Текст книги "Лекарь Империи 22 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Я держал запрокинутую голову Марии и не давал ей захлебнуться собственной кровью, а в груди холодным гвоздем сидело одно, я лечил не ту болезнь. Разбираться с этим было некогда. Сначала надо было не дать девочке умереть от моей ошибки в ближайшие минуты.

– Тарасов, трубка! – крикнул я. – Восьмёрка, клинок, мешок. Семён, преднизолон долой, сейчас же, выдергивай систему!

Семён метнулся к стойке, перекрыл капельницу и выдернул иглу из вены. Янтарная струйка гормона, та самая, что должна была вытащить девочку, а на деле её валила, перестала капать ей в кровь. Я уже знал, что с опозданием, но додумывать эту мысль до конца сейчас не имел права.

Тарасов вырос с другой стороны кровати, отщёлкнул клинок ларингоскопа, и зелёный огонёк лампочки лёг Марии на залитые кровью губы.

– Не вижу ни черта, – процедил он. – Сплошное красное болото.

– Отсос мне, – я перехватил у сестры наконечник и завёл его Марии в угол рта, в самую глубину, где клокотало и пузырилось. В прозрачную трубку потянулась светло-розовая жижа, с каждым качком насоса горло понемногу очищалось, и наконец между связками блеснул просвет.

– Вижу, – выдохнул Тарасов. – Подай.

Я вложил ему в руку трубку, он провёл её одним движением, раздул манжету, и Семён уже навинчивал мешок. Первое сжатие, второе. Грудная клетка пошла вверх, симметрично, обе половины. Тарасов прижал фонендоскоп под ключицами, перенёс по бокам.

– В лёгких, дыхание есть, – буркнул он. – Хрипит, но есть. Где аппарат?

Реанимбригада уже вкатывала ИВЛ. Я перехватил линию у медсестры и сам набирал режим.

– Жёсткая вентиляция, – говорил я, не отрываясь от панели. – Кислород сто процентов. И ПДКВ задери, давление в конце выдоха, восемь, нет, десять сантиметров. У неё лёгкие тонут в крови и плазме. Если я создам в альвеолах постоянный подпор, я этим давлением придавлю и отёк, и кровь из мелких сосудов. Заодно не дам альвеолам схлопнуться. Это её сейчас держит.

Аппарат подхватил дыхание, цифры на мониторе дрогнули. Сатурация стояла на шестидесяти восьми, держалась и поползла. Семьдесят. Семьдесят четыре.

– Пошла, – сказал Семён вполголоса, будто боялся спугнуть. – Восемьдесят один.

– Седация и миорелаксант, – я кивнул на укладку. – Пусть спит и не борется с трубкой. И транексам в вену, грамм. Кровь надо унять, пока я думаю, чем именно у нас кровит.

Все это время у меня на плече сидела Айла, вцепившись коготками в халат, и при каждом моём рывке к кровати приникала ниже, чтобы не слететь. Серебристая летяга молчала.

Сатурация добралась до девяноста и надежно встала. Розовая пена в трубке отсоса иссякла до бледных розовых нитей. Монитор перестал выть и перешёл на ритмичный писк.

Тарасов выпрямился, стянул запотевшую маску, оглядел девочку на кровати, опутанную трубками и проводами.

– Удержали, – сказал он. – Пока. – Он посмотрел на меня, и в его взгляде стоял вопрос, который он не задавал вслух при медсёстрах. Что это было.

Я не ответил. Я смотрел на капельницу с преднизолоном, которую Семён отставил в сторону, на эту полупустую банку, и считал в уме миллиграммы гормона, что по моей вине успели уйти ей в кровь.

Получалось много. Я придавил ей иммунитет, как и хотел. Только под этим придавленным иммунитетом пряталось что-то ещё, что-то, чего я не разглядел, и теперь оно вырвалось наружу и рвало девочке лёгкие.

Я сам подвёл её к этому краю. Своей рукой, своим назначением и уверенностью.

