Текст книги "Лекарь Империи 22 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Я шагнул ему навстречу и упёрся ладонью в грудь.

Под рубашкой у магистра колотилось сердце, частило за сотню, толчками отдавая в мою ладонь. Серебряный, человек, при котором всегда хотелось проверить, дышит ли он вообще, сейчас дышал так, что я ловил каждый его вдох кожей.

Зрачки расширены во всю радужку, на висках испарина, верхняя пуговица сорочки сорвана с мясом. Это тело я читал привычно, как читают карту тяжёлого больного, и оно докладывало мне одно – человек бежал сюда не затем, чтобы продолжить старый торг.

– В эти игры я не играю, Игнатий, – сказал я и руки не убрал. – Сначала вы говорите мне, в чём дело. Здесь, при моей команде. А потом я решаю, куда мы идём.

– Уберите руку, Разумовский, – голос у него сел. – У нас нет на это секунд.

– Значит, найдите слова покороче.

За моей спиной молчала ординаторская, и это молчание стоило послушать. Я не оборачивался, но видел их боковым зрением. Зиновьева застыла над журналом с занесённой ручкой. Тарасов медленно отодвинул стул и встал, опустив руки вдоль тела, как встают перед дракой.

Семён смотрел на магистра во все глаза, бледный. Лена уже стекла к двери и держала ладонь у косяка. И только Грач сидел как сидел, откинувшись, и переводил с Серебряного на меня свой быстрый, цепкий взгляд, в котором крутилась мысль на полных оборотах.

Они знали этого человека с одной-единственной стороны. Холодный, всё просчитавший, выдающий слова по капле. И вид всесильного магистра в панике подействовал на ординаторскую страшнее любой прямой угрозы. Если уж он напуган, значит, на нас валилось что-то, чего боятся даже в Канцелярии.

Дипломатия слетела с Серебряного разом, вместе с недомолвками и фирменной выдержкой, и под ней оказался просто очень напуганный человек.

– Аномальная ментальная активность, – заговорил он быстро, глядя мне в глаза. – Класс угрозы «А», высший. Мои операторы засекли выброс четверть часа назад. Он висит прямо над вашим хирургическим корпусом, над крышей, и растёт. Я таких показаний не видел ни разу за всю службу. Мы считаем, что это Радулов. Что он начал штурм.

Я слушал, и внутри у меня всё подбиралось, складка за складкой, как подбирается перед операцией.

Класс «А» в его исполнении не означал ничего хорошего. Это был не блеф и не повод выманить меня в коридор. Человек, который врёт лицом и голосом лучше всех в Империи, сейчас не врал, и я видел это так же ясно, как вижу синюшность на губах сердечника. На этом политика кончилась и началась война – прямо над головами у моих пациентов.

– За мной, – сказал я и убрал руку. – Денис, на тебе Центр. Никого не впускать, никого не выпускать, пока я не вернусь.

– Сделаю, – обронил Грач, и я поймал, как Серебряный коротко глянул на него.

– Лена, остаешься на двери, – добавил я. – Что бы ни случилось, держи Центр запертым.

Она молча кивнула, не отрывая ладони от косяка. По её пальцам прошло знакомое зеленоватое тление, то самое, которое я привык видеть у операционного стола.

Я вышел в коридор первым.

В коридоре было пусто, горел дежурный свет, пахло мастикой и спиртом, обычной ночной больницей, и от этой будничности тревога делалась только гуще. Мы шли быстрым шагом, почти бежали. Серебряный держался рядом, двое его менталистов на полшага позади, я слышал их дыхание и мягкий топот казённых ботинок по линолеуму.

– Сигнал не двигается, – говорил магистр на ходу, и голос у него выровнялся, он всегда собирался, переходя к делу. – Стоит над крышей корпуса, как грозовая туча перед разрядом. Мы прочесали периметр трижды. Двор, кровлю, подвалы, теплоузел и морг. Пусто. Физически там нет ни одного человека, ни одного духа, ни единой закладки. А давление растет каждую секунду.

