Текст книги "Лекарь Империи 22 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

После ухода Серебряного я просидел в темном кабинете ещё долго, не зажигая света, и чем дольше сидел, тем яснее видел, что выхода у меня нет.

Я перебирал ходы. Упереться и не отдать мать? Через три дня Серебряный явится с имперскими менталистами и с предписанием с гербовой печатью, и я ничего не смогу противопоставить, кроме скандала, который проиграю. Согласиться везти её в Москву? Отдать измученную, едва узнавшую сына женщину в золотую клетку Канцелярии, где из неё так же сделают артефакт, пусть и под охраной.

Сбежать с ней? Куда, с беременной женой и матерью, которая путается во времени и засыпает после пяти минут разговора. Да и я никогда не бежал. С чего вдруг мне начинать?

Хуже всего было то, что в главном Серебряный был прав. Здесь, в Муроме, я и впрямь не мог её защитить. Мой Пакт, первый за четыре тысячи лет, трещал по всем швам. Шипа и Ворон пропали у хаба, и вестей от них не было.

Фырк полез в самое пекло следом за ними. У меня оставались два выжатых до нитки духа, которые этой ночью едва удержали порог. Против имперской машины это была одна видимость защиты.

Я поднялся и пошёл к Анне, там мне думалось яснее.

В реанимации горел ночной свет. Анна спала своим новым здоровым сном, ее лицо во сне разгладилось и помолодело. Я сел на стул, в привычную слепую зону за её плечом, и стал смотреть на спящую мать, ожидая, что вид её, как всегда, подскажет мне решение.

Решение не приходило. Голова была пуста. Пустота была не от усталости. Она была от того, что не осталось ни одного варианта. Я обыскал все углы и не нашёл ни единого хода, который не вёл бы к потере её.

Я отвоевал её у Радулова. Я разорвал поводок, выгнал чужую волю, вернул ей разум. А теперь не мог удержать её на месте. Через три дня за ней придёт государство, и я человек, который этой ночью голыми руками вырвал её из лап сильнейшего, ничего не смогу сделать. Просто отойду в сторону и буду смотреть, как её увозят.

Я сидел в тишине, считал её ровные вдохи и впервые за всю эту войну чувствовал себя по-настоящему загнанным в угол.

Следующий день не принёс мне ни одного решения, только на один из трёх отпущенных Серебряным стало меньше.

В середине дня я стоял в ординаторской и смотрел во двор, гоняя по кругу всё ту же безвыходную мысль.

– Тебе нужно подчиниться, Лукумон, – говорил Ррык. Он и Айла находились тут, когда никого не было.

– Я знаю.

– Вдвоем мы не справимся, – вторила ему Айла. – Наши силы только начали восстанавливаться.

– Я знаю, – повторил я.

– Магистр спасет твою мать. Защитит. А мы же отправимся с ней, чтобы помочь им.

Я почти согласился с ним, когда воздух вокруг меня вдруг загустел.

Я узнал это ощущение сразу. Так густеет воздух, когда рядом разворачивается что-то из астрала. Айла на моём плече вскинулась, Ррык в углу поднял голову, и не успел я обернуться, как на меня сверху, из ниоткуда, обрушилась тяжёлая, горячая, до боли знакомая туша и вцепилась всеми лапами мне в плечи.

Фырк.

Рыжий, всклокоченный, с подавленным мехом с одного бока, с обгоревшими кончиками усов, отощавший, но живой, он повис у меня на плечах и шее.

– Фырк, – выдохнул я.

А в то же мгновенье посреди ординаторской соткались из воздуха ещё двое. Ворон, нахохленный, взъерошенный, с примятыми перьями, тяжело опустился на спинку стула и сложил крылья.

Рядом с ним возникла Шипа, у нее одно ухо было ободрано в кровь, но глаза горели прежним огнём. Айла сорвалась с моего плеча им навстречу с радостным визгом, Ррык поднялся во весь рост и ласково заворчал, обходя вернувшихся, обнюхивая и проверяя.

Все пятеро были здесь.

Я выдохнул. Тугой узел, стянувший меня под рёбрами с той самой ночи, когда Фырк ушёл под глушилку, наконец разжался. Круг замкнулся. Стая собралась вся, до последнего.

А потом во мне поднялось запоздалое, злое облегчение.

– Ты, рыжий обормот, – сказал я, отдирая Фырка от шеи и держа его перед собой на вытянутых руках. – Какого черта ты полез туда? Один, никому не сказав? Ты хоть понимаешь, что я тут пережил? Я уж тебя мысленно похоронил!

