Текст книги "Имперский повар 5 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Вадим Фарг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Специфический аромат телевизионного «закулисья» я уже начал узнавать. Он въедался в одежду, как запах жареного лука на плохой кухне.

Мы со Светой прошли через вертушку проходной. Охранник, дядя Паша, обычно дремлющий над кроссвордом, при виде нас расплылся в улыбке, обнажив ряд золотых зубов.

– Игорь! Светлана! – он даже привстал, изображая подобие стойки смирно. – А мы уж заждались. Как там сегодня? Будет чем поживиться?

– Будет, Паша, – кивнул я, пожимая его мозолистую руку. – Сегодня курица. Если ребята на площадке всё не сметут – твоя доля в холодильнике.

– Да вы кормилец! – гаркнул он нам вслед. – Я ж ради вашего шоу завтракать перестал. Жена ругается, говорит, я ей изменяю с телевизором, а я ей: «Дура, я с искусством изменяю!»

Я усмехнулся.

В коридоре нас встретили так же тепло. Осветители, тащившие куда-то мотки кабелей, уважительно кивали. Оператор Миша, похожий на добродушного моржа, показал мне большой палец.

– Шеф, я свет выставил, как ты просил! Тени мягкие, мясо будет выглядеть – во!

Я отвечал улыбками, рукопожатиями, короткими шутками. Это была моя армия. Не Увалов, не спонсоры, а вот эти простые мужики и тётки, которые тянули лямку эфира. Лояльность персонала – это валюта, которая твёрже золота. Если осветитель тебя любит, ты в кадре будешь молодым богом. А если нет – будешь выглядеть как упырь с похмелья, и никакой грим не спасёт.

– Они тебя обожают, – шепнула Света, идя рядом. – Ещё пара дней, и они начнут тебе памятник из папье-маше лепить.

– Пусть лучше работают хорошо, – буркнул я, хотя на душе потеплело. – Сытый солдат – добрый солдат.

Мы свернули за угол, к административному крылу, и я едва не врезался в директора канала.

Семён Аркадьевич Увалов стоял посреди коридора, как памятник самому себе.

В руках он держал планшет, глядя в экран так, словно там транслировали его собственные похороны. Брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в нитку. Вокруг него словно образовалась зона отчуждения – даже ассистентки с папками оббегали его по широкой дуге.

– Семён Аркадьевич? – окликнула его Света.

Увалов вздрогнул. Медленно поднял на нас глаза. Взгляд был расфокусированным, тяжёлым.

– А… Это вы, – голос прозвучал глухо, без обычной звонкой фальши. – Готовы?

– Всегда готовы, – ответил я, внимательно сканируя его лицо. – Что-то случилось?

Увалов криво усмехнулся.

– Нет, Игорь. Всё хорошо. Работайте.

Он снова уткнулся в планшет и медленно, шаркающей походкой, побрёл в сторону своего кабинета.

Я посмотрел ему вслед.

– Мне это не нравится, – тихо сказал я Свете.

– Что именно? – не поняла она.

– Увалов не тот человек, который грустит без причины. Либо на него надавили сверху, либо он узнал что-то такое, от чего у него волосы на заднице дыбом встали.

– Яровой? – одними губами спросила Света.

– Скорее всего. Или кто-то из его друзей в министерстве. Ладно, не лезь пока к нему. Пусть переварит. Нам сейчас главное – съёмки не запороть.

Я оставил Свету разбираться с бумагами, а сам направился в гримёрную.

Там располагалось царство Тамары Павловны. Эта женщина была легендой местного телевидения. Её формы были столь же внушительны, как и её опыт. Говорили, что она гримировала ещё первых актёров имперского театра, и с тех пор её рука не дрогнула ни разу.

– Ох, Игорь! – пропела она, стоило мне плюхнуться в кресло. – Явилось наше солнышко кулинарное!

Она накинула на меня пеньюар, туго затянув его на шее. Я почувствовал себя пленником в мягких, но цепких объятиях.

– Давайте-ка мы синячки под глазами уберём, – ворковала она, вооружившись спонжем. – А то вид у вас, как будто вы всю ночь не спали, а… кхм… активно отдыхали.

– Я работал, Тамара Павловна, – ответил я, закрывая глаза. – Чертил планы вентиляции.

– Ой, да бросьте! – она хихикнула, и её пышная грудь коснулась моего плеча. – Вентиляция! Мужчина в самом соку, и вентиляция. Не верю!

