Текст книги "Лекарь Империи 22 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

Девушка на кушетке прижимала перебинтованные кисти к груди и смотрела на меня так, будто я уже занёс над ней что-то острое. Бледная до синевы под глазами, в серой холщовой рубахе послушницы, из-под подола торчат босые ступни, тоже схваченные бинтом на подъёме. Сквозь марлю на правой ладони проступило бурое пятно размером с пятак. Свежее.

– Сестра Мария, – я придвинул табурет и сел, чтобы оказаться с ней вровень, а не нависать. – В миру – Мария Соколова, так в карте записано. Верно?

Она кивнула, недовольно поджав губы.

– Хорошо. Сейчас мы возьмём у вас кровь. Много, из вены, несколько пробирок, это не больно и не страшно, обещаю. А потом будем смотреть, что у вас в этой крови не так. Договорились?

У меня над левым плечом кто-то завозился, и в ухо пополз знакомый ехидный треск.

– Договорились, ага. Ты ей ещё леденец пообещай, двуногий. Кровь у неё из ниоткуда хлещет, а ты тут расшаркиваешься. Берём пробы и за дело, пока загадка не протухла.

Фырк сидел на плече, свесив хвост мне на лопатку и пожирал глазами бурое пятно на бинте с тем самым гастрономическим вожделением, с каким обычно смотрел на чужую тарелку с пельменями. Я его проигнорировал.

Я осторожно взял её правую руку и стал разматывать бинт. Мария вздрогнула, но руки не отняла. Под марлей, на подушечке ладони, набухала тёмная капля. Кожа вокруг была чистая, без ранки, царапины или следа от иглы. Я промокнул каплю сухой салфеткой, и спустя несколько секунд на том же месте, из той же гладкой кожи, выступила новая.

Я перевернул кисть, осмотрел тыльную сторону ладони, ногтевые валики, складки между пальцами. Нигде ни сыпи, ни синяков, ни мелких кровоизлияний, которые рассыпались бы по всему телу, рухни свёртывание целиком. Только четыре аккуратные мокнущие точки, по одной на каждой ладони и на подъёме каждой стопы, расставленные с симметрией.

Голова сама собой включилась в работу. Откуда кровь, если кожа цела? Либо стенка сосудов перестала держать и пропускает её наружу, и тогда это васкулит, поломка проницаемости. Либо самих тромбоцитов, тех клеток, что затыкают в сосуде любую брешь, осталось так мало, что кровь просачивается всюду, где капилляр подходит близко к поверхности. И то и другое ловится обычным анализом. Пробирки и расскажут.

– Мария, – я наложил бинт обратно. – Когда это началось? В первый раз когда заметили?

– Недели две назад, – тихо сказала она. – Сперва на ладони. Проснулась, а на простыне пятнышко. Подумала, оцарапалась во сне. А потом и на другой руке. И на ногах.

– Падали, ударялись? Кололи руки чем-нибудь, работали с инструментом?

– Нет, – она мотнула головой. – Я в трапезной послушание несу. Ножи там, конечно, но я не резалась, я бы запомнила.

– Лекарства принимаете? Травы, настойки, что в обители дают?

– Ничего. Матушка-настоятельница не велит. Только молитва да поклоны.

– А в роду никто кровью не страдал? Синяки на пустом месте, дёсны кровят, царапина подолгу не унимается?

– Не знаю, мастер-целитель. Я сирота, с семи лет при монастыре.

Я кивнул и отметил про себя, травмы нет, лекарств нет, семейный анамнез пустой. Спонтанная кровоточивость у молодой здоровой девушки на ровном месте. Тело само загнало меня в узкий коридор версий, и пробирки должны были сказать, какая из них верна.

– Семён, – я поднялся. – Александра. Берём стандартный гематологический пакет. Общий анализ с формулой, тромбоциты, коагулограмма, протромбин, АЧТВ, фибриноген, время кровотечения. Дальше иммунология, антинуклеарные антитела, скрининг на системную красную волчанку, маркеры васкулитов. И мазок крови я хочу посмотреть глазами, а не только цифры в распечатке.

Зиновьева, стоявшая у двери со скрещёнными на груди руками, вскинула бровь.

– Полный разворот? По девочке с кровоточащими руками?