– А кто тебе ещё притащит чертежи этой мясорубки, а? – огрызнулся Фырк, ничуть не раскаявшись, и дёрнул подпаленным хвостом. – Ты? Со своей исчезнувшей искрой и без Сонара? Айла? Она бы там пискнула и спеклась. Я единственный, кто пролез, всё разнюхал и вылез обратно. Меня там, между прочим, чуть на энергию не пустили, как колбасу через мясорубку, а он ругается. Покормил бы лучше. Я неделю одну гарь нюхал. Как же я соскучился по орешка-а-ам…

– Я тебя сейчас сам на колбасу пущу, – сказал я, прижимая его обратно к груди, и он не вырывался. – Только посмей ещё раз так пропасть.

Перепалка была привычная, тёплая, за ней мы оба прятали то, чего вслух не говорят. Я держал рыжего обормота, гладил его подпаленный бок, и у меня внутри впервые за сутки начала отступать пустота.

Я потянулся к ободранному уху Шипы, к обгоревшему боку Фырка, и тут же поймал себя на нелепости этого движения. Лечить их мне было нечем. Их раны были не из плоти, а из той астральной ткани, в которой я слеп и глух, и ни мои руки, ни мой скальпель, ни моё выжженное русло тут ничем не помогут. Я оказался беспомощен перед собственной израненной стаей.

Они лечили себя сами. Ррык неторопливо вылизывал Шипе ободранное ухо, край раны затягивался серебристой дымкой. Айла перебирала лапками примятые перья Ворона, расправляя их одно за другим. А подпаленный бок Фырка прямо у меня под ладонью медленно зарастал новым рыжим пухом, будто кто-то невидимый штриховал выгоревшую плешь. Древние существа залечивали себя так, как делали это тысячи лет до моего рождения, без всякого лекаря.

Мне оставалось только смотреть и не мешать. И в этом было своё горькое утешение. Раз я не могу их латать, значит, они не из тех, кого можно сломать надолго.

Я обвёл их взглядом. Ррык, разлёгшийся посреди комнаты. Айла, хлопочущая над ободранным ухом Шипы. Ворон, важно чистящий примятое крыло. Фырк у меня на руках. Пятеро древних духов, пятеро Хранителей, старше любой империи на этой земле, собрались вокруг меня все.

И в голове у меня щелкнуло.

Серебряный строил весь свой ультиматум на одном. На том, что я остался без защиты. Что мой Пакт разорван, что духов раз-два и обчелся, и тех выжали досуха, и потому мать в Муроме защитить некем, и единственное спасение для неё, московский бункер Канцелярии. Так он говорил вчера, и так оно вчера и было.

А сейчас всё переменилось. Пакт был цел. Все пятеро вернулись. Защита, которой Серебряный мне отказывал, стояла сейчас вокруг меня.

Расклад перевернулся. Я медленно выпрямился, чувствуя, как возвращается почва под ногами.

Я позвал Серебрянного к себе в кабинет почти сразу, не откладывая.

Он вошел через несколько минут, готовый, как я думал, додавливать вчерашнее. Шагнул через порог и остановился.

В кабинете его ждали пятеро. Ррык развалился поперёк ковра. Фырк сидел на столе свесив подпаленный хвост. Ворон чернел на спинке кресла, Шипа свернулась на подоконнике, Айла висела на шторе.

Серебряный, чующий астрал лучше всякого зрения, ощутил всю эту древнюю силу, набившуюся в мой тесный кабинет, и я увидел, как дрогнуло его лицо. Он так и стоял на пороге, считывая то, чего не ждал.

– Они вернулись, – сказал он.

– Все трое, – подтвердил я. – Сегодня днём. Садитесь, Игнатий. Я позвал вас не спорить, а послушать. Из первых уст, чтобы вам потом не пересказывать с моих слов.

Он медленно опустился в кресло, не сводя глаз с духов и кивнул. Я повернулся к своим.

– Расскажите ему. Что видели у хаба.

Ворон показалася Серебряному первый и скрипуче заговорил:

– Хаб настоящий. Огромный. Завод, – он щелкнул клювом. – Не узел. Сердце паутины.

– Это не логово, это фабрика смерти, – подхватила Шипа, и ее здоровое ухо прижалось к голове. – Они туда сгоняют наших. Духов. Сотни. И перемалывают досуха на чистую силу, а пустую шелуху выбрасывают. Я близко не подошла, отшатнулась. Такого даже я никогда не видела.

– А я подошёл, – буркнул Фырк, и в голосе его не было обычного бахвальства, одна усталая злость. – Под самую глушилку залез. И вот что скажу. Главное не в том, какой он большой. Главное в том, что он сдох.

– Что значит сдох? – подался вперёд Серебряный.

