Текст книги "Имперский повар 5 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Вадим Фарг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

«На кухне самый громкий повар – это обычно тот, кто только что испортил соус и пытается отвлечь внимание. Настоящий Шеф всегда стоит в тени, молчит и пробует бульон. И именно его стоит бояться».

Раздался сухой щелчок рубильника, и под высоким потолком с натужным гудением вспыхнули промышленные лампы. Свет бил по глазам после абсолютной тьмы.

Я прищурился, привыкая к освещению.

Склад оказался огромным. Стеллажи, уходящие ввысь, были забиты ящиками с маркировками на всех языках мира – от китайских иероглифов до арабской вязи. Ароматы настолько насыщенные, что кружилась голова.

Но смотреть мне предложили не на ящики.

Меня окружили. Полукругом, отрезая путь к двери, стояли шестеро крепких парней. Разношёрстная публика: кто в кожанках, кто в портовых бушлатах, но у всех в руках было что-то весомое – обрезки труб, цепи или короткие ножи. Огнестрел, видимо, берегли для особых случаев, или просто не хотели шуметь.

В центре этой живописной композиции, вальяжно развалившись на деревянном ящике из-под оборудования, сидел амбал.

Классический кинозлодей. Гора мышц, упакованная в тесную майку-алкоголичку, несмотря на холод в помещении. Через всё лицо, от виска до подбородка, шёл уродливый багровый шрам, делающий его улыбку похожей на оскал акулы.

Он чистил ногти огромным охотничьим ножом, демонстративно не глядя на меня.

– Заблудился, фраерок? – пробасил он. Голос у него был такой, словно он жевал гравий. – Или жизнь надоела?

Я спокойно расстегнул пуговицу пальто. Парни напряглись, но я лишь достал сложенный вчетверо лист плотной бумаги – послание от Воронкова.

– Я не турист, – сказал я ровно. – И не самоубийца. Я по делу.

Амбал наконец соизволил поднять на меня глаза. В них не было интеллекта, только тупая, тяжёлая злоба цепного пса, которому давно не давали мяса.

– По делу… – передразнил он. – К кому?

– К хозяину.

Амбал хохотнул. Свита послушно загоготала следом.

– Я здесь хозяин, – он плашмя ткнул себя ножом в грудь. – Говори, чё надо, или вали, пока ноги целы. Хотя нет… валить ты уже не сможешь. Платить за вход придётся.

Я молча протянул ему записку.

Он выхватил её из моих рук, развернул, демонстративно держа вверх ногами, потом скомкал и небрежно сунул в карман штанов.

– Бумажки какие-то… – фыркнул он. – Гурман прислал поварёнка? Скажи своему «Седому», что его малявы здесь не канают. Здесь доки, парень. Здесь другие законы.

Ситуация накалялась. Бандиты начали медленно сжимать кольцо, поигрывая железками.

Но что-то в этой сцене было не так.

Я, как человек, который каждый день работает с людьми, чувствовал это кожей. Амбал переигрывал. Он был слишком громким, слишком карикатурным. Слишком старался показать, кто тут альфа-самец.

И ещё одна деталь.

Прежде чем рявкнуть на меня в очередной раз, Амбал на долю секунды, почти незаметно, скосил глаза вправо. В самый тёмный угол склада, куда свет ламп почти не доставал.

Это был взгляд подчинённого, который ищет одобрения или боится сделать лишний шаг без команды.

Ага, – подумал я. – Вот оно. Тест на внимательность.

Я проследил за его взглядом.

Там, в тени, за простым раскладным столом, сидел человек.

На первый взгляд —никто. Сухопарый старик в простой тёмной одежде, с наброшенным на плечи пледом. Он сидел абсолютно неподвижно, держа в руке маленький стеклянный стаканчик грушевидной формы – армуду. Перед ним стоял медный чайник на спиртовке.

Он пил чай. Спокойно и размеренно, словно вокруг не было вооружённых головорезов и назревающей драки.

– Ты глухой? – рявкнул Амбал, вставая с ящика. Нож в его руке описал дугу. – Я сказал – вали отсюда, пока я тебе уши не отрезал!

Я улыбнулся ему. Вежливо, но холодно.

– Хороший актёр знает, когда пауза затянулась, – сказал я негромко. – Но плохой актёр всегда переигрывает лицом. Ты слишком громкий, приятель. Настоящая власть не кричит. Она шепчет.

– Чего⁈ – Амбал побагровел.