– Менталист способен бить с расстояния?

– На такой мощности и сквозь нашу защиту? – он мотнул головой. – Нет. Чтобы продавить мои щиты, ему нужно стоять во дворе и держать контакт. А во дворе пусто, я вам говорю.

Мы миновали пост сестры. Девочка вскинулась было из-за стойки, увидела меня, увидела чужих в штатском за спиной и осеклась под моим коротким взмахом – сиди, не наше дело.

За первой же дверью кто-то ровно дышал под кислородом. За второй пикал монитор. В реанимации, мимо которой мы шли к угловому боксу, лежали мои тяжёлые, те самые, по которым час назад Зиновьева читала сводку. Полный корпус живых людей, отвоёванных, недолеченных, спящих после операций, и над всеми ними, по словам магистра, наливалась грозой неизвестная сила.

В ушах у меня нарастал гул, тонкий, на пределе слышимости, от которого хотелось потрясти головой и сглотнуть. Я списал бы его на трое суток без сна, если бы не видел, что Серебряный морщится точно так же и трёт висок костяшкой.

– Вы тоже слышите, – сказал я.

– Все слышим, – отозвался один из менталистов, молодой, белобрысый, с лицом отличника. – Уши закладывает. Как перед грозой.

Фырк сидел у меня на плече и для разнообразия молчал, вцепившись коготками в воротник, и это молчание пугало меня сильнее любого его трёпа. Пушистый засранец трепался даже на похоронах. Раз притих, значит, чуял что-то, чему не находил привычной ехидной подписи.

– Двуногий, – наконец проскрипел он мне в ухо, тихо, не на публику. – Мне это не нравится. Совсем. Тут не пахнет дракой. Тут пахнет тем, как кто-то очень большой набирает полную грудь воздуха перед тем, как заорать.

– Утешил.

– Я всегда утешаю. Это у меня дар такой.

На бегу меня нагнала и ужалила совсем другая мысль, не к месту, как они всегда и приходят. Ника. Она сейчас где-то в вечернем городе, у отца или в нашем доме, с Натальей под боком, в тех трёх часах ненастоящей человеческой жизни, которые я ей выторговал.

Если Серебряный прав и сеть бьёт по больнице, чтобы достать Анну, то где гарантия, что вторая рука Радулова не тянется в эту самую минуту к моей жене. Сделать с этим прямо сейчас я не мог ничего, а раздваиваться в кризисе – лучший способ угробить всех разом. Я загнал мысль о Нике поглубже и толкнул дверь реанимации.

И попал в полную тишину.

То есть не в тишину, в реанимации тишины не бывает. Мерно попискивал монитор, шипел увлажнённый кислород, гудел инфузомат, где-то капала вода в раковину. Но это была та самая рабочая, ровная, осмысленная тишина отделения, в котором всё под контролем, и она ударила меня сильнее, чем ударил бы крик.

Мы забежали в больницу и поднялись на этаж.

Бокс Анны был последним, угловым, за стеклянной перегородкой. Ррык лежал поперёк двери огромной рыжей горой, грива с искрами стекала на пол, и при моём появлении лев только приподнял башку. Айла дремала на карнизе серебристым комком сложенных перепонок. На мониторе у изголовья ровно бежала кривая.

Пульс шестьдесят два. Сатурация девяносто восемь. Давление сто на шестьдесят, чуть низковато, как и положено под дексдором. Грудная клетка поднималась и опадала сама, без аппарата, в том ровном ритме, который мы трое суток отвоёвывали у неё по миллилитру кислорода, по миллиграмму препарата.

Шаповалов сидел у кровати на табурете и заполнял карту. Услышав, как хлопнула дверь, он поднял голову, увидел меня, увидел чужих менталистов за спиной, и брови у него поползли вверх.