– Семён, остаешься с ней, – сказал я. – Параметры каждые пять минут, сатурация, давление, темп по дренажу из трубки. Чуть что не так, кричи. Тарасов, со мной. Зови всех в ординаторскую. Будем разбирать, как я едва не угробил пациентку.

В ординаторской было сумрачно. Кто-то зажёг только настольную лампу над столом, доска с симптомами тонула в полутьме, а на ней белели мои собственные вчерашние строчки, под которыми я с такой уверенностью подписал диагноз.

Грач ссутулившись сидел у стены, и крутил в пальцах маркер. Лицо у него было серое. Его стройная, выверенная теория, та, которой он сам ещё днём гордился, лежала сейчас в палате под трубкой ИВЛ. Я знал, каково ему. Я знал это лучше всех, потому что назначение подписывал я, а не он.

Зиновьева встала у окна, скрестив руки. Тарасов оседлал стул задом наперёд. Я подошёл к доске, взял маркер и обвёл жирным кругом одно слово.

Преднизолон.

– Давайте по-честному, – сказал я. – Я ошибся. Мы поставили идиопатическую тромбоцитопеническую пурпуру и ударили по иммунитету гормоном. А через несколько часов получили отёк лёгких и лёгочное кровотечение. Гормон тут не случайность. Преднизолон давит иммунитет. Значит, мы своими руками сняли с поводка то, что иммунитет всё это время держал. Где-то в ней сидела незаметная инфекция и она рванула.

– Стоп, стоп, – Тарасов качнул головой. – Илья Григорьевич, давайте без фокусов. Вы что мне предлагаете? Две болезни у одной монастырской девчонки? Скрытая инфекция в лёгких и отдельно спонтанные кровотечения из ладоней? Так не бывает. Бритва Оккама, слыхали? Не плоди сущности. У пациента ищи одну причину, которая объясняет всё разом. Одну.

– Хорошая бритва, – согласился я. – Только тупая. Иногда болезнь у человека и правда одна. А иногда их столько, сколько влезет.

– Да и инфекции-то никакой нет, – подал голос Грач, не поднимая глаз. Он наконец оторвался от маркера. – Я смотрел свежие анализы, перед самым кризисом брали. Лейкоциты в норме. Ни сдвига формулы, ни воспаления, ничего. Где инфекция, Илья? По крови её нет. А тромбоциты как были на дне, так и остались. Вот что мне покоя не даёт. Мы влили ей преднизолон. Если бы это была аутоиммунная пурпура, как я сказал, гормон бы их поднял. В этом весь смысл лечения. А они не шелохнулись. Тромбоциты не отреагировали на гормон вообще, – он поднял на меня глаза, и в них стоял тот же холодный страх, что и днём, страх, что его подвела голова. – Так не бывает при ИТП. Мой диагноз не сходится с собственным лечением.

Я молчал. Грач, сам того не зная, нащупал ту самую щель, в которую всё проваливалось. Преднизолон не поднял тромбоциты. Потому что их некому было поднимать. Потому что иммунитет жрал их не так, как мы решили. А может, и не жрал вовсе.

Дверь приоткрылась, и в ординаторскую заглянула Лена.

Она помогала в реанимации, обмывала Марию, ставила катетеры, и сейчас выглядела выжатой досуха. Бледная, в забрызганном халате. После той ночи с контактом она и так ходила сама не своя, а сейчас и подавно еле держалась на ногах. Лена прошла к кулеру, налила воды, выпила залпом и привалилась к стене.

– Бедная девочка, – сказала она негромко. – Вся в синяках. Будто её колотили. Я ей вену искала, а у неё от каждого касания под кожей лиловое расползается. И руки эти. Я катетер поправляла, а она сквозь сон стонет, плачет, говорит, горит. От иглы, говорит, рука горит огнём.

Я опустил маркер.

– От иглы, – повторил я. – Горит огнём. От укола.

– От укола, – Лена подняла на меня глаза. – Я ещё подумала, бредит. Какой огонь от тонкой иглы.

Я медленно повернулся к доске. И стёр ладонью «ИТП».

