Текст книги "Лекарь Империи 22 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Коровин довёл их до конца коридора и толкнул дверь.

Семён замешкался на пороге, сбитый с толку. Минуту назад они вышли из этой комнаты, оставив там магистра, барона и весь этот гадючник, а теперь Коровин завёл их обратно.

Серебряного не было. Не было ни менталистов, ни барона, ни давящей тяжести, от которой час назад трескался воздух. За столом сидели трое, Зиновьева, Тарасов и Денис Грач.

Семён остановился.

Грач поднял голову, и Семён не узнал его второй раз за день. От подавленности, потухшего взгляда не осталось ничего. Грач сидел легко, откинувшись, глаза у него были прежние, острые, насмешливые и цепкие, в которых работала мысль на полной скорости. Перед ним лежал распечатанный лист, и он что-то черкал на полях карандашом. Вся его поза, весь вид говорили об одном, этот человек никого не предавал. Он был занят чем-то важным и собой вполне доволен.

– А, Пончик, – сказал Грач, не отрываясь от листа. – Заходи, не топчись. И дверь прикрой, дует.

Семёна передернуло от старой клички. Он уже давно не был Пончиком и его так никто не называл. Но Грач много времени проводил в больнице, помогая своему отцу. И, видимо, нахватался от персонала.

– Ты… – Семён задохнулся. Внутри у него всё ещё клокотала обида, и она никак не стыковалась с человеком, который сидел перед ним и преспокойно черкал в листочке. – Ты сейчас сидел рядом с Серебряным. Ты сказал, что мы идём не туда. Я слышал своими ушами!

– Слышал, – согласился Грач. Отложил карандаш. – И отлично отыграл свою роль, Величко, за это спасибо. Если бы ты не вскипел и не послал магистра так натурально, он бы засомневался. А так, поверил. Поверил, что команда раскололась, что молодёжь рвёт и мечет, а я тихонько перешёл к нему. Именно это мне и было нужно.

– Какую роль? – Семён переводил взгляд с Грача на Зиновьеву, на Тарасова, и ничего не понимал. – Какую, к чёрту, роль?

Грач вздохнул, как вздыхает учитель над непонятливым, но любимым учеником, и развернулся к нему всем корпусом.

– Сядь, Семён. И послушай, раз уж ты теперь в деле. Когда Серебряный завёл свою песню про «холодный рассудок» и «не туда», я понял, чего он хочет на самом деле. Ему мало просто надавить на Илью снаружи. Ему нужен свой человек внутри Центра, глаза и уши у нас за спиной. И раз уж он всё равно будет такого вербовать, я решил, пусть лучше завербует того, кто играет за нас. Меня. Подставился сам, добровольно. Изобразил обиженного гения, которого шеф недооценил, благо в эту легенду охотно верят, у меня репутация подходящая.

– Это называется внедрение, – спокойно сказала Зиновьева. – Денис подыграл магистру. Сделал вид, что купился, что обижен на Разумовского и готов перейти на сторону Канцелярии. Теперь Серебряный уверен, что у него внутри нашей команды есть свой человек. Лучший диагностический ум Империи, который будет сливать ему всё про планы Разумовского.

– А на деле, – Тарасов откинулся на стуле и хмыкнул с откровенным удовольствием, – на деле Грач будет сливать ему ровно то, что мы захотим, чтобы магистр знал. И фильтровать обратно всё, что магистр выболтает по неосторожности. Враг, который думает, что держит тебя за горло, расслабляется. А расслабленный враг, это болтливый враг.

Семён стоял и пытался переварить.

– Но… – он мотнул головой. – Зачем так сложно? Серебряный, это чужак, он влез в наш дом, начал нас вербовать. Мы могли бы просто выставить его за дверь! Всем составом! Я бы первый помог!

Тарасов засмеялся.