– В чём дело? – он отложил ручку. – У нас всё стабильно. Полчаса как стабильно, цифры лучше некуда. Чего вы ломитесь, как на пожар?

Серебряный не ответил ему. Он встал посреди бокса, закрыл глаза, поднял лицо к потолку и застыл, и я понял, что он вслушивается в мир тем чувством, каким менталисты его читают. Кожа на его лице теряла остатки краски на глазах.

– Оно здесь, – проговорил он. – Прямо здесь. Я стою под ним.

– Под чем? – Шаповалов поднялся с табурета. – Игнатий, тут больной человек, а вы…

– Лукумон, – Ррык перебил его басом, от которого дрогнули ампулы в лотке. Лев поднялся, и в материальной форме он занял собой половину бокса, башка под потолок, лапы шире моего шага. Ноздри его раздувались. – Воздух на вкус как озон. Что-то давит сверху, давит ровно, без злобы. Я чую давление, но не чую врага. Откуда оно прёт, не пойму, и это мне очень не нравится.

Айла на карнизе развернула перепонки и тоже подняла мордочку к потолку.

Серебряный открыл глаза. Решение читалось у него на лице.

– Я не стану разбираться, откуда оно прёт, под открытым небом, – сказал он жёстко и обернулся к своим. – Протокол «Абсолютная Эгида». На бокс. Немедленно.

Менталисты переглянулись. Белобрысый запнулся.

– Магистр, это полная глухота, мы сами под куполом ничего не…

– Исполнять.

Они встали по углам бокса, лицом друг к другу, развели руки ладонями вперёд. Воздух между ними сгустился, налился мутной голубизной, и от стены к стене, выгибаясь под потолком, протянулся мерцающий купол. Он замкнулся над кроватью Анны с тихим, почти музыкальным звоном, отрезав нас впятером, считая больную, от остального мира.

В ту же секунду бокс тряхнуло.

Тряхнуло коротко и сильно, как от близкого взрыва. Зазвенели стёкла в перегородке, подпрыгнули и раскатились по полу ампулы из опрокинутого лотка, стойка с инфузоматами качнулась, и капельница над кроватью пошла гулять маятником. Я поймал её за штатив и удержал. Под подошвами ощутимо дрожал пол.

– Что за чёрт, – выдохнул Шаповалов, хватаясь за спинку кровати. – Землетрясение? В Муроме отродясь не трясло.

Тряхнуло снова, и на этот раз дрожь не унялась, она пошла ровным нарастающим гудом, от которого заныли зубы. Монитор сорвался со своего писка на тревожный вой.

Я скользнул по нему взглядом, на чистом рефлексе. Пульс семьдесят восемь. Восемьдесят два. Кривая ползла вверх.

– Мне нужны глаза снаружи! – крикнул Серебряный, перекрывая гуд. – Под куполом мои операторы оглохли, я их не слышу! Кто-нибудь, наверх, на крышу, посмотреть, что там творится!

– Я посмотрю, Лукумон!

Айла сорвалась с карниза серебристой искрой, метнулась к стене и просочилась сквозь бетон, как вода сквозь марлю, оставив за собой только тающий росчерк. Купол её пропустил, на своих он не реагировал.

Ррык переступил лапами, прижал уши и зарычал на потолок, низко, утробно, шерсть на загривке встала дыбом.

– Держится? – Серебряный шагнул к белобрысому. – Щит держится?

Менталист стоял с вытянутыми руками, и по лбу у него катился пот, крупный, заливал глаза. Лицо побагровело, жилы на шее вздулись верёвками.

– Держится, магистр, – выдавил он сквозь зубы. – На сто процентов держится. Только… – он мотнул головой, сбрасывая пот, – только снаружи никто не бьёт. По щиту снаружи ни одного удара. Чисто.

– Что значит чисто? – Серебряный навис над ним. – Я поставил тебя сюда не воздух щупать.

