Текст книги "Лекарь Империи 22 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

За столом повисло молчание, и Семён с тревогой почувствовал, что удар попал. Не в него, он-то знал цену каждому часу, проведённому рядом с Ильёй Григорьевичем, но воздух в комнате качнулся. Зиновьева на секунду опустила глаза к столу, она пришла в Центр уже сложившимся диагностом, финалисткой турнира, и в словах магистра была правда, чтобы зацепить. Тарасов закаменел желваками. Серебряный знал, куда бить. Он не врал в открытую, он брал крупицу истины и раздувал её до целой картины, и в этой картине всё, что Илья им дал, скукоживалось.

И в этом была вся подлость, понял Семён. Магистр не отнимал у них Илью грубо. Он подводил их к мысли, что Ильи у них, в сущности, и не было, что они всего добились сами, а человеку всегда лестно поверить, что он всем обязан только себе. Самая удобная ложь та, что льстит.

Тарасов криво усмехнулся.

– А ведь если совсем честно, – сказал он, разглядывая свои ногти, – в чём-то магистр прав. Я полевой коновал, мне теорию всю жизнь читали через губу. И вот за этот месяц от Грача я по части настоящей диагностики получил больше, чем от шефа за всё время. Денис разложит тебе клинику по полочкам так, что любой профессор позавидует. Шеф гений, не спорю, но он гений, который влетает, режет и улетает. А Грач, он рядом, он объясняет.

Серебряный замер на полуслове, по лицу магистра скользнуло что-то хищное, он поймал нужную нитку и потянул.

– Кстати, о нем, – сказал Серебряный громко, повернувшись к двери. – Денис!

Дверь ординаторской открылась.

Вошёл Грач. От прежней высокомерной брони, от острой, режущей манеры держаться не осталось и следа. Грач был бледен, плечи опущены, под глазами легли тени. Он шёл медленно, глядя в пол, и только когда поднял голову, стало видно, что глаза остались прежними, цепкими, живыми, и в них работала мысль, какую не погасить ни усталостью, ни стыдом.

Что-то в этой картине не сходилось, и Семён, ещё не остыв от обиды, краем сознания это зацепил, хотя осмыслить не успел. Грач выглядел раздавленным, но раздавленный человек так не входит. Он входит ссутулившись по-настоящему, прячет глаза, бормочет. А Грач, при всей напускной подавленности, держал спину прямее, чем хотел показать, и взгляд его, скользнув по столу, стал быстрым и точным, оценивающим, таким он бывал, когда читал сложную клинику. Будто человек играл роль больного, забывая иногда сутулиться. Семён списал это на свою злость и отвёл глаза.

Грач прошёл вдоль стола и сел. Рядом с Серебряным. По правую руку от магистра, на свободный стул, явно оставленный для него заранее.

– Полагаю, представлять мастера Грача никому не нужно, – сказал Серебряный. Скажу лишь, что прошлые наши с ним… разногласия остались в прошлом. Мы всё уладили, ко взаимному удовлетворению. И сегодня один из лучших диагностических умов Империи на стороне государства. Денис, вы хотели что-то сказать коллегам?

Грач поднял глаза. Обвёл стол, Семёна, Лену, Зиновьеву, Тарасова, Коровина, медленным, тяжёлым взглядом. Семёну показалось, что на нём этот взгляд задержался дольше.

Рядом напряглась Лена. Семён почувствовал, как её плечо у его плеча стало твёрдым, и краем глаза увидел, что она смотрит на Грача в упор, не отводя взгляда, с холодным выражением. Лена редко кого-то осуждала вслух, но сейчас всё её лицо было сжатым приговором человеку, который сел не на ту сторону стола.

– Да, – сказал Грач тихо, но отчётливо, так, что слышно было в каждом углу ординаторской. – Вы идёте за Ильей не туда.