– Эх, Пончик. Наивный ты человек, и дай бог тебе подольше таким остаться. Выставить за дверь, это спустить пар. Приятно, громко и совершенно бесполезно. Серебряный, магистр Канцелярии, он за дверь выйдет и через час придумает новый заход, уже без предупреждения. А чтобы защитить шефа по-настоящему, надо знать, что эта контора затевает. Заранее. А для этого нужен свой глаз там, у них за пазухой. – Он кивнул на Грача. – Вот этот глаз.

Семён помолчал, переваривая. Логика в этом была. И всё-таки одно не давало ему покоя.

– Ладно, допустим, – сказал он наконец. – Но Серебряный, он менталист. Магистр-менталист, не последний человек в Канцелярии. Вы что, думаете, он нас прямо сейчас не слушает? Не читает? Он же выйдет, сядет в машину и просто вытащит из головы Грача всё, что тот на самом деле думает. Вы так просто его не переиграете, не те весовые категории.

– Не слушает, – сказала Лена.

Она произнесла это спокойно, как говорила всегда, и Семён обернулся. Лена стояла у двери, той, главной, что вела в коридор и держала ладонь у косяка, не касаясь. По её пальцам пробегало то самое мягкое зеленоватое свечение, которое Семён привык видеть у операционного стола.

– Я поставила блок на дверь, как только мы вошли, – сказала она. – Биомагический. Магистр может быть сколько угодно сильным менталистом, но через эту стену он не пройдёт, не подняв шума. А если попробует продавить, у всех в этой комнате разом пойдёт кровь из носа, у него самого в первую очередь. Мы заметим. Так что говорите свободно. Сюда он не заглядывает.

Семён смотрел на неё, на тонкую руку у дверного косяка, на спокойное лицо, и в груди у него поднималось что-то тёплое.

– А ещё, – добавила Зиновьева, и в голосе её прозвучала несвойственная ей нотка гордости, – наш главный козырь стоит вот тут, у двери, и скромно молчит. Сил у девочки, как у атомного ледокола. Канцелярия привыкла, что биокинез, это так, ассистенция у стола, тремор снять да рану придержать. Они её недооценивают. Все недооценивают. И это, господа, лучшее, что у нас есть.

– Это и правда лучший расклад, – кивнул Грач, снова берясь за карандаш. – Я сижу у Серебряного за пазухой, фильтрую то, что идёт от Канцелярии, и сливаю Илье всё важное, очищенное от их дезинформации. Магистр думает, что завербовал нашего лучшего диагноста. А получил канал, по которому к нему потечёт ровно то, что мы захотим ему скормить, – он усмехнулся, и в этой усмешке проступил прежний, колючий Грач. – Я, между прочим, рискую тут больше всех. Если он раскусит игру, по голове меня не погладят. Так что цените.

Семён обвёл их всех взглядом, высокомерного Грача, который только что сознательно полез в самую пасть, циничного Тарасова, прячущего за солдатскими шутками верность, которую не купишь, строгую Зиновьеву, гордящуюся своей командой, тихую Лену, державшую невидимую стену между ними и одним из самых опасных людей Империи. И его обида, бурлившая час назад, вдруг растаяла без следа, а на её месте разлилось другое, что-то теплое, заполнившее всю грудь.

Никто не предал. Никто и не думал предавать. Пока он стоял в коридоре, трясясь от ярости и считая себя единственным верным, эти люди уже выстроили тихую, умную оборону вокруг Ильи, без громких слов и красивых жестов. Они не митинговали. Они работали.

Семён вдруг с обжигающей ясностью понял, как сильно он за это время прикипел к ним ко всем. Эти люди стали ему теми, за кого идут в огонь не раздумывая, потому что знают, что за тебя пойдут так же.

«Стая», – подумал Семён, и слово это показалось ему правильным. Где каждый прикрывает каждого, и где чужак, сунувшийся к вожаку, нарвётся на всех сразу, даже если в моменте кажется, что стая разбежалась.