Я не стал отвечать. Я просто шагнул вперёд.

Прямо на него.

Амбал опешил. Он ожидал страха, бегства или драки, но не этого. Я прошёл мимо него, едва не задев плечом, словно он был пустым местом. Мебелью или декорацией.

Позади меня щёлкнули затворы – видимо, у кого-то всё-таки был огнестрел. Амбал развернулся, и вытащил нож.

– Стоять! – заорал он.

Я не остановился. Я шёл прямо к столу в углу.

Старик медленно поднял голову.

Вблизи он выглядел ещё колоритнее. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту старого мира. Седая борода была аккуратно подстрижена. Один глаз был закрыт чёрной повязкой, зато второй – карий, живой, с желтоватым белком – смотрел на меня с пронзительной ясностью. В нём плясали искорки интереса.

Я остановился в трёх шагах от стола. Остановился так, чтобы не нависать над сидящим, но и не сгибаться. Я приложил правую ладонь к сердцу и сделал лёгкий, почтительный поклон – не глубокий, не лакейский, а именно тот, который принят на Востоке между равными.

– Merhaba, Омар-бей, – произнёс я чётко, глядя ему прямо в единственный глаз. – Мир вашему дому. Простите, что пришёл без приглашения и не принёс пахлаву к чаю, но дело не терпит отлагательств.

За спиной стало тихо. Мёртвая тишина повисла под сводами склада. Все явно ждали команды.

Старик медленно отпил из стаканчика, поставил его на блюдце с тихим звоном. Потом он откинул голову и рассмеялся. Это был сухой, скрипучий смех, но в нём не было злобы.

Он хлопнул в ладоши.

– Bravo! – воскликнул он с лёгким акцентом. – Глазастый! И язык подвешен правильно. Я думал, люди Воронкова – наглецы и снобы, которые смотрят только на золотые пуговицы. А ты, оказывается, дипломат.

Он сделал жест рукой, отпуская свою свиту.

– Брось железку, Хасан, – бросил он Амбалу, не оборачиваясь. – Гость прошёл проверку. Он видит суть.

Я посмотрел через плечо.

Амбал, сразу сдувшись и потеряв весь свой грозный вид, убрал нож и отошёл в сторону, превратившись в обычного охранника.

Омар-бей указал тонкой, жилистой рукой на пластиковый стул напротив себя.

– Садись, – сказал он. – В ногах правды нет, а в чае она иногда встречается.

Я сел. Теперь мы были лицом к лицу.

– Спасибо, – кивнул я.

Омар достал второй стаканчик, налил в него тёмный, крепкий чай из медного чайника и пододвинул ко мне.

– В Стамбуле говорят: гость– это подарок Аллаха, даже если он пришёл без приглашения, – произнёс он, внимательно наблюдая за мной. – Но ещё говорят: если гость пришёл с пустыми руками и знает то, чего знать не должен, он может уйти с пустыми карманами. Или без языка.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– Ты назвал меня по имени, – продолжил он тише. – Омар-бей. Здесь меня зовут Краб. Знать моё настоящее имя – это опасно, повар. Это значит, ты копал. А я не люблю, когда под меня копают.

Я взял стаканчик. Стекло обожгло пальцы, но я не поморщился.

– Я не копал, Омар-бей, – ответил я, глядя на тёмную жидкость. – Я просто умею искать ингредиенты. И я знаю, что человек, пьющий чай из армуду в такой дыре, посреди мазута и гнили, ценит традиции выше золота. А значит, с ним можно говорить.

Старик усмехнулся в бороду.

– Красиво стелешь. Но чай словами не подсластишь. Говори, зачем пришёл. Барон хочет купить мои запасы через подставное лицо?

– Нет, – я решил играть в открытую. Врать такому человеку – себе дороже. – Барон лишь дал карту. Он не покупатель. Покупатель – я.

– Ты? – Омар удивлённо приподнял бровь над здоровым глазом. – Простой повар? И что же тебе нужно? Золотая пыльца? Яд василиска?

– Корень, – сказал я. – Mandragora Edulis. Тот самый ящик, который вы получили неделю назад с юга.

Глаз Омара сузился.

– Мандрагора…– протянул он. – Дорогая игрушка. Вымершая легенда. Знаешь, сколько она стоит на аукционе для коллекционеров? Я могу купить себе новый склад. Или маленький остров.

– Знаю, – кивнул я. – Но коллекционеры поставят её на полку. Она сгниёт в банке, превратится в пыль. Это будет просто мёртвый трофей.