– Я не вру! – почти выкрикнул тот, и в голосе у него прорезался настоящий страх. – Снаружи пусто! А его всё равно ведёт, магистр, ведёт, и тянет изнутри!

Серебряный остановился, будто налетел на стену.

Стену в этот миг и проломила Айла. Она влетела обратно сквозь бетон, заложила круг под куполом и зависла перед моим лицом, перепонки её мелко дрожали.

– На крыше пусто, Лукумон, – выдохнула она. – Ни человека, ни духа, ни следа. Чисто, как ты и представить не можешь, – она перевела дух. – Свет идёт снизу вверх. Из этого бокса в небо бьёт столб, толщиной с водонапорную башню, серебряный с фиолетовым, уходит в облака и не кончается. Я такого не видела за все свои годы. Поднимается отсюда. Из неё.

Я увидел, как до Серебряного доходит. Он медленно повернулся, шагнул к стенке купола и прижал к ней раскрытую ладонь, как прикладывают руку к груди больного, чтобы поймать дрожь под рёбрами. И окаменел. Краска отлила от его лица до серости.

– Давление не снаружи, – сказал он очень тихо, и в наступившей под гул паузе его расслышали все. – Оно изнутри. Бьёт в купол изнутри. Рвётся наружу, а я его запер крышкой.

Он шагнул к кровати и потянулся к Анне тем своим чутьём, каким менталисты читают чужие мысли. Я видел это по его лицу, по тому, как заострились черты, как он подался вперёд всем существом. Он дотянулся до неё – и отшатнулся, будто сунул руку в кипяток, прижал ладонь к виску, а из ноздри у него выкатилась и поползла по губе тёмная капля.

– Там нет мыслей, – выговорил он, глядя на свою окровавленную ладонь с чем-то похожим на суеверный ужас. – Я не могу её прочесть. У неё стена. Я за сорок лет службы такого не касался ни разу.

Мы все повернули головы к кровати.

Анна лежала на спине, укрытая до груди, руки поверх одеяла, ладонями вниз. Глаза закрыты. Грудная клетка поднималась и опадала ровно, спокойно, в такт собственному дыханию. Лицо расслабленное, мирное, лицо крепко спящего человека. И над этим мирным лицом, над всем её телом воздух плавился и шёл волнами, как над раскалённым асфальтом в июльский полдень, искажая черты, выгибая прямые линии стойки и спинки кровати. Всё это поднималось от неё, от спящей женщины, которую мы трое суток вытаскивали с того света.

– Так не бывает, – Шаповалов склонился над монитором, перевёл взгляд на саму Анну, забыв про дрожь, забыв про гудящий купол, в нём проснулся врач, который не поверит, пока не пощупает. – Илья, она в глубокой седации. Дексдор идёт постоянно, я сам титровал. Кора спит, я тебе говорю, спит мёртвым сном. Это что, судорожный припадок? Я не вижу клоники, ни одного подёргивания. Злокачественная гипертермия? Температура тридцать шесть и шесть, я только что мерил. Тиреотоксический криз? Да у неё пульс был шестьдесят, какой криз⁈ Откуда это всё лезет⁈

– Не припадок, – сказал я.

И вот тут у меня в голове щёлкнуло. Тихо, на своё место, как щёлкало уже не раз за время нахождения здесь.

Я смотрел на оплывающий воздух над телом матери, на ровную кривую дыхания, на безмятежное спящее лицо, и собирал цепочку из всего, что узнал за последние трое суток. Из кристалла, который вынул из её ствола собственными руками. Из слов Айлы про мёд в сотах, про законсервированную, не угасшую Искру. Из самого страшного, что я про эту женщину знал.

– Она конвертер, Игорь Степанович, – сказал я. – Её организм всю жизнь перерабатывал энергию мира в чистую силу, перегонял, как печень перегоняет яд. Десять лет вся эта сила была заперта в кристалле в стволе мозга. Кристалл работал пробкой. Мы вынули пробку три дня назад. Разбудили её кору на операции, убедились, что она нас слышит, а потом ввели в седацию, чтобы дать стволу зажить. И что мы получили в итоге?