– Простите, – сказал он хрипло. – Я там, наговорил про вас… ну, в мыслях. Думал, вы его слушаете и молчите. Думал, я один тут… с принципами. А вы всё это время держали оборону, пока я геройствовал у автомата с газировкой.

– А мы молчали и слушали, как ты отдуваешься за всех, – закончил Тарасов и подмигнул. – И, между нами, отдулся ты знатно. «Засуньте в карман», это войдёт в историю Центра. Будем внукам рассказывать. Так что не кисни, Семён. Каждый сегодня сыграл свою партию. Грач, крота, Ленка, стену, ты, праведный гнев молодёжи. Без твоего гнева, кстати, спектакль бы не получился. Магистр должен был поверить, что мы перегрызлись, вот он и поверил, глядя на тебя.

– Садись, Пончик, – сказал Грач уже мягче. – Выдыхай и садись. У нас работы по горло, а шеф вот-вот вернётся от матери. Надо успеть свести всё, что мы вытянули из магистра, в одну сводку. Ты тоже пригодишься, ты на него вблизи смотрел, мог что заметить.

Семён сел. За общий стол, к своей стае.

* * *

Кабинет Шаповалова я помнил ещё интерном, те же книжные полки до потолка, тот же массивный стол, та же лампа под зелёным абажуром, дававшая свет, в котором тянет отложить скальпель и просто думать.

За этим столом меня когда-то распекали за самовольство, редко и скупо хвалили, учили ремеслу не по учебнику. Теперь я сидел напротив наставника как равный, и между нами на столе стояла бутылка коньяка, которой он ещё не коснулся.

Анну мы оставили в боксе под капельницей и под надзором ночной смены, она спала ровным медикаментозным сном, монитор держал стабильные цифры, и впервые за трое суток я уходил от её постели без камня на сердце.

Ррык лежал поперёк двери, Айла дремала на карнизе. Лучшей охраны не придумаешь. Я позволил себе выдохнуть и пойти за ответами, которые Шаповалов обещал мне ещё днём.

Шаповалов снял очки, потёр переносицу двумя пальцами, этот жест у него означал, что он собирается сказать трудное.

– С чего начать-то, – проговорил он. – Ладно. По порядку. Анна твоя, она местная, Илья. Муромская. Родилась и выросла здесь, в этом самом городе, в трёх остановках от больницы, в которой ты её сейчас откачиваешь.

Я молчал, не перебивая. Я давно научился, когда человек наконец решился говорить о том, что сорок лет держал в себе, любой вопрос может спугнуть.

– Мы росли в соседних дворах, – продолжал Шаповалов, глядя не на меня, а куда-то в полки. – Я был старше на пару лет, но в детстве это пропасть, а годам к семнадцати, уже так, мелочь. Хорошая была девчонка. Тихая, книжная, с глазищами на пол-лица, – он усмехнулся. – Была у нас, чего скрывать, и симпатия. Юношеская, чистая. Я ей портфель носил, она мне списывать давала по химии. Думал, дурак, что это навсегда. А потом она… закрылась. Резко, в один год. Перестала выходить во двор, на улице глаза в землю, мимо. А там и переехала вовсе. Я долго не мог понять, что стряслось.

– Что-то случилось? – не выдержал я.

– Я гадал об этом полжизни, Илья, – Шаповалов пожал плечами. – Думал по-всякому. То ли влюбилась в кого, то ли родители прижали, то ли беда какая в семье. Спросить-то не у кого было, она замкнулась, а я гордый, навязываться не стал. Юноша же, самолюбие. – Он горько хмыкнул. – Теперь-то понимаю, что причина была куда серьёзнее моих мальчишеских обид. Только тогда мне это и в голову прийти не могло.

Он наконец взялся за бутылку, свернул пробку, и по кабинету пошёл тёплый коньячный дух.