– А ты? – он подался вперёд. – Что сделаешь ты?

– А я сварю из неё суп, – просто ответил я.

Омар замер. Потом снова откинулся на спинку стула, изучая меня как диковинное насекомое.

– Суп? – переспросил он с недоверием. – Ты хочешь купить артефакт ценой в состояние, чтобы сварить суп? Ты сумасшедший, парень. Или лжец.

– Я повар, – пожал я плечами. – Для нас это одно и то же. Мне нужен этот корень, чтобы спасти человека. Моего сотрудника. Она умирает, и только этот бульон может её «залатать».

Старик молчал. Он крутил в пальцах пустой стаканчик.

– Спасти человека… – пробормотал он. – Благородно. Но скучно. Я торговец, а не благотворительный фонд. Деньги мне не нужны – у меня их достаточно, чтобы купить этот город вместе с твоим Бароном. Мне нужно что-то интереснее.

– Что? – спросил я.

– Вкус, – неожиданно жёстко сказал Омар. – Я слышал о тебе, Белославов. Люди говорят, ты творишь чудеса. Что ты вернул вкус настоящей еды, что ты бросил вызов «химии» Ярового. Я старый человек. Я помню вкус настоящего мяса, настоящих помидоров, настоящих специй. Этот мир забыл их. Он жрёт пластик и радуется.

Он ударил ладонью по столу.

– Докажи, – потребовал он. – Докажи, что ты тот, за кого себя выдаёшь. Ты хочешь корень? Ты говоришь, что единственный, кто знает, как его готовить?

– Да.

– Тогда удиви меня. Сделай мне вкусно. Прямо здесь. Из того, что найдёшь.

Это был вызов. И это был шанс.

Я посмотрел на него и улыбнулся – той самой «акульей» улыбкой, которую так не любили мои конкуренты.

– Я принимаю вызов, Омар-бей. Но у меня есть встречное условие.

– Ты ещё и условия ставишь? – хмыкнул он. – Наглец.

– Бизнесмен, – поправил я. – Если я выиграю… Если я удивлю вас и докажу своё мастерство… Вы продадите мне корень по честной цене. А ещё станете моим постоянным поставщиком.

– Поставщиком?

– Да. Напрямую. Без посредников-аристократов, без перекупщиков. Я открываю кафе. Мне нужны лучшие продукты, которые не достать в городе. Специи, редкие травы, дичь. Вы будете поставлять мне всё это. Эксклюзивно.

Омар смотрел на меня долгую минуту. В его глазу боролись сомнение и азарт. Он был игроком. Старым, опытным игроком, которому наскучили простые сделки «товар-деньги». Ему нужно было шоу.

– Эксклюзивно… – повторил он, пробуя слово на вкус. – Прямые поставки в лучшее кафе города… Это звучит…вкусно. Но почему не ресторан?

– Он обязательно появится, но позже. Сперва я хочу создать сеть простых и человеческих кафе по всей империи. А вот потом… потом можно будет пожить и для себя в собственном ресторане.

– Хм, звучит амбициозно… мне нравится! Хорошо, гяур. Я согласен.

Он повернулся к своей свите, которая всё это время стояла в тени, не дыша.

– Хасан! – гаркнул он. – Тащи плитку! И специи! Всё, что есть!

Амбал кивнул и бросился исполнять приказ.

Омар снова посмотрел на меня. Его взгляд стал тяжёлым и опасным.

– Но запомни, повар. Если это будет невкусно… Если ты меня разочаруешь…

Он провёл пальцем по горлу.

– Ты пойдёшь на корм рыбам. Буквально. В порту голодные рыбы, они не привередливы.

Я встал, расстёгивая пальто и закатывая рукава рубашки. Страх ушёл. Остался только холодный расчёт и азарт.

– Говорят, голод – лучшая приправа, Омар-бей, – сказал я, доставая свой нож. – Но страх… страх заставляет руки дрожать. Я должен убедиться, что мои руки тверды, потому что сегодня главным ингредиентом в меню будет моя жизнь.

– Дайте этому гяуру плиту! – захохотал Омар. – И посмотрим, чего стоит его магия!

Бандиты Хасана работали быстро слаженно. Видимо, таскать тяжести было их основным профилем, когда они не пугали людей в тёмных переулках.

Через пять минут передо мной уже стояла импровизированная кухня.