В голове сошлось то, что лежало на виду и не складывалось. Жжение под кожей за час до раны. Кровь из целой, неповрежденной кожи. И вот теперь, огромный синяк от обычного укола, и снова это жжение, боль на месте прокола. Не там кровь. Совсем не там.

– Это не аутоиммунная атака на тромбоциты, – сказал я. – И это не инфекция в крови. Тут другое. Это аллергия.

Семён, заглянувший следом за Леной, нахмурился.

– Аллергия? – переспросил он. – На что? На преднизолон, что ли?

– На собственную кровь, – сказал я.

В ординаторской стало тихо. Тарасов вскинул бровь, Зиновьева отлепилась от подоконника.

– Синдром Гарднера—Даймонда, – я написал это крупно на доске, поверх стёртого. – Аутоэритроцитарная сенсибилизация. Болезнь редкая, потому её и не помнят, и в учебниках ей отводят полстрочки. Её иммунитет взбесился не на тромбоциты. Он взбесился на фосфатидилсерин, на жирный компонент в оболочке её собственных эритроцитов. На её же красные клетки крови. Стоит крошечной капле крови выйти из сосуда под кожу, от микротравмы, от удара, а у неё, как мы теперь знаем, ещё и от дикого стресса, который спазмирует и рвёт мелкие сосуды, начинается бешеная местная реакция. Ткань воспаляется, наливается и горит. Отсюда жжение, которое она чувствует заранее. А потом лопается, и выступает кровь. Вот тебе и стигматы. Никакого неба. Аллергия на саму себя.

– Допустим, – Грач подался вперёд, и серость с его лица понемногу сходила, его затягивала задача. – Допустим, я даже поверю. Но тромбоциты, Илья. Двадцать одна тысяча. Куда они делись, если иммунитет грызёт у неё эритроциты?

– А вот тут мы сами себя обманули, – я постучал маркером по строчке с цифрами. – Тромбоциты у неё низкие по двум причинам и обе скучные. Первая, она их тратит. У нее по всему телу крошечные разрывы сосудов, на ладонях, на стопах, везде, где стресс рвёт капилляры. И на каждую такую дырку организм гонит тромбоциты, заткнуть. Их не съели. Их израсходовали, до дна. А вторая причина, я посмотрел на Грача, это та панель антител, на которую мы все купились. Антитела к тромбоцитам. Помнишь, как красиво они зашкаливали? Так вот, этот тест врёт через раз. Он неспецифичный. Он даёт ложный плюс при доброй дюжине состояний, при любом воспалении, при расходе тромбоцитов, да хоть при насморке. Мы увидели высокие антитела, увидели низкие тромбоциты, и мозг сам дорисовал красивую ИТП. Потому что её удобно лечить. А преднизолон не поднял ей тромбоциты по простой причине, поднимать было нечего. Не было там никакой аутоиммунной пурпуры. Грач, ты был прав ещё днём, когда сказал, что диагноз не сходится с лечением. Не сходился.

Грач смотрел на доску, на перечеркнутую ИТП и крупную надпись поверх, и я видел, как у него в голове крутятся колёсики, ища дыру. Дыры не было.

– Гарднер—Даймонд, это диагноз исключения, – подала наконец голос Зиновьева, и в нём звенела её въедливость. – Красивая теория, но, чтобы я в неё поверила, я хочу видеть, что мы отмели всё остальное. Иначе грош цена такому диагнозу.

– И правильно хочешь, – сказал я. – Давай отметём вслух, чтоб никому не было обидно. Системная волчанка, антинуклеарные антитела чистые, отмели ещё днём. Васкулит, маркеры в норме, СОЭ спокойная, воспаления в сосудах нет, отмели. Лейкоз, формула чистая, бластов в мазке нет, ты сама смотрела. Болезни свёртывания, вся коагулограмма в порядке, кроме тромбоцитов, а тромбоциты мы только что объяснили. Тромботическая микроангиопатия, в мазке плавали бы обломки эритроцитов, а их нет, мазок чистый, – я загибал пальцы и под каждым стирал с доски ещё строчку. – Что остаётся, Александра? Молодая женщина. Спонтанные синяки и кровь из целой кожи. Жжение перед раной. Чудовищная чувствительность к собственной крови, которую мы час назад своими глазами увидели на уколе. Когда отбросишь всё невозможное, то, что осталось, и есть твой ответ, каким бы редким он ни был.