– Потом-то мы пересекались, – он разлил по двум пузатым бокалам, на два пальца, не больше. – Я уже работал тут, а она изредка приходила на обследования. Вежливо здоровались, и только. Была замужем, кольцо видел, а мужа ни разу. Ни на одном приёме, ни разу не привела. Я тогда не придал значения, мало ли, – Шаповалов покачал головой. – Хотя странно ведь, если вдуматься. Женщина ходит на обследования годами и всегда одна. Ни мужа, ни родни, ни подруги в коридоре. Будто и нет вокруг неё никого. Я списывал на её замкнутость, она с юности такая была, нелюдимая. А теперь думаю, может, ей просто некого было показывать. Может, прятала всех, кто рядом, как её саму когда-то прятали.

Он пододвинул мне бокал.

– А потом по городу пополз слушок про какого-то учёного из имперских, который сбежал за границу и которого ищет вся Канцелярия. Радулов. Я и это пропустил мимо ушей, мне ли, хирургу, дело до шпионских страстей. – Он горько усмехнулся. – А годы спустя ко мне в отделение пришёл зелёный интерн Разумовский. Толковый до невозможности, наглый, с руками от бога, таких один на тысячу. Я на тебя смотрел и иногда ловил себя на странном чувстве, будто видел тебя раньше. Что-то в повороте головы, в том, как ты хмуришься над картой. Списывал на возраст. Мало ли в Муроме людей, мало ли похожих лиц, – он поднял на меня глаза. – Только теперь вот всё сошлось, Илья. Один к одному. Ты на неё похож, парень. На ту девочку с глазищами, которой я портфель носил. Я никак не мог понять, кого ты мне напоминаешь, а это была она.

Он взял свой бокал.

– За здоровье Анны, – сказал он тихо. – Чтоб очнулась.

– За здоровье Анны.

Мы чокнулись, и я выпил. Коньяк был хорош, выдержанный, согревающий, из тех, что берегут для особых дней. День, что говорить, выдался особый.

Я смотрел на наставника и понимал, что он не врёт. Ни единым словом. Человек выложил мне то, что носил полжизни, и выложил честно, ничего не приукрасив и не утаив из того, что знал сам. Беда была в другом.

– Хорошая история, Игорь Степанович, – сказал я, и сам услышал, как прагматично, почти жёстко это прозвучало. – Правда хорошая. Только толку мне от неё сейчас немного. Я узнал, что моя мать была муромской девочкой с косичками и что вы носили ей портфель. Это греет душу, но не приближает меня к Радулову, к установке, ни к разгадке того, что у неё в крови. Простите за резкость.

Шаповалов не обиделся. Он покрутил бокал в пальцах.

– Ну что ж, – сказал он философски. – Не от всего в этой жизни есть толк, Илья. Иногда человек рассказывает не для того, чтоб ты что-то из этого выгадал, а чтоб самому перестать носить. Сорок лет, это долгий срок молчать.

Я хотел уже подняться, поблагодарить и идти к своим, – но Шаповалов, разливая по второй, обронил вскользь то, от чего я снова сел.

– Хорошая она была, Анна, – сказал он, глядя в бокал. – Добрая, безответная. Только несладко ей дома жилось, я так понимаю. Родители её в страшной строгости держали. Знаешь, бывают такие семьи, ни погулять, ни с подружками в кино, ни во двор лишний раз. Всё под замком, всё нельзя. Я мальчишкой ещё удивлялся, чего они так над девкой трясутся, будто она хрустальная и разобьётся.

И вот тут у меня в голове щёлкнуло.

Тихо, как щёлкает вставший на место сустав. Я сидел в кабинете, грел в ладони коньяк и слушал, как складывается то, что не складывалось до сих пор.

Моя мать, конвертер Искры. Носитель чистой крови Лукумонов, способный перерабатывать энергию мира в живую силу. Такие не появляются на пустом месте. Кровь Лукумонов наследуется, передаётся по роду, от родителей к детям, и если Анна несла её, значит, нёс кто-то из её родителей. А может, и оба. И жили эти люди здесь. В Муроме. В трёх остановках от больницы.