Я обвёл рукой бокс, плавящийся воздух, гудящий купол, мокрого менталиста в углу.

– Мы усыпили её разум. А Искру усыпить нечем. Дексдор глушит кору, на магию ему наплевать. И теперь у нас под капельницей лежит самый мощный конвертер Империи, у которого работает сила и выключена голова. Сознание не управляет ничем. Осталась голая подкорка. Инстинкт.

Серебряный смотрел на меня, и впервые на моей памяти ему нечего было ответить.

– Для её инстинкта самосохранения мы все угроза, – закончил я. – Чужие руки, иглы в венах, незнакомые голоса, ваши менталисты и купол, который только что захлопнулся над ней крышкой. Спящий зверь чует, что его обложили, и зверь защищается. Всем, что у него есть. А есть у неё столько, что хватит сложить этот корпус до фундамента.

Гуд нарастал. По стенке купола побежала тонкая сетка трещин-разрядов, и белобрысый застонал в голос.

– Долго он у вас простоит? – спросил я.

– Минуту, – сквозь зубы ответил Серебряный. – Может, две.

Он уже выпрямлялся у купола, и я видел, как возвращается к нему его обычное лицо, как страх в нём уступает место холодному расчёту. Магистр Канцелярии приходил в себя, и это было хуже паники.

– Усилить купол, – бросил он своим. – Второй контур. Я вызову с дирижабля ещё четверых операторов, поставим тройную защиту и продержим её, сколько понадобится. Пока не привезём гасители из Москвы.

– Вы её этим убьёте, – сказал я.

– Я её этим удержу, – он повернулся ко мне, и в глазах у него снова была сталь. – Разумовский, эта женщина – единственный живой конвертер Искры на планете. Понимаете, что это значит? Второго такого нет и не будет. Я не имею права рисковать ею. Мы запрём её наглухо и дождёмся специалистов.

– Вы её уже один раз заперли, – я кивнул на трещины, бегущие по куполу. – Десять лет назад её точно так же закупорили кристаллом в стволе, и под этой пробкой она копила силу всё десятилетие. Сегодня вы накрыли её куполом, и она прошибла его за минуту. Чем плотнее вы её зажимаете, тем сильнее она бьёт в ответ. Каждый ваш новый контур – лишний градус в котле, который уже свистит. Усилите щит – она снесёт его вместе с корпусом, с вашими специалистами, которых вы так ждёте, и с двумя десятками моих больных за стенкой.

– У вас есть предложение лучше?

– Есть. Разбудить её.

Шаповалов уставился на меня:

– Кого разбудить? Её⁈

– Её. Полностью, до конца, вернуть сознание, – я нашёл взглядом инфузомат с дексдором. – Спящий зверь крушит всё подряд вслепую. Проснувшийся человек способен сам себя остановить. Если она очнется и поймет, что вокруг свои, что её спасают, она снимет это сама. Больше некому. Её Искру не задавит ни ваш купол, ни моя капельница, только её собственная воля.

– А если не поймёт? – тихо спросил Серебряный. – Если очнется в чужом месте, в панике, после десяти лет в коме, и ударит спросонья, не разобравшись, где она и кто мы такие? Вы предлагаете снять с заряженной бомбы единственный предохранитель.

– Я предлагаю вернуть бомбе того, кто умеет её обезвредить. Её саму, – я шагнул к нему вплотную. – И вот что ещё, магистр. Перестаньте называть её активом. Единственным экземпляром, конвертером, строчкой в вашей программе. Её зовут Анна, она моя пациентка, и этого довольно. Я не дам вам держать её в коме, пока она не умрёт от ваших щитов, ради того, чтобы вы потом качали из неё силу. Решаю здесь я. Мы её будим.

Секунду он молчал, и купол трещал между нами, отсчитывая эту секунду.

