глядела в одну точку над собой, грудь её поднималась и опадала ровно, пальцы поверх одеяла лежали неподвижно.

Секунды тянулись, я насчитал их десяток, и ещё столько же. Я сидел, не убирая руки, считал её дыхание и уже говорил себе, что Шаповалов прав, что соображение не вернётся за один вечер, что я тороплю невозможное.

А потом зрачки её дрогнули.

Медленно, словно каждый градус давался ей с трудом, глаза сдвинулись с потолка и нашли моё лицо. Взгляд был тяжёлый, мутный, пришедший откуда-то издалека. Но он меня нашёл. Зацепился. И сухие, непослушные губы шевельнулись.

– Да, – сказала моя мать.