– По девочке, у которой кровь идет из неповрежденной кожи в четырех симметричных точках, – я нашёл взглядом перебинтованные ступни. – Ладони и подъемы стоп. Такое само не заводится. Либо свертывание сломалось, либо сосуды, либо это бьет по ней изнутри чем-то, чего я пока не вижу. Я хочу знать, чем именно, прежде чем гадать.

Семён уже катил к кушетке столик с укладкой, разворачивал жгут, негромко приговаривал что-то Марии, без лишних слов, так, как я сам учил его говорить с теми, кто боится иглы. Девушка следила за его руками и понемногу отпускала собственные перебинтованные кисти от груди.

– Сожмите вот так кулачок, – попросил Семён. – Умница. Совсем чуть-чуть кольнет.

Я смотрел, как наполняется первая пробирка и поймал себя на дурацкой мысли, что за неделю мёртвой тишины на линиях, без единой атаки и без единого знакомого лица в толпе, я почти разучился радоваться простой работе. А вот сейчас, над укладкой и пробирками, что-то отпускало. Здесь была честная задача. Кровь, цифры, тело. Ни Канцелярии, ни астральных линий, ни Радулова, растворившегося в воздухе. Просто больная девочка, которую надо вытащить.

– Сёма, – сказал я. – Как закончишь, в лабораторию лично. Зиновьеву с собой. И мазок мне на стол через час, я его сам гляну.

Фырк на плече разочарованно цыкнул.

– Скучный ты стал, двуногий. Где кровища фонтаном, где драма? Пробирочки, мазочки. Тоска.

Я едва заметно качнул головой, мол, отстань, и вышел.

* * *

Александра Зиновьева стояла рядом, подписывала пробирки маркером и наблюдала за этой вознёй с лёгкой снисходительностью. Когда последняя пробирка щёлкнула в штатив, она подцепила штатив, мотнула головой Семёну, пошли, и они вышли в коридор, оставив Марию приходить в себя под присмотром медсестры.

В коридоре было пусто. Зиновьева пристроила штатив на тележку, стянула перчатки и усмехнулась.

– Странно всё это, Сёма.

– Что странно?

– Что шеф вообще ввязался, – она кивнула на пробирки с тёмной кровью. – Канцелярия по всей больнице топчется, менталисты в столовой кофе пьют, магистр Серебряный за ним хвостом ходит и сверлит затылок. А он посреди всего этого садится на табуретку и битый час уговаривает монастырскую послушницу не бояться иголки. Я бы на его месте давно с ума сошла. А он ещё новые загадки себе ищет.

Семён задумчиво катил тележку, глядя в пол.

– Ничего тут странного нет, – сказал он. – Ему надо всех спасать. Вот он и спасает. Он по-другому не умеет. Убери у него умирающего из-под рук, он сам сляжет.

Зиновьева фыркнула и негромко рассмеялась, чтобы не разносилось по коридору.

– Сёма, ты неисправим. Ты до сих пор носишься со своей теорией, что наш командир чем-то болен? Комплекс мессии у него, да?

Семён остановил тележку. Поднял на неё глаза, и в них не было ни тени улыбки.

– Я думаю, что грань между гениальностью и патологией очень тонкая, – сказал он. – Гораздо тоньше, чем нам кажется. Я видел, как он не спит третьи сутки, чтобы вытащить человека. Видел, как он лезет под удар, под выговор, за того, кого первый раз в жизни увидел. Здоровый человек так не живёт, Саш. Здоровый бережёт себя. А он, нет.

– И что, по-твоему, с ним?

– Не знаю, – Семён снова взялся за тележку. – Но если когда-нибудь у него внутри что-то сорвётся, я хочу понимать, что именно. Чтобы успеть подставить руки.

Зиновьева хотела опять отшутиться, но почему-то не стала. Какое-то время они шли молча, и только пробирки тихо постукивали друг о друга на ходу.

– Ладно, – сказала она наконец, толкая плечом дверь лаборатории. – Давай сюда твоего пациента в стекле. Посмотрим, что у послушницы в крови, кроме святого духа.

* * *

К полудню я уже стоял в холле и согласовывал с Коровиным графики дежурств на неделю. Захар Петрович сидел напротив, разложив на коленях потрёпанный блокнот, водил по строчкам пальцем и бубнил в своей земской манере, что Тарасова на две ночи подряд ставить грех. После такой смены человек у операционного стола уже не работник, только пациентов перепортит.