Я прокрутил это ещё раз, проверяя на прочность. Сходилось пугающе ладно. «Страшная строгость», клетка, в которой держали тихую книжную девочку, никуда её не пуская, это вовсе не родительская дурь и не деревенское самодурство.

Так берегут не дочь. Так берегут сосуд.

Так прячут от чужих глаз ребёнка, в чьей крови течёт то, за чем рано или поздно придут. И ведь пришли. Спустя десятилетия, окольными путями, через установку и суррогат, но пришли, Радулов добрался до Анны не случайно.

Он знал, кого ищет. Возможно, искал её род давно, ещё до её рождения. А родители чувствовали эту охоту спиной и потому держали дочь под замком, обрывая ей всякую юность, дружбу и любовь, лишь бы уберечь. Не уберегли.

Во мне многое переменилось в эту минуту. Я думал о матери этого тела как о жертве чужой воли, как о пешке в игре Радулова. А выходило, что за ней стоял целый род, державший оборону поколениями, и я был последним звеном этой цепи, не подозревавшим о ней до сегодняшнего коньяка.

Вслух я этого не сказал. Незачем было вываливать на Шаповалова ещё и теорию крови Лукумонов поверх духов, львов и говорящих белок, он и так за сегодня получил больше потрясений, чем за предыдущие десять лет.

– А родители её живы, Игорь Степанович? Не знаете?

– Да кто ж их знает, – он пожал плечами. – Пенсионеры уже были, когда я последний раз про них слышал, а с тех пор лет двадцать минуло. Может, и схоронили давно. Но вот что скажу, они с того места, где жили, вроде никогда не съезжали. Прикипели, – он прищурился, вспоминая. – Лесная улица. Дом такой… в ряду пятиэтажек стоял, хрущёвочка. Третий подъезд, кажется. Я туда Анне портфель и таскал, в третий подъезд, на третий, что ли, этаж. Память, она такая, адрес чужой бабки помню, а куда очки положил, нет.

Лесная, пятиэтажка, третий подъезд.

Я повторил это про себя дважды, заколачивая в память. Шанс застать деда с бабкой живыми был мизерным, арифметика возраста не оставляла иллюзий. Но дом… Дом мог пережить хозяев. И если в нём жили Лукумоны, если они и вправду берегли там свою кровную тайну два поколения, то за этими стенами могло сохраниться что угодно, бумаги, записи, родовые артефакты, хоть один черепок, который скажет мне о крови моей матери больше, чем все анализы Шаповалова. Туда нужно было идти.

– Игорь Степанович, мне нужно отлучиться, – сказал я, ставя пустой бокал. – Это связано с Анной, больше пока сказать не могу, не обессудьте.

– Не объясняй, – Шаповалов махнул рукой. – После сегодняшнего я и так знаю больше, чем мне положено для спокойной старости. Иди, куда надо. За мать не волнуйся, я с неё глаз не спущу. Сам подежурю у бокса, не доверю никому. Очнётся, шевельнётся, звоню сразу тебе. Иди спокойно.

– Спасибо, – я поднялся. – Хотя дежурить вам и не обязательно в одиночку. Там у её дверей моя бригада стоит. Особая.

– Это какая же? – нахмурился он.

– Духовная, – я не удержался от усмешки. – В прямом смысле слова. Через них, Игорь Степанович, и мышь не проскочит, не то что человек. Так что если ночью увидите, как воздух у двери шевельнулся сам по себе, не пугайтесь и сердечных капель не пейте. Это лев устраивается поудобнее.

Шаповалов посмотрел на меня долгим взглядом человека, который сегодня окончательно смирился с тем, что мир устроен не так, как он думал.