– То и значит, – Фырк повернул к нему рыжую морду. – Реактор хаба, та махина, что гнала через себя всю краденую силу, в один миг встал. Я сам видел. Только что гудел и вдруг разом погас, будто кто-то рубильник выдернул. Такая тишина настала, что я аж присел. И эту ночь запомнил намертво. Глухая была ночь, двуногий, самая что ни на есть собачья. В такую всякая порядочная тварь третий сон досматривает, а я там, голодный, на пузе под глушилкой загибаюсь. Часа три примерно было. Вот в эту самую глухомань он и сдох, твой реактор.

У меня внутри всё опустилось.

Я и сам уже сложил это, но услышать вслух, от того, кто видел, было другое. Моя мать была живым руслом хаба. Тем самым, через которое Радулов гнал в свою фабрику колоссальные объёмы Искры. Я перерезал поводок, отнял у него русло, и фабрика осталась без главного притока. Реактор погас.

– А дальше, – продолжал Фырк, – на хабе началась суматоха. Я чуял. Они там заметались, как муравьи. И хозяин, тот, кто всем заправлял, понял, что свой главный реактор он потерял. Насовсем. И знаешь, что он сделал?

– Что? – тихо спросил я.

– Все бросил, – сказал Фырк. – Перевёл хаб на какой-то малый, автономный ход и сорвался с места сам. Лично. Снялся и ушёл. Я пытался взять след, но он растворился, будто его и не было. Ушёл в тень, двуногий. Радулов больше не сидит в своём хабе. Он где-то снаружи.

Серебряный слушал, и я видел, как он меняется. Из него уходил чиновник, тот, что вчера давил меня предписаниями и активами. Проступал кто-то другой, жёсткий, быстрый, оперативник, привыкший считать угрозу. Он потёр висок, поморщившись от боли, и заговорил.

– Скверно, – проговорил он. – Это очень скверно, Разумовский. Пока Радулов сидел в хабе, привязанный к своей машине, он был предсказуем. У него был адрес. Была пуповина, за которую его можно было дёргать. А вы её перерезали, – он поднял на меня глаза, и в них не было упрека, одна холодная тревога. – Вы выпустили джинна из бутылки. Без привязи к хабу, без машины, которую надо стеречь, Радулов стал опаснее. Ему больше нечего защищать и нечего терять. Он свободен, зол, и где-то рядом. Уже не за тысячи вёрст.

Картина сложилась. И от этой картины в кабинете стало холодно.

Духи замолчали. Доклад был окончен, и в кабинете повисла тишина, в которой каждый переваривает услышанное. Я дал ей повисеть. Потом перешёл в наступление, ради которого, на самом деле, всё и затевал.

– Теперь моя очередь, Игнатий, – сказал я, поднимаясь из-за стола. – Вчера вы пришли ко мне с ультиматумом. Он стоял на одном простом доводе. Вы сказали, что мой Пакт разорван. Что духов у меня раз-два и обчёлся, и тех выжали, потому защитить мать в Муроме мне нечем. И единственное спасение для неё, мол, ваш московский бункер. Так?

– Так, – сказал Серебряный, уже понимая, к чему я веду.

– А теперь оглянитесь, – я обвёл рукой кабинет. – Пакт цел. Все вернулись. Перед вами пятеро древних Хранителей, старше вашей Канцелярии, старше всей вашей Империи, вместе взятой. И они стоят на охране моей матери. Не по приказу, а по своей доброй воле. Скажите мне, Игнатий, какой ваш московский бункер, какой имперский контур перекроет эту защиту? Назовите. Я подожду.

Серебряный молчал. Я видел, как он лихорадочно ищет ответ и не находит. Его вчерашний довод, такой железный и неоспоримый, рассыпался у него в руках в прах. Пятеро древних духов перевешивали любые имперские контуры, и он, чующий их силу лучше меня, понимал это яснее всех.

И вот тут с него слетела маска.

Я никогда не видел Серебряного таким. Этот человек, про которого говорили, что у него ни одной лишней эмоции, что он выдаёт сведения по капле и не повышает голоса ни при каких обстоятельствах, вдруг вскочил с кресла, и его лицо пошло пятнами.

– Да вы упрямый баран, Разумовский! – рявкнул он, и от его крика дрогнули стёкла. – Упёртый, самовлюблённый баран! Вы хоть понимаете, с чем играете? Радулов на свободе, он рядом, он потерял всё и ему нечего терять! А вы тут козыряете своими духами и тешите своё самолюбие! Вы готовы поставить под удар её жизнь, лишь бы доказать мне, что вы тут хозяин! Это не храбрость, это эгоизм! Вы прикрываетесь матерью, чтобы потешить собственное эго!