Слова упали в тишину, за столом что-то надломилось. Зиновьева медленно откинулась на спинку стула, лицо её закрылось и стало непроницаемым. Тарасов, ранее полушутя хваливший Грача, перестал улыбаться и нахмурился, будто увидел, что шутка обернулась правдой, и эта правда дурно пахнет. Даже невозмутимый Коровин в торце стола чуть шевельнулся, повёл бровью.

Семён смотрел на Грача и не верил. Это не укладывалось ни в какую логику. Сутки назад этот человек бился в руках менталистов, срывая голос, лишь бы вернуться к телу пациента. Он, Семён, своими руками отдирал от Грача чужаков в той свалке. А теперь Грач сидел по правую руку от главного из этих чужаков и спокойно, в лицо им всем, говорил «не туда». Внутри у Семёна что-то горячее поднялось к горлу, обида, злая обида преданного.

Семён перестал слышать остальное. В голове у него зашумело, лицо обдало жаром. Грач. Денис Грач, который сутки назад рвался из рук менталистов к каменному телу Лощинина, крича «это мой пациент, я обязан его спасти». Который стоял с ними плечом к плечу, раскладывал по полочкам диагнозы, которому Семён, чёрт возьми, верил. И вот он сидит по правую руку от Серебряного и спокойно говорит «не туда».

Перед глазами вдруг пронеслось всё разом, первое дежурство, когда он, зелёный ординатор, трясущимися руками не мог попасть в вену и Грач, тогда ещё чужой, колючий, молча показал, как. Турнир. Свалка в операционной, когда они вдвоём держали оборону. И вот. Это. Предательство било тем больнее, что шло от человека, которого Семён успел зачислить в свои.

Это была последняя капля. Та, после которой чаша не выдерживает.

Семён встал. Резко, с грохотом, оттолкнув стул, упёршись обеими ладонями в стол, и сам удивился, какой тяжёлой и спокойной стала вдруг его ярость. Раньше он бы промолчал. Пончик, сжался бы под взглядом магистра, проглотил бы всё и потом ночь не спал, прокручивая, что надо было ответить. А сейчас внутри не было ни капли того страха, только ясное, холодное понимание, что промолчать здесь нельзя, и плевать, кто сидит напротив.

Разумовский научил его не только держать скальпель. Он научил его не отводить глаз.

Глава 6

– Знаете что, магистр, – сказал Семён. – Засуньте своё предложение себе… в карман. И деньги ваши, и оборудование, и защиту Канцелярии, туда же. Всё скопом. Я не знаю, что вы там не поделили с Императором и Ильёй Григорьевичем, мне плевать. Но я скажу вам, кто такой Разумовский. Это человек, который вытащил меня, когда я был трусливым хомяком и считал себя пустым местом. Который из «Пончика», прятавшегося за чужие спины, сделал хирурга, оперирующего без права на ошибку. Который не бросает пациентов, ни живых, ни мёртвых, никаких. Вы тут красиво считали, сколько недель он провел рядом со мной. А я вам скажу, мне хватило и тех недель. Потому что он не часы рядом стоял, он показал, каким лекарем можно быть, и я теперь без этого не смогу. И если выбор, он или ваша тёплая кормушка, то я выбрал ещё в ту минуту, как вы открыли рот. А ты, – он повернулся к Грачу, и горло перехватило, – а с тобой, Денис, я даже разговаривать не хочу. Я тебе верил.

Серебряный не дрогнул. Он смотрел на Семёна с тем же ровным, доброжелательным вниманием, с каким держался все время, и только в самой глубине его глаз что-то отметилось, занеслось в невидимый реестр, будто магистр поставил против фамилии «Величко» аккуратную галочку и пошёл дальше. Это было хуже крика и хуже прямой угрозы. Так смотрит человек, для которого чужая дерзость даже не оскорбление, всего лишь информация, которую он запомнит и при случае использует.

А Грач при словах «я тебе верил» опустил глаза. Коротко, на один удар сердца, но Семён сквозь ярость это заметил и опять споткнулся о несоответствие, предатель, добившийся своего, так глаза не опускает.