– И то верно, – согласился я. – Двигаем Тарасова на четверг. На вторник ставь Воронова, он сам просился.

Двери на входе разъехались с шипением, впуская с улицы полосу жаркого воздуха, и в холл влетели три монахини в чёрном.

Влетели, другого слова не подберу. Впереди, как ледокол, шла дородная женщина с лицом, на котором было написано столько праведного гнева, что хватило бы на целый монастырь.

Чёрный апостольник обрамлял красные щёки, тяжёлый наперсный крест мотался на груди в такт быстрому шагу, а за ней, чуть приотстав, семенили две сестры помоложе, бледные и поджатые.

– Где она⁈ – гаркнула дородная так, что у стойки регистратуры подскочила девочка-администратор. – Где эта девчонка⁈

Коровин неторопливо поднялся со стула. Захар Петрович был не выше дамы, но вдвое шире, и заслонил собой проход целиком.

– Уважаемые, – пророкотал он негромко. – Это лечебное учреждение. Тут больные лежат. Не шумите.

Дама смерила его взглядом и, не удостоив ответом, качнулась влево, обходя живую гору. Две её спутницы скользнули справа. Они растеклись по холлу и принялись шарить глазами по табличкам на дверях палат, по стеклянным окошкам, номерам.

Фырк, всё это время дремавший у меня на плече, оживился и завозился.

– О-о-о! – протянул он с гастрономическим восторгом. – Вот это я понимаю! Это тебе не пробирочки! Гляди, двуногий, как несутся. Прямо стая ворон над помойкой. Сейчас будет весело. Ставлю орех, что толстая в чёрном весь твой приёмный покой переорёт. Лёгкие у неё, как кузнечные мехи.

Я молча наблюдал за этим нашествием, прислонившись плечом к колонне. В принципе, ничего удивительного. Монастырь хватился свою послушницу, узнал, куда её увезли, и явился возвращать. Вопрос был только в том, в каком виде они собираются её возвращать.

Одна из молодых сестёр вдруг прилипла к стеклу триста двенадцатой и сдавленно ахнула.

– Матушка! Здесь она!

Дородная развернулась всем корпусом и пошла на дверь, как таран. Створка отлетела к стене.

Я оттолкнулся от колонны и пошёл следом, не торопясь.

Мария сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и при виде гостей вжалась в подушку. Лицо у неё пошло красными пятнами, губы задрожали.

– Вот ты где, – выдохнула настоятельница, нависая над кроватью всей своей тушей. Она ткнула пальцем в перебинтованные ладони девушки. – Блудница. Я знала. Я с самого начала знала, что ты нас опозоришь.

– Матушка, я не… – пролепетала Мария.

– Молчи! – Палец настоятельницы трясся. – Ты думала, мы поверим? Думала, мы примем эту кровь за святые стигматы? За дар⁈ Ты⁈ Это кара, девка. Это наказание Господне за твои тайные грехи. За нечистые мысли. За то, что таскалась невесть с кем перед самым постригом, а теперь кровь на руках замыть не можешь!

Коровин протиснулся в палату следом за мной и попытался вклиниться между настоятельницей и кроватью, бормоча своё «уважаемые, нельзя так», но дама отмахнулась от него локтем, как от мухи, и продолжала чеканить, тыча пальцем то в руки, то в ноги девушки. Две молодые сестры жались у стены и истово крестились, глядя на Марию с тем же ужасом, с каким смотрят на прокажённую.

Девушка беззвучно плакала и забивалась всё глубже в угол кровати.

Одна из молодых сестёр, та, что помладше, вдруг подала голос от стены, он был тонкий, дрожащий от собственной смелости.

– Матушка сказывала, на ней печать. Я сама видела, как у неё свеча гасла, стоило пройти мимо. Бесово семя.

– Бесово семя, – подхватила вторая, часто крестясь.

Мария втянула голову в плечи и зажмурилась, будто ждала удара, и прижала перебинтованные кисти к лицу. На белой марле тут же проступили свежие красные пятна, то ли оттого, что она их стиснула, то ли просто кровь пошла сильнее. Настоятельница, увидев это, отшатнулась и торжествующе ткнула пальцем:

– Глядите! Опять кровит! При святых-то словах кровит! Что вам ещё нужно, маловеры?