Её пальцы порхали по моему лицу, нанося пудру. Касания были профессиональными, но задерживались они чуть дольше, чем требовалось по протоколу.

– Кожа у вас – персик, – вздохнула она, склоняясь надо мной так, что я почувствовал тяжёлый запах её духов. – Плотная, хорошая. Но глаза…

Она сделала паузу, проводя кисточкой по лбу.

– Глаза у вас хищные, Игорь Иванович. Опасное сочетание. Мой третий муж был таким же. Царство ему небесное…

– Что с ним случилось? – вежливо поинтересовался я, стараясь не чихнуть от пудры.

– Помер, – трагическим шёпотом сообщила Тамара. – От счастья, наверное. Сердце не выдержало такого накала страстей.

Я открыл один глаз и посмотрел на неё в зеркало. Она кокетливо поправила выбившийся локон крашеных волос.

– Тамара, вы меня смущаете, – сказал я с усмешкой. – Я всего лишь повар. Моё оружие – нож, а не глаза. И убиваю я только голод.

– Ой, ли! – она игриво шлёпнула меня пуховкой по щеке. – Знаю я вас, тихих. В омуте черти водятся, а на кухне – страсти кипят.

Дверь гримёрной скрипнула, и в помещение вошла Лейла.

Я резко обернулся, и улыбка сползла с моего лица.

Моя соведущая и по совместительству шпионка вражеского рода выглядела… плохо. Нет, не просто плохо. Она выглядела так, словно её пропустили через мясорубку, а потом наспех собрали обратно.

Всегда безупречная, с идеальной осанкой и надменным взглядом, сейчас она напоминала тень. Лицо было неестественно бледным, почти прозрачным, с землистым оттенком. Даже плотный слой тонального крема, который она, видимо, нанесла дома, не мог скрыть тёмные круги под глазами.

Она прислонилась плечом к дверному косяку, словно стоять без опоры ей было трудно.

– Не скромничай, партнёр, – её голос звучал хрипловато, с лёгкой трещиной. – Ты теперь звезда. Скоро женщины будут бросать в тебя нижнее бельё прямо на разделочную доску. Тамара Павловна вон уже готова начать, да, Тамарочка?

Гримёрша фыркнула, но отстранилась от меня, возвращаясь к рабочему столу.

– Я, Лейлочка, профессионал. А вот тебе бы не мешало водички попить. Вид такой, краше в гроб кладут.

Лейла криво усмехнулась и прошла к соседнему креслу. Я проследил за её движением. Походка была скованной, осторожной.

– Оставь нас на минуту, Тамара, – попросил я.

– Но я ещё не закончила! – возмутилась гримёрша.

– Нам нужно обсудить сценарий. Это срочно. Пожалуйста.

Тамара Павловна надула губы, но спорить не стала. Подхватила свои кисточки и, виляя бёдрами, вышла из комнаты, плотно прикрыв дверь.

Мы остались одни. Тишину нарушало только гудение ламп вокруг зеркал.

Я развернул кресло к Лейле. Она сидела, откинув голову назад и прикрыв глаза. Её руки лежали на подлокотниках, и я заметил, как мелко дрожат её пальцы. Тонкие, ухоженные пальцы с идеальным маникюром плясали, выбивая нервную дробь по коже кресла.

– Ты выглядишь так, будто тебя всю ночь гоняли демоны, Лейла, – сказал я тихо. – Или бабушка Фатима присылала пламенные ментальные приветы?

Лейла открыла глаза. В них плескалась мутная усталость, замешанная на страхе. Она попыталась натянуть свою обычную маску стервозной аристократки, но маска трещала по швам.

– Просто плохой сон, – она заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла похожей на оскал черепа. – Не переживай, шеф. В кадре я буду сиять. Тональный крем и адреналин творят чудеса, в отличие от твоей «честной» еды.

– Тональник не скроет дрожь в руках, – я кивнул на её пальцы. – Посмотри на себя. У тебя тремор, как у алкоголика в завязке.

Она резко сжала кулаки, пряча дрожь, и спрятала руки под пеньюар.

– Это пройдёт. Кофе выпью, и пройдёт. Не твоё дело, Белославов.

– Моё, – жёстко отрезал я. – Мы работаем в паре. На кухне. С острыми предметами, огнём и кипятком. Если у тебя дёрнется рука, когда ты будешь стоять рядом со мной с ножом, мы устроим шоу в жанре «слэшер». Кровь на белом кителе смотрится эффектно, но Увалов не оценит.