Он развернулся и пошёл к двери, не дожидаясь ответа, не глядя, как меняется лицо магистра. И только у самого порога, обернувшись на миг, зачем, он и сам не знал, поймал взгляд Грача. Тот смотрел ему вслед, и в этом взгляде не было ни торжества, ни вины перебежчика. Было что-то другое, быстрое, почти неуловимое, словно Грач хотел что-то сказать и не мог, и просьба эта читалась в одних глазах. Семён не понял. Слишком зол был, чтобы разбираться в чужой мимике. Он отвернулся и вышел.

Лена поднялась следом немедленно, без раздумий, и вышла за ним.

Дверь ординаторской захлопнулась за их спинами.

Зиновьева, проводив их глазами, медленно поднялась и сказала магистру, что предпочитает дождаться возвращения Разумовского и услышать вторую сторону, прежде чем делать выводы, и вышла следом. Тарасов остался сидеть, мрачно вертя в пальцах сорванный пластырь, и буркнул, что он, может, и коновал, но не из тех, кто перебегает, пока командир спасает мать в соседнем корпусе. Коровин в торце стола всё с тем же каменным лицом достал из кармана телефон и что-то коротко в нём набрал.

В коридоре Семёна начало трясти.

Только теперь, когда схлынул запал, тело догнало то, что сделал разум, руки ходили ходуном, сердце колотилось где-то у горла, в ушах звенело. Он прислонился к прохладной стене, выдохнул, попытался унять дрожь в пальцах и не смог.

– Когда Илья Григорьевич узнает, – выговорил он, и собственный голос сорвался, – этому Серебряному не поздоровится. Магистр он или не магистр. А Грачу… Грачу я лично всё выскажу. Предатель.

– Идём. – Лена взяла его под локоть и повела по коридору. Подвела к автомату с напитками, опустила монету, нажала кнопку. Внизу с грохотом упала жестянка. Лена нагнулась, достала, открыла и сунула Семёну в руку. – На. Пей.

– Что это?

– Сладкая газировка. Глюкоза. Сахар поможет снять стресс, у тебя сейчас адреналин до потолка. Пей, не спорь.

– Какой стресс! – огрызнулся Семён, но банку взял. – Я в порядке. Я зол, это другое.

– Это одно и то же, Сёма. Выброс катехоламинов, тахикардия, тремор, сухость во рту. Ты сейчас по всем признакам, пациент в остром стрессовом ответе. И я тебя лечу тем, что есть под рукой. – Она впервые за весь день слабо улыбнулась. – Глюкозой из автомата.

Семён сделал глоток. Сладкое, газированное, оно и вправду чуть осадило колотящееся сердце, или ему так показалось. Он привалился затылком к стене и закрыл глаза.

Лена посмотрела на него, и Семён, приоткрыв веки, увидел в её глазах то, чего совсем не ожидал. Не тревогу за него, не укор за вспыльчивость. В них стояло откровенное, нескрываемое восхищение.

– Сёма, – сказала она тихо. – Меня саму всю трясёт, посмотри. – Она протянула ладонь, и пальцы её заметно подрагивали. – Ты хоть понимаешь, что ты только что сделал? Ты прямым текстом, послал Магистра Канцелярии Его Императорского Величества. Одного из самых страшных людей Империи. Сказал ему засунуть предложение в карман. Я думала, у меня сердце остановится.

Семён моргнул. До него медленно, толчками, начало доходить, что именно он только что натворил. Не поспорил, не возразил, послал. Магистра. При всех.

– А если он теперь… – Семён осёкся, и холодок пробежал по спине, уже трезвый. – Лен, он же может нам это припомнить. Он такой человек, что припомнит. Я под тебя тоже подставился, ты ведь вышла со мной, он и это запишет.