С меня хватило.

Я шагнул в палату до конца и заговорил. Я не повышаю голос в таких случаях, наоборот, роняю его до холодного тона, каким объявляют диагноз, не оставляющий надежды.

– Кто из вас без греха, – сказал я в спину настоятельнице, – пусть первый бросит в неё камень.

В палате стало тихо.

Дама осеклась. Палец её повис в воздухе. Молодые сёстры замерли с недокрещенными лбами. Цитата из Евангелия в устах лекаря в белом халате подействовала на них вернее любого хука.

Они привыкли, что эти слова, их территория, их оружие, и услышать их с другой стороны, направленными против них самих, было всё равно что получить пощёчину своей же ладонью.

Настоятельница медленно повернулась ко мне. Лицо у неё из красного стало багровым.

– А если, – процедила она, – это не блуд и не кара Господня… то что это, лекарь? Что это, по-твоему, такое?

Хороший вопрос. Жаль, что ответа у меня пока не было.

– Болезнь, – сказал я твердо, как будто был, – просто болезнь. У неё есть причина, есть механизм, и мы здесь именно для того, чтобы в этом разобраться. А не для того, чтобы доводить до слёз перепуганного ребёнка. Девочке двадцать лет, и у неё кровь идёт из ладоней. Ей сейчас нужны лекари, а не суд, – я придержал дверь и отступил в сторону, освобождая проход. – А теперь, вон из моей палаты. Все трое. Часы посещений с шестнадцати ноль-ноль. Захар Петрович вас проводит.

Настоятельница набрала в свои кузнечные мехи воздуху, видимо, для ответного залпа, но напоролась на мой взгляд и передумала. Что-то в моём лице её остановило. Она поджала губы, перекрестила Марию коротким, злым жестом, каким скорее ставят клеймо, и двинулась к выходу, увлекая за собой притихших сестёр.

– Бесовщина, – буркнула она уже в дверях. – В богоугодном заведении и то спокойнее.

– Зайдите как-нибудь на УЗИ, – посоветовал я ей в спину. – Желчный посмотрим. У вас желчный камень, судя по цвету лица. От него и характер портится.

Дверь захлопнулась. Коровин с непроницаемым лицом пошёл провожать гостей до выхода, а я остался в палате с рыдающей Марией.

Фырк одобрительно крякнул.

– Про желчный это ты ловко ввернул, – заметил он.

Захар Петрович вернулся, отдуваясь, встал в дверях, заполнив собой проём.

– Проводил, – пробасил он. – До самого крыльца. Голосистая дама, ничего не скажешь. На прощание посулила нам гнев небесный и проверку из епархии.

– Переживем, – сказал я. – Захар Петрович, поставь, пожалуйста, человека у двери. Не пускать никого в чёрном без моего разрешения. А то они ещё вернутся ночью спасать её душу, а я хочу спасти ей тело, и желательно без помех.

– Сделаю, – Коровин качнул головой и хмыкнул себе в усы. – Это ж надо. Ребёнок кровью истекает, а они про грехи. Был у нас в деревне поп, тот хоть фельдшера звал, прежде чем кадилом махать. А эти прямо с порога кричат – «бесы».

Он ушёл, а я присел на край кровати рядом с Марией и протянул ей салфетку.

– Не слушайте её, – сказал я тихо. – Никакая это не кара. Кровь не умеет грешить. Кровь, это просто кровь, в ней либо чего-то не хватает, либо что-то лишнее. Мы это найдём.

Она взяла салфетку дрожащими пальцами и впервые за всё время посмотрела на меня.

– А вдруг матушка права? – прошептала она. – Вдруг это правда за то, что я… что я думала уйти. Перед постригом. Я ведь думала уйти, господин лекарь. Грех это?

– Это не грех, – сказал я. – Это страх. А страх, он на ладонях не выступает, он в голове сидит. Ваши ладони тут ни при чём. Лежите, отдыхайте. К вечеру у меня будут первые анализы, и мы начнём вас лечить.

Я вышел из палаты, и где-то под рёбрами шевельнулось нехорошее, тянущее чувство. Я только что пообещал испуганной девочке, что мы во всём разберёмся. А разбираться было пока решительно не с чем.

* * *

В реанимации, в угловом боксе, было тихо. Монитор у изголовья вычерчивал ровную зелёную линию пульса, под кислородной маской мерно поднималась и опадала грудь спящей женщины.