– Эго⁈ – я тоже нахмурился, шагнув ему навстречу. – Это вы про эго мне говорите? Вы, который хочет запереть больную женщину в государственном сейфе и поставить на ней бирку «артефакт»? Я её сын! Я вытащил её из ада голыми руками, пока вы решали, как удобнее её конфисковать! И я не отдам её в новую клетку, ни вашу, ни чью!

– В клетку, которая её защитит! – заорал он в ответ. – Дурак! Слепой дурак! Я пытаюсь её спасти!

Воздух в кабинете звенел, духи ощетинились, искры пошли по шерсти Ррыка. Мы стояли друг против друга, два взрослых мужика, и орали в голос, и я в его крике слышал уже не чиновника.

Сквозь ярость переигранного на своём поле игрока в нём прорывалось другое. Страх. Настоящий, личный страх за эту женщину, которую он когда-то знал и которую теперь не мог спасти от меня, спасающего её по-своему.

Он бесился не оттого, что я его переиграл. Он бесился, потому что за этой женщиной у него стояло что-то своё, давнее, из той жизни, о которой он никому не рассказывал, и он не мог достучаться до меня, заслонившего её собой.

И от этого понимания мне стало тяжело орать дальше.

И в это время, на пике, пронзительно зазвонил телефон.

Мы оба осеклись.

Звенело у Серебряного, во внутреннем кармане пиджака. Магистр запнулся, осёкся. Злость на его лице сменилась напряжением. Он вынул аппарат, незнакомой мне казённой модели, и глянул на экран.

Я увидел, как он переменился в лице.

Краска отлила, пятна ярости сошли, губы поджались. Он смотрел на высветившийся номер так, как смотрят на то, чего не ждали и чему не рады. Вся его недавняя ярость мгновенно испарилась, уступив место собранному, напряженному вниманию человека, которому звонят сверху, оттуда, откуда не отмахнешься.

– Прошу прощения, – бросил он мне сухо, уже другим голосом, и отвернулся к окну, прижав трубку к уху. – Серебряный слушает.

Я стоял за его спиной и не уходил. В моем кабинете он мог соблюдать какие угодно приличия, но это был мой кабинет, и я не собирался выходить за дверь.

– Да, – сказал Серебряный в трубку. – Да. Я понимаю, – пауза. Он слушал, и я видел, как с каждым словом, доходящим до него оттуда, плечи его напрягаются всё сильнее. – Но, ваше… да. Да, я понимаю. Ситуация под контролем, я как раз нахожусь… – его оборвали. Он замолчал, слушая. Брови сошлись, на скуле дернулся желвак.

Я не слышал, что ему говорят. Но я видел его спину, а спина человека порой честнее лица. Эта прямая, всегда несгибаемая спина магистра на моих глазах каменела и было в ней что-то от человека, на которого медленно, неотвратимо опускается груз, который не сбросить. Кто бы ни был на том конце, он ломал волю Серебряного. И магистр не мог этому противопоставить.

– Но это против всякого… – начал он было, и снова осёкся, оборванный. Долго слушал. Потом выдохнул, и в выдохе была капитуляция. – Как скажете.

Он еще постоял у окна, спиной ко мне. А когда заговорил снова, в его голосе была горечь.

– Он здесь, рядом, – сказал Серебряный в трубку, не оборачиваясь. – Стоит у меня за спиной и слушает, можете не сомневаться, – пауза, короткий злой смешок. – А знаете что? Вот вы ему сами это и скажите. Он тут уперся и меня не слушает. Может, вас послушает.

И он повернулся ко мне.

Лицо его было серым, на нём боролись досада и какое-то мрачное, почти злорадное любопытство. Он молча протянул мне черную казенную трубку.

Я взял её, не понимая, кто на том конце. Кто способен в одну минуту сломать волю магистра Канцелярии и заставить его передать трубку противнику. Я поднес её к уху, настороженный, готовый к новому удару.

– Алло, – сказал я.

Голос, который мне ответил, оказался совсем не тем, какого я ждал. Мягкий, интеллигентный, с той особой старомодной любезностью, какая бывает у очень воспитанных и очень немолодых людей. Голос, который я уже слышал однажды, в другой жизни, в мраморных стенах, куда простому лекарю из Мурома путь заказан.

– Алло, Илья Григорьевич? – произнес этот голос ласково. – Вы меня слышите? Это Филипп Самуилович, личный лекарь его величества Александра Четвертого, если помните. Полагаю, нам с вами есть о чём побеседовать. Потому что Империи снова требуется ваша помощь.