– Пусть пишет. – Лена пожала плечами, и в этом жесте было больше спокойствия, чем Семён от себя ждал бы в её положении. – Я вышла, потому что захотела выйти. Сидеть там и слушать, как продают Илью Григорьевича, я бы всё равно не смогла, рано или поздно встала бы сама. Ты просто успел первым. – Она помолчала и добавила тише. – И знаешь, я рада, что первым. Я бы так не сумела. Я бы начала спорить, доказывать, искать слова. А ты просто встал и сказал, как есть. Иногда это единственно правильно.

Напряжение отпустило, оставив после себя странную лёгкую пустоту и глупое, почти мальчишеское веселье. Он посмотрел на банку в руке, потом на Лену, и неожиданно для себя улыбнулся.

– А ведь правда послал, – сказал он. И сделал большой, жадный глоток газировки. Сладкое ударило в нёбо, пузырьки защипали горло, и Семён вдруг нервно, освобожденно расхохотался, как смеются после того, как опасность миновала, а ты остался цел и даже, кажется, не посрамил себя.

К автомату неспешно, вразвалку подошёл Коровин.

Он был совершенно невозмутим. Выудил из кармана мелочь, опустил в прорезь, и автомат с лязгом выдал ему плитку шоколада. Коровин подобрал её, осмотрел, удовлетворенно крякнул.

– Ну вы двое и отожгли там, конечно, – сказал он, неторопливо разворачивая обертку. – Давно я такого концерта не видел. Пончик-то наш как вырос, а?

Семён вспыхнул заново.

– Уж лучше отжечь, – отрезал он, – чем сидеть там, как некоторые, с каменным лицом и молча слушать, как чужой человек вместе с Грачом плетёт заговор против Разумовского! Вы вообще на чьей стороне, Захар Петрович?

Коровин откусил угол шоколадки, не торопясь прожевал, и в усах его пряталась усмешка.

– Остынь, парень, – сказал он добродушно. – Допивай свою шипучку и остынь. Никто там не плетёт заговоров против твоего Разумовского. Вот совсем никто.

Семён и Лена переглянулись, сбитые с толку.

– Как это – никто? – Семён аж задохнулся. – Захар Петрович, мы там оба сидели! Своими ушами слышали! Магистр прямым текстом предлагал нас купить, а Грач сказал, что мы идём не туда!

– Не темните, Захар Петрович, – поддержала Лена, нахмурившись. – Что вы такое знаете, чего не знаем мы?

Коровин дожевал, аккуратно свернул обёртку, сунул в карман. Загадочно усмехнулся и кивнул в дальний конец коридора, где сворачивал боковой проход к ординаторской.

Семён переглянулся с Леной. У неё на лице было то же, что он чувствовал сам, полная растерянность. Мгновение назад мир был ясным и злым, вот предатель Грач, вот паук Серебряный, вот они двое, единственные верные. А теперь старый фельдшер стоял перед ними, жевал шоколадку и спокойно разваливал эту ясность одной фразой.

– Захар Петрович, – Семён попытался зайти ещё раз, медленнее. – Объясните по-человечески. Если никто не плетёт заговор, то что это было? Грач сел рядом с магистром. Грач сказал «не туда». Я что, оглох?

– Не оглох. – Коровин уже двинулся по коридору, и говорил, не оборачиваясь, через плечо. – Всё ты правильно слышал, парень. Слышал, да не понял. А это, знаешь, разные вещи. Можно всю клинику наизусть выслушать и диагноз прозевать, тебя ли учить.

Лена нагнала фельдшера, Семён за ней, на ходу комкая в кулаке пустую банку. В груди у него ярость мешалась теперь с чем-то ещё, с тем неуютным предчувствием, что он, кажется, и вправду чего-то не разглядел, что картинка, была сложена не им и не для него.

– И куда мы идём? – спросил он в широкую спину Коровина.

– Увидишь. Тут недалеко.

Семён переглянулся с Леной ещё раз и двинулся следом. Злость в нём не прошла, но к ней примешалось теперь жгучее, почти болезненное любопытство, то самое, что гнало его за каждым непонятным симптомом, пока не доберёшься до сути. Коровин что-то знал. Что-то, переворачивавшее всю сегодняшнюю историю с ног на голову, и старый хитрец нёс это знание в себе с тем же каменным лицом, с каким сидел весь сбор. Семён готов был поклясться, что и это каменное спокойствие за столом было не безразличием. Чем тогда?