Зиновьева поджала губы, прошлась глазами по обчищенной доске, на которой от всех версий уцелела одна, и медленно кивнула.

– Принимается, – сказала она. – Пока. До пробы.

– До пробы, – согласился я.

– Красиво, – медленно проговорил Тарасов. – Аллергия на свою кровь, допустим. Стигматы объяснили. А лёгкие? Откуда у неё в лёгких отёк и кровотечение? Ваш Гарднер с Даймондом синяки делают, а не топят человека. От такой болячки не умирают. Значит, одно из двух. Либо ваша аллергия тут ни при чём и лёгкие, это что-то третье. Либо я снова про две болезни, а вы мне про бритву.

– Про бритву забудьте, – сказал я. – Есть другой закон. Закон Хикама. Звучит так, у пациента может быть ровно столько болезней, сколько ему вздумается. Природе на нашу любовь к простоте плевать. И у этой девочки их две. Они сцепились друг с другом и едва не убили ее.

Я вернулся к доске и под «Гарднер—Даймонд» подписал второе.

– Грач прав, в крови инфекции нет, лейкоциты чистые. Потому что инфекция у неё не в крови. Она в лёгких. Тихая, вялотекущая, какая годами тлеет и не высовывается. Откуда? Вспомните, откуда девочка. Старый монастырь, кельи, сырые подвалы, где она простаивала ночи на коленях. Плесень по стенам, споры в воздухе. Идеальный рассадник для грибка. Скорее всего, аспергиллёз или что-то из той же компании. У здорового человека иммунитет такую дрянь держит в узде годами, не пуская дальше мелкого очага. Она и держала. А мы пришли и влили преднизолон.

– И сняли сторожа, – тихо сказал Семён.

– Да, – кивнул я. – Грибок только этого и ждал. Иммунитет рухнул за часы, он пошёл в рост. А грибок этой породы любит прорастать прямо в стенку сосуда и разъедать её. В лёгких сосудов не счесть. Стенки не выдержали и начали рвать. Вот тебе и кровь в альвеолах. А дальше, – я постучал маркером по доске, – дальше включается первая болезнь и добивает. Кровь хлынула в лёгкие, в ткань. А у неё на собственную кровь, мы только что выяснили, дикая аллергия. И там, где у любого другого было бы просто кровотечение, у неё в ответ полыхнуло бешеное воспаление. Молниеносный отёк. Лёгкие за минуты налились, как губка. Две болезни, поодиночке терпимые, сложились и едва не утопили её насмерть.

Тарасов смотрел на доску и медленно тёр подбородок.

– Складно, – буркнул он. – Слишком складно. Я в реанимации не люблю складно. Я люблю, когда доказано.

– Будет доказано, – сказал я. – Идёмте. Покажу.

Мы прошли в палату. Мария лежала под наркозом, дыхание ей гнал аппарат, монитор держал сатурацию на девяноста четырёх, и впервые за вечер на неё можно было смотреть без страха, что она задохнётся у тебя на глазах. Я взял со столика шприц и набрал из её венозного катетера капельку крови, совсем чуть.

– Гарднер—Даймонд проверяется просто, – сказал я, поворачивая её левое предплечье внутренней стороной вверх, нетронутой, чистой кожей кверху. – Если я прав, и у неё аллергия на свои же эритроциты, то достаточно ввести ей под кожу её собственную кровь, и в этом месте поднимется такая же реакция. Воспаление, боль, багровый кровоподтёк.

Я ввёл каплю внутрикожно, тонкой иглой, под самую поверхность, так что вздулся крошечный волдырь. Рядом, отступив на ладонь, я тем же манером ввёл столько же обычного физраствора. Соль и вода, пустышка. Контроль.