– Под вашу ответственность, – сказал он наконец.

– Как всегда.

Дальше мы работали молча и быстро, как работают, когда слова уже сказаны.

– Игорь Степанович, гасите седацию. Полностью, до нуля. И собирайте набор для интубации. Если она пойдёт в судороги или в панику, берём дыхание под контроль и уводим обратно в наркоз. Тиопентал под рукой?

– Под рукой, – Шаповалов уже крутил колёсико инфузомата, сбрасывая подачу дексдора, и свободной рукой подтягивал к себе укладку. – Тиопентал, миорелаксант, клинок и трубка. Рванёт не туда – валю её в кому за десять секунд и беру дыхание на себя. Готово.

– Если успеете, – буркнул из-под потолка Ррык. – Двуногие, у вас тут весело, я бы даже сказал, празднично, но купол долго не выдержит. Поторопился бы ты, Лукумон, пока нас всех не размазало по этой вашей плитке.

Я набрал в шприц атропин. Пульс на мониторе уже скакал к сотне, но сердце, приученное дексдором идти медленно, на отмене и на адреналиновой буре пробуждения могло как швырнуть вверх, так и провалиться в брадикардию. Я хотел держать наготове, чем поддержать, если провалит. Снял колпачок, выпустил каплю с кончика иглы, поднёс шприц к порту катетера на её предплечье.

Краем глаза я зацепил ерунду, какую замечаешь в самые неподходящие минуты. На прикроватной тумбочке стоял гранёный стакан с недопитым чаем, забытый Шаповаловым, и поверхность чая в нём ходила мелкой частой рябью, как вода в кино про большого зверя, который идёт где-то рядом и от поступи которого дрожит земля. Глупая деталь. Она почему-то напугала меня сильнее всего, что я видел за эти трое суток.

– Готов? – спросил Шаповалов от изголовья, с клинком ларингоскопа в одной руке и шприцем тиопентала в другой.

Дексдор уходил из её крови, и она пошла наверх. Гул под лопающимся куполом сменил тон, поднялся выше и тоньше, и в нём прорезалось что-то живое, ищущее. Воздух над кроватью загустел так, что очертания её лица поплыли совсем. Пальцы на правой руке дрогнули, сжались в слабый кулак и разжались. По векам прошла рябь, под тонкой кожей задвигались глазные яблоки. Она всплывала из десятилетнего сна, и сила всплывала вместе с ней, и счёт пошёл уже не на минуты.

– Готов, – я наклонился к катетеру и поднёс иглу к порту.

Договорить никто уже не успел.

Воздух лопнул.

Это ударило по всему телу разом, изнутри и снаружи, без единого звука, одной тугой волной давления. Плотная фиолетово-серебряная волна выбросилась из тела Анны во все стороны ровным шаром и швырнула меня прочь от кровати.

Я даже не понял, как пролетел через весь бокс. Спина впечаталась в стену, дыхание вышибло, шприц вырвало из пальцев, и он разлетелся стеклом где-то на полу. Рядом сложился, ударившись о стойку, Шаповалов.

Серебряного отбросило к двери и приложило о косяк так, что он сполз на пол и остался сидеть. Обоих менталистов смело вместе с их куполом, который лопнул беззвучно и осыпался сверху голубыми искрами. Экраны мониторов разом подёрнулись паутиной трещин и погасли.

Я лежал на полу, хватая ртом воздух, не в силах вдохнуть, и смотрел на кровать.

Анна не открыла глаз. Она лежала всё так же, на спине, руки поверх одеяла, грудь поднималась и опадала ровно. Лицо спокойное. Спящее.

И в этой звенящей тишине у каждого из нас в голове, минуя уши, минуя стены, минуя даже браслет на моём запястье, который не пропускал в меня ни единой чужой мысли, раздался голос.

Женский, усталый и страшно спокойный, налитый такой силой, что от него заломило в затылке.

– Зря ты разбудил меня, сынок. Ой, зря.