Два прочных деревянных ящика, поставленных друг на друга, служили столом. Сверху на них водрузили широкую разделочную доску, явно позаимствованную в какой-то портовой столовой – старую, исчерченную ножами, но чистую. Рядом пыхтела газовая горелка, подключённая к пузатому красному баллону.

– Продукты, – буркнул Хасан, с грохотом опуская на соседний ящик корзину. – Что было, то и принесли. Не ресторан.

Я заглянул внутрь.

Набор был хаотичным, как жизнь контрабандиста. Пара рыбин с мутными глазами (видимо, сегодняшний улов, но хранили его без льда), сетка с луком, пучок уставшей петрушки, помидоры, чеснок и… баклажаны. Тёмно-фиолетовые, глянцевые, упругие на ощупь.

– Что готовить будешь, гяур? – спросил Омар, отпивая чай. – Рыбу? У нас в порту хорошая кефаль.

Я посмотрел на рыбу, потом на баклажаны.

Рыба – это просто. Пожарил, полил лимоном– и готово. Слишком банально для человека, который хочет купить вымершую мандрагору. Чтобы удивить старого турка, нужно бить в самое сердце его генетической памяти.

– Рыбу может приготовить любой рыбак на костре, – ответил я, откладывая рыбины в сторону. – Я приготовлю то, от чего, по легенде, один очень уважаемый человек потерял сознание от восторга.

Я взял в руки баклажан и подбросил его, чувствуя приятную тяжесть.

– İmam bayıldı, – произнёс я. – «Имам упал в обморок».

Брови Омара поползли вверх, едва не скрывшись под краем его шапочки. Единственный глаз округлился.

– Ты хочешь приготовить мне моё национальное блюдо? – переспросил он с опасной интонацией. – Здесь? На складе? Русский парень учит Османа, как фаршировать баклажаны? Это дерзко. Если ошибёшься хоть в одной ноте – это будет оскорбление.

– Если ошибусь – заберёте мой язык, – спокойно ответил я. – А если нет – отдадите корень.

– Хасан! – рявкнул Омар. – Тащи масло! Лучшее, что есть!

Я приступил к работе.

Первым делом —баклажаны. Я срезал плодоножки и начал снимать кожицу полосками, оставляя «пижаму» – полоса фиолетовая, полоса белая. Это не для красоты. Так овощ держит форму, но становится мягче.

Нож шёл уверенно.

– Горечь, – сказал я, делая глубокий продольный надрез на каждом баклажане, но не прорезая насквозь. – Она сидит внутри, как злые мысли после тяжёлого дня. Её надо выгнать.

Я щедро посыпал разрезы крупной солью и отложил овощи в сторону.

– Пусть поплачут, – пояснил я бандитам, которые смотрели на мои манипуляции как на фокус. – Соль вытянет тёмный сок. Через двадцать минут мы их промоем, и они станут чистыми, как младенцы.

Пока баклажаны «отдыхали», я занялся начинкой.

Лук. Много лука. Я начал шинковать его полукольцами.

Глаза Хасана заслезились, он шмыгнул носом и отвернулся.

– Ты режешь его так мелко, что он плачет, – заметил Омар, наклоняясь вперёд. – Но не от боли, а от гордости. Кто ставил тебе руку, Белославов? У нас в ресторанах так режут только старые мастера.

Вопрос был с подвохом. Я не мог сказать: «Я учился в лучших школах Парижа и Москвы в другом мире».

– Отец, – ответил я, не прерывая нарезку. История про отца-мага обрастала новыми подробностями, и я сам начинал в них верить. – И его старый друг, повар Ахмет. Он бил меня полотенцем по рукам каждый раз, когда я пытался схалтурить. Он говорил: «Лук должен таять во рту, а не хрустеть на зубах, как песок».

Омар рассмеялся, и этот смех был уже не таким сухим.

– Мудрый был человек, твой Ахмет. Продолжай.

Я бросил лук на сковороду, где уже разогревалось масло. Оно зашипело, взрываясь ароматом.

Запах жареного лука – это, наверное, самый домашний запах в мире. Он мгновенно изменил атмосферу на складе. Ушёл запах мазута, сырости, опасности. Повеяло кухней, уютом, ожиданием обеда.

Я видел, как бандиты начали переглядываться и втягивать носом воздух. Их лица, до этого каменные, стали просто голодными.

Чеснок я нарезал его тончайшими слайсами, чтобы он отдал аромат, но не сгорел. И отправил к луку.

Теперь помидоры.

– Кипяток есть? – спросил я.