Я встал и подошёл к ней. Она вжалась в кресло, словно ожидала удара.

– Что с тобой? – спросил я, глядя ей прямо в глаза. – Это магия? Откат?

– Я сказала – не твоё дело! – прошипела она. – Я выполняю свою часть сделки. Я шлю отчёты Яровому. Я здесь, я готова работать. Что тебе ещё надо?

– Мне надо, чтобы ты не отрубила себе пальцы, – я наклонился к её уху. – И чтобы не уронила на меня кастрюлю с кипящим маслом.

Она молчала, тяжело дыша. От неё пахло не духами, а чем-то горьким. Полынью? Страхом?

Это было не переутомление. Это было истощение. Двойная игра высасывала из неё жизнь быстрее, чем я думал. Жить между молотом Ярового и наковальней собственной совести (если она у неё была) – задача не для слабых.

– Ладно, – выпрямился я. – Не хочешь говорить – не говори. Но правила устанавливаю я.

Я посмотрел на своё отражение в зеркале. «Хищные глаза», как сказала Тамара. Может, она и права.

– Сегодня ты на декоре, – сказал я тоном, не терпящим возражений. – Только сервировка, подача тарелок и красивые улыбки. К ножам не прикасаешься.

– Что? – вспыхнула Лейла. – Я су-шеф! По легенде!

– По легенде ты – моя правая рука. А правая рука не должна трястись.

– Я справлюсь! Я могу нарезать…

– Нет, – я развернулся и пошёл к выходу. – Это приказ, Лейла. Возьмёшь в руки нож – я выгоню тебя из кадра. Скажу, что ты перепила вчера. Ты знаешь, я могу.

Она задохнулась от возмущения, но промолчала.

Я остановился у двери и оглянулся.

– И выпей сладкого чая. С сахаром. Глюкоза помогает мозгу. Тональник, может, и творит чудеса, но в обморок падать не мешает.

Я вышел в коридор, оставив её одну с собственными демонами.

Навстречу уже спешила Света с пачкой распечаток, а за ней семенил помощник режиссёра. Студия гудела, готовясь к запуску. Машина шоу-бизнеса набирала обороты.

* * *

– Камера! Мотор! – рявкнул режиссёр.

Над объективом загорелся красный глазок. И в ту же секунду произошло чудо. Девушка, которая только что дрожала в кресле и выглядела как жертва вампира, исчезла. Лейла выпрямила спину, её тусклые глаза вспыхнули озорным огнём, а на губах заиграла та самая улыбка, ради которой мужчины брали кредиты на ювелирку.

– Доброго дня, Империя! – проворковала она в камеру. Голос лился, как тёплый мёд, ни единой ноты хрипотцы. – С вами снова шоу, от которого текут слюнки, и мы, ваши проводники в мир вкуса!

Я мысленно поаплодировал. Актриса. Стерва, шпионка, но актриса гениальная.

– И мой суровый, но справедливый шеф-повар Игорь Белославов, – она изящно повела рукой в мою сторону. – Который сегодня обещал нам что-то роскошное. Игорь, что это за горы зелёных камней на столе? Мы грабим сокровищницу?

Я шагнул в кадр, вытирая руки белоснежным полотенцем.

– Почти, Лейла. Сегодня мы готовим салат «Тиффани». Блюдо, которое выглядит как шкатулка с драгоценностями, а стоит как… ну, как хороший обед.

На столе перед нами уже был разложен, как говорят французы, миз-ан-плас. Всё нарезано, разложено по мисочкам. Куриное филе, яйца, сыр, орехи и огромная гроздь крупного зелёного винограда.

Лейла по сценарию округлила глаза.

– Виноград? С курицей и чесноком? Шеф, ты сошёл с ума? Или это какая-то новая диета для тех, кто потерял вкус к жизни?

– Кулинария – это игра контрастов, Лейла. Как и жизнь, – ответил я, беря в руки нож. – Сладкое подчёркивает солёное. Хрустящее оттеняет мягкое. Если есть только сладкое – слипнется. Если только солёное – захочется пить. А мы ищем гармонию.

Я пододвинул к себе кастрюлю, над которой уже поднимался пар.

– Начнём с основы. Курица.

Я подцепил щипцами сырое филе.