– Лев, – повторил он сумрачно. – Знаешь, налью-ка я себе ещё. За львов, – он плеснул в бокал, подумал и плеснул ещё. – Вот что, Илья. Ты мне про этих своих… бригаду… потом как-нибудь поподробнее расскажи. На трезвую голову. Или, наоборот, на пьяную, так оно, может, и легче уляжется. А то я сегодня одну белку говорящую переварил, ворона-философа и льва размером с холодильник, и боюсь, если ты ещё кого предъявишь, моё сердце такого консилиума не выдержит, и будешь ты меня сам откачивать.

– Договорились, – улыбнулся я. – Дозированно. По одному чуду в день.

– По половинке, – буркнул Шаповалов. – В моём возрасте чудеса принимают по половинке.

Я вышел из больницы во двор. Вечерело.

– Ну наконец-то, – заявил Фырк, материализуясь у меня на плече и потягиваясь всем своим полупрозрачным тельцем. – Я думал, вы там до утра будете слёзы лить под коньячок. Двуногий, я всё слышал, между прочим. Сидел на шкафу, скучал. И вот что тебе скажу, дед с бабкой, чистая кровь, тайный род, это, конечно, душещипательно, но ты в курсе, что коньяк твой наставник тебе недолил? На два пальца плеснул, жмот.

– Это хороший коньяк, его пьют по чуть-чуть, а не хлещут, как ты компот.

– Клевета. Компот я тоже пью с достоинством. – Фырк устроился поудобнее, уцепившись за воротник. – Слушай, а на эту Лесную мы когда? Я бы размялся. Чую, там может быть интересно. Старые дома Лукумонов, это тебе не реанимация, там в стенах столько всего залежалось, что у меня усы чешутся.

– Скоро. Дай только разберусь с делами.

Я вытащил телефон и увидел три пропущенных от Ники.

Перезвонил.

– Наконец-то, – отозвалась она, и по голосу я понял, что ничего страшного, иначе тон был бы другим. – Я тебе три раза звонила, ты что, оглох в своей реанимации? Я с ума схожу в этой фельдшерской, – к ней вернулась обычная ядовитая бойкость. – Третьи сутки под охраной, как хрустальная ваза. То бункер, то дирижабль, то опять четыре стены и менталист за дверью. Мне папа звонил. Соскучился, говорит, дочь рядом, а он её не видит. Хочу к нему заехать, Илья. Обнять старика. И в наш дом заодно, посмотреть, как он там без нас стоит, окна открыть, пыль согнать. Я недалеко и ненадолго.

Я представил, как она сидит в фельдшерской на жёстком стуле, кладёт ладонь на ещё плоский живот и смотрит в окно на чужой двор. Три дня назад на неё наставляли ствол в бункере. Восемь часов она тряслась в дирижабле над морем.

Внутри у меня всё подобралось. Анна цель Радулова, об этом прямо сказал Серебряный, разворачивая в больнице свой пункт дислокации. А Ника, моя жена, носящая моего ребёнка, и если кто-то захочет надавить на меня, бить будут по ней.

– Ник, – сказал я осторожно. – Сейчас, может, не лучшее время кататься по городу одной. Сама знаешь, что вокруг творится.

– Илья Григорьевич. – Она назвала меня по имени-отчеству, а это означало, что спорить бесполезно. – Я боевой фельдшер. Я вытаскивала людей из горящих машин, когда ты ещё ходил в галстуке и боялся крови. Я не фарфоровая. И я не одна, Балков отправил со мной агент Наталью, а она, если ты забыл, кладёт троих за полторы секунды и при этом не портит маникюр. Со мной всё будет хорошо. Дай мне три часа нормальной человеческой жизни. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» меня и добило. Ника просила редко, а умоляла, почти никогда.

Ника держалась всё это время кремнём, не ныла, не закатывала истерик, тащила наравне со мной. И теперь просила всего ничего – три часа обычной человеческой жизни. Отца обнять. В свой дом зайти.

Я молчал, взвешивая. Наталья, это серьёзно, «А-плюс» Канцелярии своё дело знала. Город пока спокоен. А запирать Нику в четырёх стенах до бесконечности, отнимая у беременной женщины и отца, и дом, это уже выходило за всякую разумную защиту, превращалось в тюрьму, пусть и с лучшими намерениями.