– А здесь, – я кивнул на второй вкол, – ничего быть не должно. Если в первой точке завтра нальётся синяк, а во второй кожа останется чистой, значит, дело не в игле и не в проколе. Дело именно в её крови. Тогда диагноз подтверждён, чёрным по белому.

– Завтра? – Тарасов поморщился. – А чего не сейчас? Я думал, вы фокус покажете. Раз, и синяк.

– Это вам не цирк, – сказал я. – Реакция небыстрая. Ей нужно часов двенадцать, а то и сутки, чтобы развернуться в полную силу. К утру всё будет видно. Я бы и рад мгновенно, да тело торопить не умеет. – Я отметил обе точки маркером, обвёл, подписал «кровь» и «контроль». – Утром проверим. А до утра лечим вторую болезнь, ту, что в лёгких, потому что она убивает быстрее.

Айла на моём плече шевельнулась, вытянула мордочку к подписанным кружочкам на предплечье спящей девочки и тихо проговорила, для меня одного:

– Хитро, Лукумон. Ты заставил её тело само за тебя сознаться.

Я ничего ей не ответил. Сознаваться телу предстояло до утра, а лечить я собирался прямо сейчас.

Лечение я расписал тут же, у кровати, на ходу диктуя Зиновьевой, а та строчила в лист назначений.

– Гормоны отменяем совсем, ни капли больше, – говорил я. – Они нам её чуть не убили, спасибо, наигрались. Дальше бьем по грибку, и бьём сразу тяжёлым, не дожидаясь, пока вырастут посевы, у нас нет на это времени. Вориконазол, в вену, нагрузочная доза. Плюс антибиотик широкого спектра, прикрыть от обычной бактерии, мало ли что там ещё притаилось рядом с грибком. Кровь унимаем транексамом, продолжаем капать, он подсушит кровотечение в лёгких. И главное, – я посмотрел на спящую девочку, на ровную линию её дыхания под аппаратом, – держим её в седации. Глубоко. Не будим.

– Зачем держать под наркозом, если стабильна? – спросила Зиновьева, не отрываясь от листа. – Можно было бы и будить помаленьку.

– Затем, что у неё первая болезнь сидит в голове, – сказал я. – Гарднер—Даймонд запускается стрессом. Пока она спит, у неё нет ни страха, ни ужаса. Психика молчит, сосуды не спазмируют, новых кровотечений нет. Мы ей дадим отдохнуть от самой себя, пока грибок в легких не отступит. Разбудим, когда легкие подживут и можно будет говорить с ней спокойно, без капельницы и трубки. Сон, это сейчас тоже лекарство. Едва ли не главное.

Зиновьева кивнула, дописала, отдала лист медсестре, и завертелось привычное реанимационное колесо. Вориконазол пошёл в вену, транексам капал, монитор держал девяносто пять и не отдавал ни деления.

Я вышел в коридор. За окном давно стемнело, больница перешла на ночной ход и я вдруг вспомнил, что обещал Нике быть дома часа через два. С тех пор прошло пять. Я достал телефон.

Она ответила после первого гудка, будто держала трубку в руке.

– Живой? – сказала она. В голосе уже не было вопроса, был усталый диагноз.

– Живой, – сказал я. – Прости. Красный код. Девочка та, послушница. Чуть не потерял.

– Чуть не потерял или потерял?

– Чуть. Вытащили. Я тут до утра, Ник. Не могу её бросить, я ей этой кашей сам в лёгкие и заехал, мне и расхлебывать.

В трубке помолчали. Я слышал, как она дышит.

– Я так и поняла, когда ты к десяти не приехал, – сказала она наконец. – Ужин в холодильнике, твоя кружка с отбитой ручкой на полке, не вздумай пить из неё больничную бурду. Вытащишь девчонку, приезжай. Хоть к утру, хоть когда. Я подожду.

– Спи, – сказал я. – Тебе нельзя на нервах.

– Я не на нервах, я на седьмой коробке с книгами, – буркнула она. – Иди работай, Разумовский. И поешь там что-нибудь, не пирожок.

Она бросила трубку первой, как всегда. Я сунул телефон в карман, и под рёбрами стало чуть теплее, ровно настолько, чтобы достоять эту ночь.