Хасан молча подвинул мне чайник, который кипел на спиртовке Омара.

Я сделал крестообразные надрезы на «попках» томатов и ошпарил их кипятком. Секунда – и кожица начала сворачиваться.

– Ловко, – пробасил Хасан. – Шкура сама слезает, как с овцы.

– Кожица в соусе – это мусор, – пояснил я, нарезая мякоть кубиками. – Соус должен быть гладким, как шёлк.

Я добавил помидоры в сковороду. Смесь зашипела, меняя цвет с золотистого на насыщенно-красный. Добавил мелко нарезанный зелёный перец.

Потом – специи. Соль, чёрный перец и… сахар.

Я взял щепотку сахара и бросил в сковороду.

Омар, заметив это, медленно кивнул.

– Сахар, – пробормотал он. – Многие забывают. Думают, помидоры и так сладкие.

– Кислота убивает вкус, сахар его раскрывает, – ответил я, помешивая деревянной лопаткой. – Это баланс. Как в жизни – нельзя всё время быть серьёзным, нужно немного сладости.

Начинка томилась, превращаясь в густую, ароматную массу. Баклажаны уже «проплакались». Я промыл их водой из бутылки, отжал и тщательно обсушил бумажным полотенцем, которое нашлось у Хасана.

– Теперь главное, – сказал я, наливая в чистую сковороду много масла. Очень много.

Баклажаны отправились во фритюр. Они должны были стать золотистыми, мягкими, податливыми.

– Не жалеешь масла, – заметил Омар.

– Баклажан любит масло, как женщина любит ласку, – ответил я фразой из своего прошлого, которая всегда работала на публику. – Если пожалеешь – он будет сухим и скучным. Если дашь слишком много – он станет жирным и тяжёлым. Нужно ровно столько, чтобы он раскрылся.

Я выловил обжаренные овощи и выложил их в глубокую форму для запекания.

Теперь – магия сборки.

Я раскрыл каждый баклажан по надрезу, превращая их в подобие лодочек. Мякоть внутри была нежной, как крем. Я примял её ложкой, создавая место для начинки.

И щедро, с горкой, наполнил эти лодочки томатно-луковой смесью.

Сверху на каждый баклажан я положил по тонкому ломтику свежего помидора и колечку острого перца, как украшение.

Остатки соуса я разбавил немного водой и вылил на дно формы.

– Духовка? – спросил я, оглядываясь.

Хасан пнул ногой ржавый агрегат в углу, который я сначала принял за сейф.

– Газовая печь. Работает, зверь. Мы в ней зимой руки греем.

– Разогрета?

– А то.

Я поставил форму внутрь и захлопнул дверцу.

– Двадцать минут, – объявил я, вытирая руки тряпкой. – На медленном огне. Чтобы вкусы поженились.

На складе повисла тишина. Все смотрели на печь. Даже Омар перестал пить чай.

Аромат начинал просачиваться сквозь щели дверцы. Запах печёных овощей, сладкого лука и чеснока. Запах юга. Запах солнца, которого так не хватало в этом сыром, промозглом порту.

– Ты рискуешь, парень, – тихо сказал Омар, глядя на меня своим единственным глазом. – Запах хороший. Но запах – это только обещание. Вкус – это выполнение обещания. А многие умеют обещать, но не умеют выполнять.

– Я привык отвечать за свои слова, Омар-бей, – ответил я, присаживаясь на ящик напротив него. – И за свои блюда.

– Расскажи мне, – вдруг попросил он. – Откуда русский парень знает про «Имам баялды»? Не про рецепт из книги. А про суть. Про то, что баклажаны надо «плакать» заставлять, про сахар в томатах.

Я посмотрел на свои руки. На них остались следы масла и запах лука. Руки повара.

– Я верю, что еда – это единственный универсальный язык, – сказал я, глядя ему в глаз. – Политики врут, торговцы хитрят, даже магия может быть иллюзией. Но вкус не обманешь. Если тебе вкусно – ты счастлив. Если нет – ты зол. Мой отец учил меня, что повар – это не тот, кто режет продукты. Это тот, кто дарит людям немного счастья. А счастье не имеет национальности.

Омар долго молчал.

– Красиво, – наконец произнёс он. – Если суп из мандрагоры ты варишь с такой же философией, то, может быть, ты и правда не сумасшедший.

Глава 18

Двадцать минут.