– Запоминайте, друзья, – я посмотрел в объектив. – Есть золотое правило. Если вы хотите вкусный бульон – кладите мясо в холодную воду. Тогда оно отдаст все соки отвару. Но если вам нужно сочное мясо для салата – кидайте его только в кипяток!

Я опустил филе в бурлящую воду.

– Кипяток мгновенно запечатывает белок снаружи. Весь сок остаётся внутри. И никакой магии. Просто физика.

– А я думала, ты сейчас скажешь заклинание «Сочность», – поддела меня Лейла.

– Моё заклинание – это таймер, – парировал я. – Пятнадцать минут, не больше. Иначе будем жевать подошву.

Пока курица варилась (у нас была заготовка, конечно, магия монтажа), мы перешли к соусу.

Я достал высокий стакан и блендер. Лейла потянулась было к банке с магазинной этикеткой «Провансаль Императорский», которая стояла в углу для антирекламы.

– Эй! – я перехватил её руку. – Поставь на место эту гадость.

– Но это же майонез, – удивилась она.

– Это таблица химических элементов, загущённая крахмалом и слезами технолога. Мы сделаем свой. Настоящий.

Я разбил в стакан яйцо, влил растительное масло, добавил ложку острой горчицы, щепотку соли и выдавил сок лимона.

– Смотрите внимательно, – я опустил ногу блендера на самое дно, накрыв ею желток. – Главное – не поднимать блендер первые секунды.

Нажал кнопку. Мотор взвыл. Со дна стакана начали подниматься белые клубы, превращая прозрачное масло в густую, плотную эмульсию. Это выглядело эффектнее, чем любое превращение воды в вино.

– Видите? – я поднял блендер, показывая густой, кремовый соус, который не стекал с ножей. – Алхимия? Нет. Эмульгация. Яйцо связывает масло и кислоту. Минута времени – и у вас соус, в котором ложка стоит.

Лейла смотрела на стакан с неподдельным интересом.

– Пахнет… лимоном, – сказала она, принюхавшись.

– И горчицей. А не консервантами.

Следующим этапом были яйца. Я достал лоток.

– Кстати, о безопасности, – я взял в руки щётку и специальное мыло. – Лейла, ты знаешь, что живёт на скорлупе?

– Не хочу знать, – она брезгливо поморщилась.

– Сальмонелла. Не самая лучшая приправа к праздничному столу. Поэтому яйца мы моем. Жёстко, с мылом, как провинившегося школьника.

Я надраил яйца под краном и отправил их вариться.

– Ровно девять минут после закипания. Не десять, не восемь. Девять. Тогда желток будет ярким, солнечным, а не с синим ободком, как у покойника. И сразу в ледяную воду. Шок – это по-нашему. Тогда скорлупа слетит сама.

– Ты жесток с продуктами, шеф, – заметила Лейла.

– Я требователен.

Началась сборка. Я взял горсть грецких орехов, которые заранее прокалил на сухой сковороде до появления густого, маслянистого аромата. Нож замелькал в моей руке, превращая ядра в крупную крошку.

– Слышишь этот хруст? – спросил я камеру, поднося горсть ближе к объективу. – Это текстура. Салат не должен быть просто кашей. Он должен рассказывать историю.

Лейла незаметно (как ей казалось) стянула кусочек ореха и отправила в рот.

– Вкусно, – шепнула она, пока камера снимала мои руки.

– Не воруй реквизит, – так же тихо ответил я, не прерывая нарезку. – А то пальцы пересчитаю.

– Я проверяю качество! – возмутилась она, но тут же лучезарно улыбнулась в объектив.

– Теперь лук, – я взял половину луковицы. – Многие его не любят из-за горечи. Но мы его обманем. Нарежем мелко-мелко и ошпарим кипятком. Вся злость уйдёт, останется только хруст.

Я начал шинковать. Нож стучал по доске пулемётной очередью.

– Ой, – Лейла картинно помахала рукой у лица. – Я плачу! Это твоя вина, Белославов. Твой лук злой, как и ты.

Я протянул ей стакан холодной воды.

– Нож должен быть острым, Лейла. Тупой нож давит клетки лука, и тот мстит, брызгая соком. Острый нож – это милосердие. Он режет клетки чисто. Сделай глоток и не три глаза. Тушь потечёт, Тамара Павловна меня убьёт.

Она послушно выпила, сверкнув на меня глазами поверх стакана. Дрожь в её руках почти прошла – работа и камера действительно лечили её лучше любых таблеток.

Мы начали собирать «шкатулку».