Грач не ушёл домой. Я нашёл его в ординаторской, всё на том же стуле у стены, перед остывшим чаем. Он поднял на меня глаза, и я понял, что он сидит тут и гоняет по кругу одно и то же, свою ошибку.

– Я ведь её чуть не убил, – сказал он. – Своим диагнозом. Так гладко всё расписал, тромбоциты, антитела, ИТП, преднизолон. Как по учебнику. А оказалось, мимо. Я раньше так не промахивался, Илья. Раньше я бы… – Он осёкся и сжал челюсти. – Похоже аммиак делал меня умнее.

– Раньше у тебя в крови плескалась отрава, которая подсказывала ответы, – сказал я и сел напротив. – А теперь нет. И ты боишься, что без неё ты пустой. Я знаю, Денис. Только вот что я тебе скажу. Диагноз поставил не я один. Его развалил ты. Это ведь ты сказал, что лечение не сходится с болезнью, что преднизолон не поднял тромбоциты, и тебе это покоя не давало. Ты ткнул пальцем ровно в ту дыру, в которую всё и провалилось. Без яда. Своей головой. Гений, который сомневается в своём же диагнозе и проверяет цифры дважды, мне дороже того, кто выпаливал ответы с порога и ни разу не оглянулся. Тот был фокусником. А ты становишься лекарем.

Грач долго молчал, глядя в стол.

– Утешаете, – сказал он наконец.

– Констатирую, – отозвался я. – Иди спать. Утром проверим мою пробу. Если я прав, синяк нальётся к рассвету.

Спать он не пошёл, конечно. Прикорнул в кресле, как и я, как и Семён, как и вся моя гвардия, не желавшая расходиться, пока девочка в реанимации дышала аппаратным дыханием.

Айла всю ночь продремала у меня на плече, иногда вскидываясь и распахивая перепонки, словно проверяла, на месте ли я. Один раз я сквозь полусон услышал, как она бормочет себе под нос что-то про рыжего обжору, который шныряет сейчас невесть где, и чтоб ему хватило ума не лезть в драку.

Я сделал вид, что сплю. Про Фырка думать было нельзя, иначе я бы не выдержал и сорвался следом, неведомо куда, бросив девочку. А девочку бросать было нельзя.

Рассвет пришёл, в окна сеялась мелкая морось. Я растолкал себя, ополоснул лицо холодной водой в ординаторской и первым делом пошёл в палату, к Марии, к её обведённому маркером предплечью.

Я отвернул рукав, и под обведёнными маркером кружками всё было сказано без слов. В первой точке, там, где я ввёл её собственную кровь, набух тугой багрово-лиловый очаг с пятак величиной, плотный, воспалённый, явно болезненный, даже сквозь наркоз девочка чуть дёрнула рукой, стоило мне его коснуться. А во второй точке, где сидел физраствор, кожа была чистой. Бледная, ровная, нетронутая кожа.

Соль и вода не сделали ничего. А капля её собственной крови взорвалась под кожей воспалением.

– Гарднер—Даймонд, – сказал я вслух, в пустую палату, и сам услышал, как в голосе нет ни торжества, одно тяжёлое облегчение. – Здравствуй, родимый. Вот ты и сознался.

Монитор над кроватью держал сатурацию девяносто семь. За ночь вориконазол сделал своё, кровь в лёгких унялась, по дренажу из трубки шла уже почти чистая мокрота, без крови. Девочка выправлялась. Медленно, но верно, она уходила от того края, к которому я сам её вечером и подтолкнул.

К семи в палату подтянулась моя ночная гвардия, помятая, недоспавшая, с отпечатками кресельной обивки на щеках. Семён, Зиновьева, Грач. Следом, на ходу прихлёбывая из бумажного стакана, ввалился Тарасов. Он подошёл к кровати, кинул взгляд на монитор, на дренаж, удовлетворённо хмыкнул, и тут я молча отвернул Марии рукав.

В палате повисло молчание, какое наступает, когда люди, разом видят ответ.