На тумбочке, поджав под себя лапы, сидел Ррык. Лев занимал собой едва ли не половину свободного места, грива стелилась по плечам и слабо искрила, а кончик хвоста подрагивал от плохо скрытого раздражения.

У стены, под капельницей, примостился Фырк, он то и дело порывался куда-то бежать и тут же осаживал себя. А на спинке кровати, вцепившись коготками в хром, висела Айла. Серебристая летяга то распахивала перепонки, то складывала их обратно, снова и снова, как делала всегда, когда нервничала.

– Слишком долго, – сказала она наконец, и голос у неё был звенящий. – Ворон и Шипа ушли. С узла нет ни знака. Линии молчат, как будто их там и нет вовсе.

– Молчат, – эхом отозвался Ррык, не открывая глаз. – Это и тревожит. Если бы их поймали, мы бы почувствовали разрыв. А тут, пустота.

Фырк перестал метаться и сел столбиком.

– Так чего сидим? – затрещал он. – Надо туда. Кто-то должен пойти по их следу, пока след не остыл. И докладывать двуногому, что да как.

– Двуногий не должен знать, – отрезал Ррык.

Хвост его перестал подрагивать. Лев открыл глаза, и в них зажегся желтый огонь.

– Послушай меня, мелкий. Лукумон думает, что мы всесильны. Думает, что пять духов на его стороне, это пять стен вокруг него и его самки. Стоит ему узнать, что двое из нас сгинули на первой же разведке без следа, он начнет сомневаться. А сомневающийся вожак делает ошибки. У него и без нас забот выше головы. Канцелярия дышит в затылок, линии мертвы, враг растворился в воздухе без следа. Не хватало ещё, чтобы он трясся за нас. Скажем ему просто, разведка пока молчит, ждём вестей. Это даже не ложь. Это полправды.

Айла резко сложила перепонки.

– Тогда нужна вторая разведка, – сказала она. – Кто-то должен пойти и узнать, что стало с Вороном и Шипой. Я полечу. Я маленькая и быстрая, меня и заметить-то трудно. Я проскользну там, где ваш ворон со своим обрубком застрял.

Она оттолкнулась от спинки и распахнула перепонки в прыжке.

В воздухе её перехватил рыжий вихрь.

Фырк сцапал летягу прямо в полёте, кубарем покатился с ней по одеялу и ловко прижал к складкам простыни.

– Куда⁈ – рявкнул он ей в ухо. – А ну стоять! Я даму на убой не пущу. Там, у узла, сидят те, кто духов жрёт, поняла? Жует и не давится. Я сам пойду.

Айла вывернулась из-под него, встопорщила серебристый мех и зашипела.

– Дамочку он не пустит! – перепонки её гневно затрепетали. – Да я дух Султана! Я при дворе три заговора пережила! Я воевала за своего повелителя, когда ты, рыжий обжора, ещё орехи по дуплам прятал и от сов хоронился! Не тебе меня жалеть!

– Дура упрямая, – беззлобно сказал Фырк.

– Сам дурак.

– Хватит, – пророкотал Ррык, и от этого негромкого рыка в боксе будто стало темнее. Женщина на кровати тихо застонала во сне и снова затихла. Лев подождал, пока она успокоится, и продолжил тише. – Фырк прав, летяга. Пусть идёт он.

Айла вскинулась было, но лев придавил её взглядом.

– Не потому, что ты слаба, – сказал он. – А потому, что он мелкий, пронырливый и шныряет между мирами быстрее всех нас вместе взятых. Ты, глаз, ты, наблюдатель, твоё место рядом с Лукумоном. А он, шило. Шило в любую щель пролезет. Иди, рыжий. Иди по их следу, найди, что сможешь, и возвращайся. Без геройства. Учуял беду, назад. Понял?

– А если они там, у узла? – тихо спросила Айла, и звон в её голосе пропал. – Если их держат живыми и качают силу, как качали из тех, в подвалах? Что тогда, Хранитель? Один рыжий бурундук против установки, которая жрёт духов десятками?

Ррык долго молчал.

– Тогда он развернется и принесёт нам это знание, – сказал он наконец. – Знание дороже геройства. Мёртвый разведчик никому не расскажет, что видел. Слышишь, Фырк? Принеси весть. Не лезь в драку. Это приказ Хранителя, а не просьба.