– Первый слой – курица, – я выложил нарезанное кубиками мясо на блюдо. – Мы добавим к ней немного карри. Это даст пряность и золотистый цвет. Смазываем нашим домашним майонезом. Тонко! Не надо топить продукты в соусе.

– Второй слой – сыр, – комментировал я, пока Лейла посыпала курицу тёртым сыром. – Сыр здесь – как холст. Берите полутвёрдый, сливочный. Не надо пармезана, он перетянет одеяло на себя. Нам нужна нежность.

– Третий – яйца. Четвёртый – орехи.

Салат рос, превращаясь в слоёный купол.

– А теперь, – я вытер руки и взял гроздь винограда, – самое главное. Магия.

Я взял нож и аккуратно разрезал крупную изумрудную ягоду пополам, вынимая косточки кончиком лезвия. Срез блестел соком.

– Виноград кишмиш или любой сладкий, без косточек, – объяснял я. – Мы начинаем укладывать его снизу вверх. Срез к срезу. Плотно.

Я положил первую «драгоценность» в центр белого майонезного поля.

– Многие боятся мешать сладкое с солёным, – говорил я, укладывая ряд за рядом. – Но разве жизнь не такая? Виноград здесь работает как освежающий взрыв. Вы едите сытную, чесночную курицу, чувствуете терпкость ореха, а потом – бах! – свежесть лопается на языке.

Лейла помогала мне с другой стороны блюда. Её пальцы ловко укладывали половинки ягод.

– Это… красиво, – признала она. – Похоже на чешую дракона.

– Или на изумруды в оправе, – кивнул я. – Зависит от того, кто на что копит.

Через минуту перед камерой стоял не салат, а произведение искусства. Зелёный, глянцевый купол, под которым скрывалась сытная начинка.

– Салат «Тиффани», – объявил я. – Роскошь, доступная каждому. Не нужно быть графом, чтобы есть как аристократ. Приятного аппетита!

– Стоп! Снято! – крикнул режиссёр.

Софиты погасли.

Лейла тут же обмякла, снова превращаясь в уставшую девушку. Она опёрлась о стол, тяжело дыша.

– Ты монстр, – прошептала она. – Но это было круто.

В этот момент к столу ринулась «саранча» – съёмочная группа. Оператор Петя, тот самый, что сомневался в винограде, первым подцепил вилкой здоровенный кусок, захватывая все слои.

Он отправил его в рот, пожевал, и лицо его вытянулось.

– Игорь… – прошамкал он с набитым ртом. – Я маму люблю, она у меня повар в детском саду, но… это же законно вообще? Виноград с чесноком?

– Это называется баланс, Петя, – я подмигнул Лейле. – Главное – не бояться экспериментов.

Группа урчала, уничтожая салат. Салатница опустела за три минуты. Это был лучший показатель рейтинга. Люди ели не потому, что голодны, а потому что вкусно.

Лейла стояла в стороне, вытирая руки салфеткой. Я подошёл к ней.

– Ты молодец, – тихо сказал я. – Руки не дрожали. Почти.

– Ты дьявол, Белославов, – шепнула она, не глядя на меня. – Я ненавижу майонез. Всю жизнь его ненавидела. Но я съела две ложки, пока ты не видел.

– Я всё видел, – усмехнулся я. – Майонез не виноват, что его испортили химики.

– Что дальше? – спросила она.

– Ешь, тебе нужны силы, – я кивнул на остатки орехов. – Следующий дубль через час. Будем печь. Надеюсь, ты умеешь взбивать белки, а не только интриги.

Она фыркнула, но взяла орех.

– Я умею всё, шеф. Просто иногда мне нужно… вдохновение.

– Вдохновение – для дилетантов, – отрезал я, направляясь в коридор подышать. – Профессионалы работают на дисциплине. И на сахаре. Съешь ещё винограда.

Я вышел из студии, чувствуя, как напряжение отпускает шею. Первый бой выигран. «Тиффани» ушла в народ.

А Лейла… Лейла оказалась крепче, чем я думал. С такой можно идти в разведку. Или на кухню. Что в нашем случае – одно и то же.

Глава 10

– Стоп! Снято! Перерыв пятнадцать минут, пока выпекается основа!

Голос Валентина прорезал студийную тишину, и магия снова исчезла. Софиты притухли, операторы опустили камеры, а звуковик стянул наушники, вытирая потный лоб.

Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются под тяжестью невидимого груза. Мы снимали второй эпизод – «Киш Лорен». Открытый французский пирог. Сливки, бекон, яйца, песочное тесто. Жирная, сытная, честная еда.

В кадре всё шло идеально. Мы с Лейлой шутили, перебрасывались репликами, я учил её (и зрителей) правильно «слепым методом» выпекать корж с фасолью, чтобы тесто не вздулось. Она смеялась, подавала мне венчик, кокетничала на камеру. Идеальная пара ведущих. Химия такая, что хоть спичку подноси.

Но я видел то, чего не видели камеры.

Как только красная лампа гасла, Лейла выключалась, как перегоревшая лампочка. Её плечи мгновенно обвисали. Улыбка сползала с лица, оставляя пустую, серую маску. Кожа, которая под гримом казалась свежей, приобретала оттенок старой бумаги. Зрачки были расширены, как у наркомана, и в них плескалась тёмная, липкая пустота.

Она стояла у стола, опираясь о столешницу так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Ты как? – тихо спросил я, подходя ближе и делая вид, что проверяю противень.

– Нормально, – она даже не повернула голову. Голос был плоским, лишённым интонаций. – Просто душно здесь.

– Душно? – переспросил я.

В студии работали кондиционеры на полную мощность, чтобы шоколад для следующего блюда не поплыл. Было, честно говоря, прохладно. Оператор Миша даже надел жилетку.

Лейла не ответила. Она потянулась к чайнику, который стоял на вспомогательном столике. Чайник только что вскипел – помощница принесла его, чтобы заварить чай для группы.

Я краем глаза заметил движение и похолодел.

Лейла взяла чашку. Обычную керамическую кружку. И плеснула туда кипяток. Прямо до краёв. Вода перелилась через бортик, ошпарив ей пальцы.

Она даже не моргнула.

Она держала кружку, от которой валил пар, обхватив её обеими ладонями. Кипяток тёк по её коже, капал на пол, а она стояла и смотрела в стену, словно ничего не происходило.

– Лейла! – рявкнул я.

Я рванул к ней, выбил кружку из рук. Керамика разлетелась по полу, горячая лужа растеклась у наших ног.

Группа обернулась. Повисла тишина.

– Ты что творишь⁈ – зашипел я, хватая её за руки.

Я ожидал увидеть красную, вздувшуюся от ожога кожу. Ожидал крика боли.

Но её руки были бледными и ледяными.

Я сжал её запястья. Ощущение было такое, будто я трогаю мраморную статую зимой. Холод пробирал до костей. Её кожа была не холодной – она была мёртвой. Она не чувствовала кипятка, потому что её руки были холоднее льда.

Лейла медленно перевела на меня взгляд. В её глазах не было испуга. Только безразличие.

– Я просто хотела согреться, – прошептала она. – Мне холодно, Игорь.

– Так, – я быстро огляделся.

На нас пялились. Увалов где-то бегал, Валентин копался в мониторах, но гримёрша Тамара уже вытягивала шею, чуя скандал.

– Идём, – скомандовал я.

– Куда? – вяло спросила она.

– В «тихую зону». Живо.

Я не стал церемониться. Схватил её под локоть – жёстко, поддерживая, чтобы она не рухнула, – и потащил прочь со съёмочной площадки.

Мы миновали коридор и нырнули в первое попавшееся подсобное помещение. Это оказался склад декораций. В углу громоздились пластиковые колонны и какие-то искусственные пальмы.

Я захлопнул дверь, отрезая нас от шума студии, и припёр Лейлу к стене. Не грубо, но так, чтобы она не могла упасть или уйти.

В полумраке склада она выглядела совсем жутко. Тени под глазами стали резче, губы посинели.

– Говори, – потребовал я.

– О чём? – она попыталась отвернуться, но сил сопротивляться у неё не было.

– Ты ходячий труп, Лейла. У тебя пульс слабый, я его почти не чувствую. Твои руки холоднее, чем тесто из морозилки. Ты что принимаешь? Стимуляторы? Наркоту, чтобы заглушить нервы?

Она слабо усмехнулась.

– Если бы… Наркотики – это для слабых. Я играю по-крупному.

– Не заговаривай мне зубы. Если ты упадёшь в обморок в прямом эфире, я тебя ловить не буду. Я вызову скорую, и они найдут в твоей крови то, что там есть. Говори правду. Сейчас.