Тарасов наклонился над предплечьем. Долго разглядывал багровый, налитой очаг в первой точке. Перевёл глаза на вторую, чистую, где сидел физраствор. Снова на первую. Тронул кончиком пальца лиловую припухлость, и спящая девочка слабо дёрнула рукой даже сквозь наркоз.

– Соль не дала ничего, – сказал я. – Её собственная кровь дала вот это. Гарднер—Даймонд. Аллергия на саму себя.

Тарасов выпрямился.

– Да ладно! Доказано, – сказал он, и это в его устах было высшей наградой. – Чёрт бы побрал этого вашего Хикама с его зоопарком. Две болезни в одной девчонке. Я бы в жизни не сложил, – он покачал головой и посмотрел на меня почти с обидой. – А вы сложили. По бреду про огонь от иглы.

– Это не я сложил, – я кивнул на Лену. – Это Лена принесла. Я только услышал.

Лена вскинула на меня глаза, удивленная, будто не ждала, что её вообще заметят, и на ее бледном лице на миг проступило что-то живое, прежнее. Потом она опять ушла в себя, в ту свою муть, из которой не выныривала с самой ночи контакта.

Грач стоял над синяком и смотрел на него, как на собственную ошибку, обведенную красным. Я знал этот взгляд. Я сам так смотрел вчера на банку с преднизолоном.

– Денис, – сказал я негромко. – Запиши себе на будущее. Не диагноз. Урок. Самый красивый ответ, который сходится сам с собой, но не сходится с пациентом, всегда враньё. Сколько бы цифр под ним ни стояло. Тело главнее таблицы. Всегда.

Он кивнул, не отрывая глаз от лилового пятна. Что-то он там для себя складывал, своё, и я не стал лезть.

Айла на плече зевнула во всю свою маленькую пасть и проворчала мне в ухо, что двуногие зачем-то всю ночь не спали ради того, чтобы наутро уставиться на синяк, который и так был ясен ей ещё с вечера. Я не стал спорить. Спорить с духом, который видит чужую кровь насквозь, дело гиблое.

Я вышел в холл уже к восьми, когда больница просыпалась и гремела каталками. Вышел просто выпить кофе из автомата, а не той бурды из ординаторской, и нос к носу столкнулся с делегацией в чёрном.

Они были те самые. Дородная настоятельница, заполнившая собой добрую половину диванчика для посетителей, и две молодые сестры по бокам, бледные, поджатые, с одинаково постным выражением. Караулили с раннего утра. Коровин маячил поодаль, у стены, со скрещёнными на груди руками, не спуская с гостий глаз, как сторожевой пёс, которому велели не пускать без разрешения.

Настоятельница поднялась мне навстречу, и по лицу её я прочёл, зачем они пришли. Не навестить. Узнать, отмучилась ли уже грешница, чтоб со спокойной совестью вычеркнуть её из списков обители.

– Ну что, лекарь? – сказала она, и в голосе её звенел загодя припасённый вызов. – Доказал тебе Господь Свою кару? Или ты всё ещё думаешь, что земными мазями да трубками своими можно отмолить то, что идёт свыше?

Я отхлебнул горячий кофе. Самое то после бессонной ночи.

– Доказал, – сказал я. – Доказала тонкая игла и капля её собственной крови. Только Господь тут ни при чём, матушка. Есть болезнь. У неё длинное некрасивое имя, синдром Гарднера—Даймонда, но суть простая. У вашей послушницы аллергия на собственную кровь. Её тело сходит с ума от своих же клеток и потому изводит само себя, рвётся изнутри там, где кровь подходит к коже ближе всего. На ладонях. На ступнях. Никаких знаков. Никакого неба.

Молодые сёстры переглянулись и стали часто креститься. Настоятельница поджала губы.

– Складно врёшь, – процедила она. – А отчего же оно с ней приключилось, это твоё хитрое слово? С чего у девки кровь взбесилась? Не с грехов ли?

– Хотите знать, с чего? – Я поставил стакан на стойку регистратуры, шагнул к ней ближе, и заговорил тихо. – Эта болезнь, матушка, запускается одним. И вы к этому причастны!