– Три часа, – сказал я. – От Натальи ни на шаг. Телефон в руке, на громкой. Увидишь что-то странное и сразу звонишь мне, не геройствуешь. Договорились?

– Договорились, муж мой тревожный, – в голосе её улыбка мешалась с нежностью. – Целую. Спаситель свекровей.

Она отключилась, а я ещё постоял с телефоном в руке, давя нехорошее, тянущее чувство под рёбрами. Потом списал его на усталость и пошёл через двор к Центру.

В ординаторской Центра меня встретила вся команда, в полном сборе, и от одного этого зрелища на душе чуть отпустило. Грач сидел во главе, там, где недавно, как мне доложили на ходу, восседал Серебряный, и сам этот пересменок показался мне добрым знаком. Семён вскочил было, но я махнул, сидите.

Прямо в эту минуту, в тёплой ординаторской, под зелёной лампой, среди своих, отбившихся от магистра и не дрогнувших, можно было позволить себе пять минут обычной лекарской рутины. Той самой, ради которой всё и затевалось, ради скучных сводок по тяжёлым, ради сахара, который держим, ради тромбоцитов, которые растут. Я даже не догадывался, как недолго продлится это затишье.

– Все молодцы, – сказал я, садясь. – Денис, спасибо, что прикрыл, пока меня не было. А теперь докладывайте обстановку. Что у нас по тяжёлым? Зиновьева, начинай.

– По реанимации, – Зиновьева открыла журнал. – Кроме Анны, двое. Девочка, четырнадцать лет, марсельская лихорадка, стабильна, доксициклин работает, температура нормализовалась, тромбоциты растут, переводим из реанимации завтра. Мужчина пятидесяти лет, диабетический кетоацидоз, поступил ночью, выведен из комы, сахар держим в коридоре, ацидоз скомпенсировали…

Я слушал вполуха, и мысли мои были не здесь. Они были в двух местах разом, в реанимации, где под капельницей дексдора спала моя мать, и где-то на улицах вечернего Мурома, где ехала по своим делам моя жена.

Тянущее чувство под рёбрами, которое я отогнал во дворе, вернулось и поселилось основательно. Я списывал его на усталость, на коньяк, на трое суток без сна. Чуйка, говорил я себе, иногда просто шумит вхолостую, как старый монитор с севшей батарейкой. Не каждое нехорошее предчувствие сбывается.

Это сбылось.

Договорить она не успела.

Дверь ординаторской распахнулась с грохотом, ударившись о стену так, что задребезжали стёкла в шкафу.

На пороге стоял Игнатий Серебряный.

Я не сразу его узнал. Галстук сбит набок, верхняя пуговица сорочки расстёгнута, волосы в беспорядке, грудь ходит ходуном, он бежал по лестнице, не жалея себя. А в глазах магистра, человека, которого я не видел потерявшим самообладание, стояла чистая, неприкрытая паника.

За столом все замерли. Я увидел, как переглянулись Грач с Зиновьевой, как подобрался Тарасов, как Лена медленно, незаметно для чужого глаза, повела рукой к краю стола, готовая ставить блок и защищать.

Они все знали этого человека уже только с одной стороны, холодного и расчётливого. И вид всесильного в панике подействовал на ординаторскую страшнее любой угрозы. Если этот человек так напуган, значит, случилось что-то, чего боятся даже магистры Канцелярии.

– Где Анна⁈ – выдохнул он.

– В реанимации, – я медленно встал. – Под охраной. Магистр, что случилось?

Он шагнул ко мне через всю ординаторскую, и на миг мне показалось, что он схватит меня за грудки. Я успел заметить, что руки у него дрожат, у менталиста, у человека, который мысли читает на расстоянии, тряслись руки.

– Анна! – голос его сорвался. – Срочно! Мне нужно к ней, немедленно! Веди!