Я сжал её ледяное запястье чуть сильнее. Она поморщилась, но не от боли, а от дискомфорта.

– Хуже, Игорь, – выдохнула она, сползая спиной по стене, пока не упёрлась в ящик с реквизитом. – Я приняла решение пойти против крови.

– В смысле?

– Сейф Фатимы, – она подняла на меня глаза. В них была такая тоска, что мне стало не по себе. – Бабушка не доверяет ключам. Она доверяет только крови. На сейфе с компроматом стоял «Кровный замок». Высшая магия рода. Открыть его может только член семьи, добровольно отдав часть своей жизненной силы.

Я начал понимать. Картинка складывалась.

– У тебя не было ключа?

– Конечно, не было. Я взламывала его. Я использовала себя как отмычку. Замок пил меня, пока я подбирала шифр. Я думала, справлюсь. Думала, возьмёт немного.

Она прижала руку к груди.

– А он выгреб меня почти до дна. Я пуста, Игорь. Там, внутри… – она постучала кулаком по грудине, – как будто окно открыли зимой. Сквозняк. Гуляет ветер, и мне холодно. Я не могу согреться. Кипяток, батареи, одежда – всё бесполезно. Холод идёт изнутри.

Магический откат. Истощение ауры. Я слышал об этом от Вероники, когда мы были наедине, и она объясняла мне законы магии этого мира. Но видеть такое вживую было страшно. Человек медленно угасал, потому что его батарейка села в ноль.

– И сколько тебе осталось? – спросил я прямо.

– Не знаю. Пока тело держится на остатках физики, но магия требует своё. Это не должно быть смертельно, но… я не могу ничего точно сказать.

– Почему ты здесь? – спросил я. – Почему не лежишь дома?

– Потому что если я лягу, Фатима поймёт. И добьёт. А здесь… здесь я полезна. Я двойной агент, помнишь? Я нужна и тебе, и Яровому. Пока я нужна – я жива.

Логика железная. И самоубийственная.

Я смотрел на неё. Красивая, стервозная, опасная девчонка, которая запуталась в интригах взрослых дядей и тётей. Она рискнула всем, чтобы сбежать от бабушки, но бабушка достала её даже через сейф.

В кармане фартука у меня лежало то, что я прихватил со стола перед тем, как утащить её сюда.

Кекс. Маленький закусочный кекс с ветчиной и сыром, который мы пекли в первом дубле как «прогрев». Он был ещё тёплым.

– Ешь, – я сунул кекс ей в руку.

Лейла посмотрела на выпечку с тупым безразличием.

– Я не хочу. Еда на вкус как песок. Я пробовала завтракать – меня тошнит.

– Это не еда, – жёстко сказал я. – Это бензин. Твоему мотору не на чем работать. Жуй.

– Игорь, я не…

– Жуй, я сказал! – я почти насильно поднёс кекс к её рту. – Через силу. Глотай, пока не почувствуешь вкус.

Она, видимо, испугавшись моего тона, откусила маленький кусочек. Начала жевать, морщась, словно это была сухая бумага.

Я ждал. Я догадывался, что произойдёт.

Моя еда была не только белками и углеводами. Я вкладывал в неё что-то ещё. Тот самый дар, который разбудила во мне Травка. Дар жизни. Алхимию. Я смешивал продукты и заряжал их. Я был той самой батарейкой, которая была нужна Лейле.

Она сглотнула.

Потом откусила ещё раз. Уже увереннее.

Я видел, как меняется её лицо. Серость начала отступать. На скулах проступило едва заметное розовое пятно. Зрачки сузились. Она ела жадно, давясь, роняя крошки. Затолкала в рот последний кусок и почти не жуя проглотила.

Потом глубоко, судорожно вздохнула. Плечи перестали дрожать.

– Ох… – выдохнула она, прижимая ладони к щекам. – Тепло…

Она посмотрела на свои руки. Они больше не были похожи на ледышки.

– Что ты такое, Белославов? – прошептала она, глядя на меня с благоговением и ужасом. – Почему твой кекс горячее, чем огонь? Я пила кипяток – и ничего. А от этого теста у меня кровь побежала.

– Потому что я готовлю с любовью, – буркнул я. – Или с ненавистью. Главное – не с равнодушием. Равнодушие убивает вкус.

Я понял это только сейчас. Окончательно. Я не маг в привычном понимании. Я не кидаю фаерболы и не ставлю щиты. Я – проводник. Я беру энергию мира, пропускаю через руки и запечатываю в еду.