Коровин свернул в боковой проход и, не оглядываясь, зашагал к неприметной двери в самом конце.

* * *

Взгляд был мутным, плавающим, зрачки гуляли несфокусированно, не цепляясь ни за что. Они проехали по потолку, по стойке с аппаратами, по лицу Ники и остановились на мне. На мгновение, на одно только мгновение, в этих глазах мелькнуло что-то осмысленное, что-то, что увидело меня и узнало во мне человека, и я перестал дышать.

Не знаю, что она увидела в этот миг. Сына, которого помнило её тело? Чужого мужчину, склонившегося над ней? Или просто первое лицо после долгого сна? Я никогда этого не узнаю и никогда не спрошу.

Но это мгновение, чем бы оно не было, стоило всего, что я поставил на кон за последний час. Гепарина, тридцати миллиметров давления и собственной дрогнувшей над её шеей руки.

Она была жива. И была в сознании.

Осмысленность утекла из её глаз и вместо неё наползло что-то другое, пустое и стеклянное. Зрачки снова поплыли. Анна под маской захрипела, замычала без слов. Её руки, только что безвольные, задвигались опять, но иначе, не в судороге, а в слепом, паническом порыве. Она потянулась к лицу, цепляя кислородную маску, рванула катетер на шее, забилась, выгибаясь от любого прикосновения.

Постгипоксический делирий. Мозг, переживший кислородное голодание и вынырнувший в хаос боли, света и чужих рук, не понимал, где он и кто вокруг, и отвечал на мир единственным доступным способом.

Ужасом.

Я знал этот синдром, видел его у каждого второго, кого вытаскивали с долгой гипоксии, кора, обескровленная и оглушенная, она теряет на время высшие функции и обнажает то, что под ними, древний животный мозг, для которого всякий, кто склонился над тобой, есть хищник, а всякая трубка в теле, это рана.

Это пройдёт. Через часы или сутки, когда нейроны отдышатся, она вернётся. Но прямо сейчас передо мной билось существо, не узнающее ни сына, ни лекаря, ни собственного имени, и помочь ему можно было одним, выключить этот ужас и дать мозгу досыпать в тишине.

– Анна, – Шаповалов подался к ней через кровать, перехватил её запястье, не давая выдрать катетер, и громко заговорил, с надломом в голосе, какого я у него никогда не слышал. – Анна! Слышишь меня? Успокойся, ты в больнице, ты в безопасности! Это я, это Игорь!

Анна повернула к нему стеклянные глаза.

И с неожиданной, нечеловеческой силой вырвала руку из его хватки. Издала низкий, животный звук, какой не издаёт человек в сознании и шарахнулась от Шаповалова всем телом, вжимаясь в противоположный край кровати, глядя на него, как на врага, на того, кого боятся до глубины костей.

Времени осмыслить эту реакцию у меня не было.

– Отойдите, Игорь Степанович.

Я взял его за плечо и твёрдо отвёл от кровати. Он оглушенный подался назад, я занял его место у изголовья.

– Вы перекрываете доступ к пациенту. У неё постгипоксический делирий, она не понимает ни слова и видит в вас угрозу. Любое лицо вплотную, для неё сейчас, это нападение. Отступите и не нависайте.

Я говорил, а руки уже работали. Мягко перехватил её запястья, чтобы не травмировать, но надёжно, прижал к матрасу, поймал взгляд, которого в ней не было.

– Ника. Дексмедетомидин, микроструйно, начальная доза. Не пропофол, нам не нужен глубокий наркоз, нам нужно снять возбуждение и дать мозгу досыпать естественно. Грузим мягко. Мозг должен восстанавливаться во сне, а не биться в панике.

– Ставлю дексдор, – Ника уже набирала препарат и подключала шприцевой насос к линии. – Скорость по весу. Пошёл.