Фырк отпустил летягу и отряхнулся.

– Понял, понял. Без геройства, – он перепрыгнул на спинку кровати, обернулся к Айле и вдруг подмигнул ей одним глазом. – Эй, летяга. Присмотри тут за моим двуногим, ладно? Он без меня глупостей наделает. Влезет в драку, забудет поесть, проспит обед. Чтоб его тут без меня не сожрали.

И, не дожидаясь ответа, растаял в воздухе.

Ррык покачал гривастой головой.

– Неугомонный дурак, – проворчал он. – Так и сгинет когда-нибудь геройствуя.

Айла ничего не сказала. Она смотрела на пустое место на спинке кровати, где только что сидел рыжий бурундук, перепонки её были сложены и неподвижны. А потом она тихонько, для себя одной, пробурчала:

– Дурак. Да. Но очень упрямый. И смелый.

* * *

Ближе к вечеру в дверь моего кабинета постучали, и вошёл Грач.

Денис держал в руке тонкую стопку распечаток и нёс её перед собой так, как носят козырь, который уже решил выложить. За последние месяцы он раздался в плечах, отпустил короткую бородку и стал похож не на дёрганого вундеркинда с турнира, а на молодого, уверенного в себе диагноста. Только глаза у него остались прежние, быстрые, считывающие, перемалывающие цифры на лету.

– Илья, – он положил листы на стол передо мной и развернул их так, чтобы мне было удобно читать. – По послушнице.

Я придвинул распечатки. Грач не стал ждать, пока я доберусь до сути сам, – навис над столом и повёл пальцем по строчкам.

– Смотри. Тромбоциты, двадцать одна тысяча. При норме от ста пятидесяти. Критически низкие. Свертывающая система фактически голая, любой капилляр сочится. Дальше, коагулограмма в порядке, печёночные факторы не тронуты, фибриноген нормальный. Это не ДВС и не печеночная история. А вот тут, – он постучал пальцем по нижней строчке, – антитела к собственным тромбоцитам. Зашкаливают. Её иммунная система метит свои же клетки свертывания как чужие и пускает их под нож.

Я смотрел на цифры, и картина складывалась сама собой, чисто и логично. Изолированная тромбоцитопения. Сохранное свертывание по остальным звеньям. Антитела к тромбоцитам. Молодая девушка. Спонтанные кровотечения из неповрежденной кожи.

– А васкулит? – спросил я, проверяя его. – Симметрия точек, кровь из целой кожи. Первое, о чём я подумал ещё в смотровой.

– Отпадает, – Грач выложил рядом второй лист. – Антинуклеарные антитела чистые. Скрининг на волчанку отрицательный. Маркеры васкулитов в норме, СОЭ спокойная, воспаления нет и в помине. Если бы сосуды грызло воспаление, мы бы это поймали по дюжине признаков. А мы видим одно, тромбоцитов почти нет, есть антитела, которые их выедают. Стенки сосудов целы, свертывающие белки целы. Сломано ровно одно звено, тромбоцитарное.

Он был прав. Я прогнал собственный дифференциальный ряд ещё раз и нигде не нашёл, за что зацепиться. Тромботическая микроангиопатия? Тогда в мазке плавали бы обломки разорванных эритроцитов, а Зиновьева их не нашла, мазок чистый. Острый лейкоз? Формула спокойная, бластов нет. Лекарственная тромбоцитопения? Девочка из монастыря, на руках ни одной таблетки. Стрелки сходились на самом частом и самом понятном диагнозе, и сходились на нем все до единой.

– Идиопатическая тромбоцитопеническая пурпура, – сказал я.

– Она самая, – кивнул Грач. – Аутоиммунная. Организм сам себя ест. Тромбоцитов почти нет, оттого и кровит везде, где сосуд тоньше волоса, – ладони, стопы, там капиллярная сеть гуще всего. Никаких стигматов, никакой кары небесной. Поломка в иммунитете, и только.

Всё сходилось. Объясняло и четыре симметричные точки, там, где кожа тонкая и капилляров много. Объясняло, почему свертывание по другим параметрам не страдает. Объясняло отсутствие травмы. Классическая, почти учебниковая ИТП.