Для обычного человека это просто «очень вкусно». Для магически истощённого существа, как Лейла, это лекарство. Эликсир жизни.

– Тебе лучше? – спросил я.

– Да, – она отлипла от стены и встала ровнее. – Головокружение прошло. И холод… он отступил. Не ушёл, но спрятался.

– Этого хватит на пару часов, – прикинул я. – Потом тебя снова накроет. Тебе нужна помощь специалиста. Я не целитель, я повар. Я могу накормить, но не могу залатать дыру в твоей ауре.

– Кто мне поможет? Врачи такое не лечат, а к магам Гильдии мне нельзя – доложат бабушке.

– Я знаю одну ведьму, – я вспомнил Веронику Зефирову. Её странную лабораторию, её знания о крови. Она не связана с Алиевыми, и она любит сложные задачки. – Она знает толк в «грязной» магии и откатах. Вечером позвоню ей.

Я взял Лейлу за плечи. Теперь они были тёплыми.

– А пока – слушай меня внимательно. Ты не отходишь от меня ни на шаг. Ешь всё, что я даю. Даже если это сырое тесто или горелая корка.

– Я буду есть землю, если ты её приготовишь, – серьёзно сказала она. – Ты сейчас меня спас. Я чувствовала, как сердце останавливается.

– Не драматизируй. Землю есть не придётся. У нас по плану киш с беконом. Там калорий хватит, чтобы оживить мумию.

В коридоре послышались шаги и голос Валентина: «Где они? У нас готовность минута! Тесто перестоит!».

– Пора, – я открыл дверь склада. – Вытри лицо, поправь грим. И улыбайся, Лейла. Ты звезда.

Она кивнула. На секунду прижалась щекой к моей руке, которой я держал дверь.

– Спасибо, шеф.

– Сочтёмся, шпионка. Работай.

Мы вышли в коридор. Я шёл и думал о том, что моя кулинарная революция становится всё сложнее. Теперь мне нужно не только накормить город, победить монополиста и построить ресторан, но и не дать своей соведущей умереть от магического истощения прямо в кадре.

Нормальный график для шеф-повара.

– Идём, идём! – поторапливал нас Валентин. – Лейла, ты где пропадала?

– Пудрила носик, – бросила она с улыбкой, в которой снова появился блеск. – И пробовала реквизит. Игорь готовит божественно.

Я встал за стойку, взял в руки нож и подмигнул ей.

– Держись за меня, Лейла. В переносном смысле.

Красная лампа загорелась.

Шоу должно продолжаться. Даже если за кадром веет могильным холодом.

* * *

Студия пустела медленно, как сдувающийся воздушный шар. Уставшие операторы сматывали кабели, осветители гасили софиты, и яркий мир кулинарного шоу снова превращался в тёмный ангар, заставленный фанерой.

Я стоял у стола, вытирая руки бумажным полотенцем. Настроение было странным: смесь эйфории от удачной смены и липкой тревоги за Лейлу. Она ушла в гримёрку первой, едва держась на ногах, но с гордо поднятой головой. Я снова накормил её – на этот раз остатками киша, и она немного ожила. Но это было временное решение, пластырь на открытый перелом.

– Игорь, Светлана, – в дверях павильона возникла секретарша Увалова. Вид у неё был испуганный. – Семён Аркадьевич просит вас зайти. Срочно.

Света, которая как раз паковала сценарии в сумку, напряглась.

– Что там? Опять что-то за рейтинги? Или спонсоры недовольны, что мы мало логотипов показали?

– Не знаю, – прошептала девушка. – Он там… сидит. И молчит. Это страшно, Светлана.

Мы переглянулись. Молчащий Увалов – это действительно аномалия, сравнимая со снегом в июле.

– Идём, – я бросил полотенце в корзину. – Посмотрим, что стряслось у нашего Наполеона.

* * *

В кабинете директора канала царил полумрак. Обычно Увалов любил свет, блеск и роскошь, но сейчас жалюзи были плотно закрыты, а верхний свет выключен. Горела только настольная лампа с зелёным абажуром, выхватывая из темноты круг полированного стола и руки директора.

Семён Аркадьевич сидел в кресле, ссутулившись. Перед ним не стоял привычный бокал с коньяком. Не было вазы с фруктами. Только один-единственный лист бумаги. Плотный, желтоватый, с гербовой шапкой и тяжёлой сургучной печатью в углу.