Несколько секунд ничего. Потом возбуждение начало отпускать. Метания Анны замедлились, тело стало тяжелеть и расслабляться. Стеклянный взгляд подёрнулся, веки опустились до половины и закрылись совсем. Хриплое дыхание под маской выровнялось, стало ровным. Она уходила в сон, не в кому, не под наркоз, а в обычный медикаментозный сон, из которого выходят отдохнувшими.

Дальше я работал не позволяя себе ни единой лишней мысли. Проверил зрачки. Равные, реагируют на свет, симметрично, и эта симметрия сказала мне больше любого монитора. Ствол цел, грубого повреждения нет, кровоизлияния, которого так боялся Шаповалов, не случилось.

Прослушал дыхание фонендоскопом, чисто, проводится во все отделы, хрипов нет, аспирации при экстубации не произошло. Свёл параметры, давление подтянулось на вазопрессоре до девяноста на шестьдесят, и я начал осторожно сбавлять норадреналин, по чуть-чуть, проверяя, держит ли она сама.

Держала. Пульс осел до ста, потом до девяноста, выровнялся. Сатурация под маской встала на девяноста шести и не падала. Снял с шеи отработавший плазмаферезный катетер, медленно, прижимая место вкола пять минут по часам, потому что гепарин ещё гулял в крови и дырка в яремной могла кровить.

Прижал, заклеил давящей повязкой. Перевёл кислород с маски на носовые канюли, на низкий поток, дав ей дышать самой почти без поддержки. Зафиксировал на бумаге время, дозы, по графам, разборчивым почерком, потому что эту карту будут читать другие, и читать внимательно. Руки делали всё сами, точно и быстро, я был благодарен им за то, что они не оставляли в голове места ни для чего, кроме работы.

Потому что работа кончилась.

Анна спала. Живая, обратимая, со стволом, который ответил, и корой, которая на мгновение узнала моё лицо. Мониторы перешли с воя на ровный писк. И в этой наступившей тишине, вытирая руки, я наконец додумал мысль, которую отложил.

Час назад в этом боксе Шаповалов дёрнулся на фамилию Радулова, на фамилию, которую при нём не называли отцом. Только что, над бьющейся в делирии Анной, у него вырвалось «Это я, это Игорь!», звал он так, как зовут по имени не пациента в палате, а кого-то очень своего, привязанность к кому держат под замком.

А Анна, не узнавшая в горячке ни сына, ни лекаря, ни собственного имени, она шарахнулась именно от него. Не от меня, чужого ей мужчины над её постелью. От Игоря.

От того единственного лица, которое её древний, обнажённый делирием мозг выхватил из всех и пометил как угрозу. Память тела глубже памяти ума, кора молчала, а что-то под ней узнало Шаповалова и испугалось.

Три обломка легли друг к другу, и то, что из них собралось, мне не понравилось.

Между моей матерью и моим наставником лежало общее, давнее прошлое, и, судя по реакции Анны, не из светлых. Сколько я знал Шаповалова, столько он молчал об этом.

Гонял меня по дежурствам, вытаскивал из передряг, рекомендовал в Мастера, и ни разу, ни единым словом не обмолвился, что знаком с женщиной, которая дала мне это тело. Молчание только что треснуло в боксе.

Я бросил полотенце в лоток, повернулся и посмотрел на наставника.

Шаповалов стоял у дальней стены, раздавленный, с опущенными плечами, сдавший лицом, и смотрел на спящую Анну так, что одного этого взгляда хватило бы для приговора. В боксе слышался только писк мониторов и его тяжёлое, загнанное дыхание.

– Пойдёмте, Игорь Степанович, – сказал я. Голос мой был ровным и холодным, и от этой ровности он вздрогнул сильнее, чем от крика. – Наш вечер с коньяком начинается прямо сейчас.

Он медленно поднял на меня глаза.

– Вы ведь знали её, верно? – сказал я. – Не «знали о ней». Знали её.