– Лечение очевидно, – я отодвинулся от стола. – Бьём по иммунитету, раз он взбесился. Пульс-терапия глюкокортикостероидами. Преднизолон, высокая доза, внутривенно. Подавим аутоиммунную атаку, тромбоциты пойдут вверх, кровотечения остановятся. Стандартный протокол первой линии. Зиновьеву ко мне, распишу дозы, и начинаем сегодня же.

– Логично, – согласился Грач и собрал свои листы.

Я смотрел, как он складывает распечатки, и думал, что парень действительно хорош. Раньше он выпалил бы весь этот разбор одной очередью, не переводя дыхания, и смотрел бы на меня с вызовом, ну что, мол, скажешь? А сегодня он дважды сверился с цифрами и только потом назвал диагноз вслух, будто проверял, не подводит ли его собственная голова. Я это видел, страх, что вместе с отравой из крови из него уходит и его дар. Но разбор он выстроил безупречно, ход за ходом, ни одного лишнего шага. Придраться было решительно не к чему.

– Денис, – окликнул я его, когда он уже взялся за ручку двери. – Постой.

Он обернулся.

– Ты так и не надумал? – спросил я. – Официально к нам. В команду. Со ставкой, с трудовой, со всем, что положено. Хватит уже ходить «независимым аудитором барона». Ты тут торчишь чаще, чем половина моих штатных. Что тебя держит?

Грач помолчал, разглядывая ручку двери, и краешек его губ дрогнул в чём-то, похожем на улыбку.

– Я и так считаю себя частью команды, – сказал он. – Тут дело не в бумажках, – он чуть пожал плечами. – Просто к официозу я пока не готов. Мне ещё нужно… кое-чему научиться. Пойму, что научился, тогда и приду с трудовой. А пока пусть будет… аудитор. Так спокойнее.

Чего именно ему не хватало, он не сказал, и допытываться я не стал. У каждого свой счёт к себе самому. Грач кивнул мне и вышел, тихо притворив дверь.

Я отписал назначение, отдал лист Зиновьевой и проводил глазами капельницу с преднизолоном, которую покатили в палату Марии. Чистая, понятная, выверенная медицина. Ни тени сомнения.

* * *

День покатился дальше своим чередом. Я обошёл тяжёлых, переписал назначения, поставил подпись под десятком карт, отбил атаку завхоза, который требовал немедленно решить судьбу прохудившейся крыши над процедурным крылом, успел проглотить в буфете холодный пирожок с капустой, запив его тем самым больничным кофе, который Ника называла отработанным мазутом, и к семи вечера почувствовал, что готов к нормальному ужину и человеческому сну.

Перед тем как выдохнуть, я набрал Нику.

– Ну? – сказала она вместо «алло». – Живой?

– Живой. А ты как?

– А я прекрасно, – в трубке слышался стук и шорох разворачиваемой бумаги. – Разбираю коробки. Ты не представляешь, сколько у нас, оказывается, барахла. Откуда оно берётся? Мы же только въехали. Нашла твою старую кружку с отбитой ручкой, ту самую. Хотела выбросить.

– Не смей.

– Так и думала. Оставила, – она хмыкнула. – Папа в саду копается с утра. Выписал из питомника какие-то кусты, теперь воюет с глиной. Говорит, к осени будет смородина. Давление в норме, таблетки пьёт, я слежу. Сегодня даже не ворчал ни разу, представляешь?

– Это подозрительно.

– Вот и я думаю, – она помолчала, и стук коробок затих. – Ты там сам-то ешь хоть что-нибудь? Или опять весь день на больничном кофе?

– Ем, – соврал я.

– Врёшь, Разумовский. По голосу слышу. Приедешь, накормлю. И не смей засыпать в ординаторской, у тебя дома кровать и беременная жена, между прочим.

Я улыбнулся в темнеющее окно.

– Скоро буду, – сказал я. – Часа через два. Доделаю и приеду.

– Жду. – И, помолчав: – Береги себя там, ладно?

Я положил трубку и какое-то время сидел в полумраке кабинета, и впервые за всю эту вязкую неделю в груди отпустило по-настоящему. Дом. Смородина к осени. Кружка с отбитой ручкой. Где-то там, за рекой, в новом доме копается в глине выздоровевший тесть и ждёт жена, у которой под сердцем растет мой ребёнок.

На правом плече знакомо завозились.

Я уже привычно открыл рот, чтобы отбрить Фырку какую-нибудь колкость про орех, который я ему так и не отдал и осёкся. Мех под щекой был не рыжий. Серебристый.

Айла сидела на моём плече, аккуратно сложив перепонки, и смотрела на меня круглыми чёрными глазами.

– Я теперь с тобой, Лукумон, – сказала она.

Я медленно повернул голову. Серебристая летяга сидела на мне так, будто сидела тут всегда.

– А где Фырк? – спросил я.

– Полетел за Шипой и Вороном, – спокойно ответила Айла. – На разведку, по их следу. Не злись на него, Лукумон. Он сам вызвался. Ррык не хотел его пускать, но рыжий упёрся.

Внутри у меня всё опустилось, а следом поднялась холодная злость. Сам вызвался. Полетел. По следу двух духов, которые ушли неделю назад и сгинули без единого знака. Никто меня не спросил. Никто не предупредил. Просто взяли и решили за моей спиной, кому куда лететь и кого мне не говорить.

– Значит, так, – медленно начал я, разворачиваясь к летяге. – А ну-ка, объясни мне, с каких это пор вы там, наверху, решаете…

Договорить я не успел.

Под потолком взвыла громкая связь, разорвав вечернюю тишину коридора:

– Красный код, палата сто пять! Красный код, палата сто пять!

Сто пятая. Мария.

Я вскочил, опрокинув стул. Айла вцепилась коготками мне в плечо, чтобы не слететь, и я понёсся по коридору, расталкивая попавшийся на пути столик с лотками, не разбирая дороги. Десять метров, поворот, ещё двадцать. Дверь сто пятой нараспашку, внутри уже мечется дежурная сестра, мониторы заходятся воем на одной непрерывной ноте.

Я влетел в палату и на мгновение застыл на пороге.

Марию выгибало дугой. Она хрипела, ловила воздух раскрытым ртом и не могла поймать, грудная клетка ходила ходуном, втягиваясь под рёбрами. По подбородку из угла рта тянулась струйка розовой пены, и с каждым судорожным вдохом её становилось больше. Бинты на руках и ногах набухли ярким, кровь шла из четырёх точек с удвоенной силой, проступала сквозь марлю, капала на простыню. А теперь к ней добавилась ещё и кровь изо рта, пенистая, лёгочная.

Монитор показывал сатурацию семьдесят два и падающую. Давление валилось.

– Кислород на максимум! – крикнул я, бросаясь к кровати. – Отсос сюда, живо! Тарасова и реанимационную бригаду в сто пятую!

Дежурная сестра уже тянула к лицу Марии маску, я перехватил, прибавил поток до отказа. Девушка билась, отпихивала маску, захлёбывалась собственной пеной. Я подхватил наконечник отсоса, завёл ей в угол рта, и в прозрачную трубку, пузырясь, потянулась светло-розовая жижа.

В дверях вырос Тарасов, на ходу натягивая перчатки, за ним вкатили реанимационную тележку.

– Что у нас⁈ – Он оценил монитор одним взглядом. – Сатурация в пол провалилась!

– Лёгочное кровотечение, нарастает, – отрывисто бросил я. – Готовь интубацию, она сейчас не продышит. Мешок, клинок, трубку на восемь. Вторую вену, широкую. И поднимай операционную с трансфузиологом, нам понадобится кровь, много.

Тарасов работал молча и быстро, как привык под огнём. Зашипел кислород, щёлкнул клинок ларингоскопа. Я держал голову Марии и отсасывал кровь, чтобы он хоть что-то разглядел в этом красном месиве, а мониторы выли на одной непрерывной ноте, требуя, чтобы кто-нибудь немедленно сделал хоть что-то.

Сатурация показывала шестьдесят восемь.

И вот тут, держа на руках захлёбывающуюся кровью девочку, я с ледяной ясностью понял то, чего складывать не хотел.

Высокая доза гормона придавила иммунитет и тем самым сорвала какую-то заслонку, за которой пряталось то, чего я не разглядел. Я подавил защиту. А то, что эта защита всё это время держала взаперти, теперь вырвалось наружу и рвало девочке лёгкие.

Я поставил неверный диагноз и лечил не ту болезнь. Моё лечение убивало её прямо сейчас, у меня на руках, а я понятия не имел, что с ней происходит на самом деле.