Для ресторана с полной посадкой – это вечность. За двадцать минут можно отдать три стола, получить нагоняй от су-шефа и выкурить сигарету у чёрного входа. Но здесь, на холодном складе, в окружении угрюмых мужиков с заточками, время текло иначе. Оно капало, как густое масло из пробитой канистры.

Баклажаны томились в печи. Запах уже пошёл, но пока ещё слабый. Ему нужно время, чтобы набрать силу.

Я огляделся. Бандиты переминались с ноги на ногу. Хасан снова начал вертеть в руках свой нож. Скука – враг дисциплины. Если дать им заскучать, они вспомнят, что я чужак, а они хищники.

Нужно было занять сцену. Шоу должно продолжаться.

– Мука есть? – спросил я, нарушая тишину.

Хасан дёрнулся, словно очнувшись от дрёмы.

– Чего?

– Мука, – повторил я, вернувшись к рабочему месту. – Белая, пшеничная. И кусок того рассольного сыра, что я видел в корзине.

– Зачем тебе? – прищурился Омар, не выпуская из рук стаканчик с чаем. – Баклажаны ещё не готовы?

– Баклажанам нужно время, чтобы подумать о своём поведении, – ответил я, протирая стол тряпкой. – А желудок не умеет ждать. Пока суть да дело, я сделаю закуску. Amuse-bouche, как говорят французы. Или «разминка для челюстей», как говорят у нас в Зареченске.

Хасан что-то буркнул и кивнул одному из своих подручных. Тот метнулся вглубь склада и вернулся с бумажным пакетом муки. Сыр я уже достал из корзины.

Я высыпал горку муки прямо на деревянную доску. Сделал в центре углубление – «колодец». Плеснул туда воды, добавил щепотку соли и немного масла.

Хасан, наблюдавший за мной через плечо, презрительно фыркнул.

– Тесто? – пробасил он. – Ты будешь кормить нас тестом, повар? Мы что, бедняки, чтобы пустой хлеб жевать? У Омара денег куры не клюют, а ты…

Он хотел сказать что-то ещё, более обидное, но Омар поднял руку. Старик молчал, но его глаз внимательно следил за моими движениями.

– Не суди, Хасан, – произнёс он. – Хлеб – всему голова. Даже султаны не брезговали хорошей лепёшкой.

Я начал замес.

Это самая простая магия в мире. Мука и вода. Две субстанции, которые по отдельности не представляют интереса, но стоит приложить к ним руки – и рождается жизнь.

Тесто под пальцами становилось упругим, тёплым, живым. Я вымешивал его быстро, агрессивно, вкладывая в движения ту злость и напряжение, которые копились во мне весь день.

Потом нарезал тесто на небольшие шарики. Скалки не было. Не беда. Я взял пустую стеклянную бутылку из-под какого-то дешёвого пойла, которую заметил у стены, протёр её и присыпал мукой.

– Смотрите, – сказал я, начиная раскатывать первый шарик.

Тесто подавалось неохотно, но я давил. Тоньше. Ещё тоньше. До состояния папиросной бумаги, чтобы сквозь него можно было читать газету.

– Гёзлеме, – тихо произнёс Омар. – Ты делаешь гёзлеме.

– Именно, – кивнул я, раскладывая тончайший пласт теста. – Еда кочевников. Еда воинов. Быстро, сытно и ничего лишнего.

Я раскрошил брынзу руками. Добавил к ней целую гору рубленой петрушки и немного зелёного лука. Этой смесью я щедро посыпал центр лепёшки. Затем сложил края конвертом, запечатывая начинку внутри.

– Сковорода сухая? – спросил я.

– Сухая, – буркнул Хасан.

Я бросил первый конверт на раскалённый металл.

Пш-ш-ш…

Звук был тихим, но многообещающим. Тесто тут же начало пузыриться, покрываясь коричневыми подпалинами.

Через минуту по складу поплыл новый запах.

Если запах жареного лука – это уют, то запах печёного хлеба и горячего сыра – это гипноз. Это аромат, который пробивает любую броню. Он будит в человеке что-то древнее, детское. Запах материнских рук, запах дома, запах безопасности.

Я видел, как изменились лица бандитов. Суровые складки разгладились. Глаза перестали бегать по сторонам в поисках угрозы и сфокусировались на сковороде. Они втягивали этот запах носами, и я готов был поклясться, что слышал, как урчат их желудки.

Я перевернул лепёшку. Ещё минута – и готово.

Снял её с огня, бросил на доску и тут же, пока она была огненной, смазал кусочком сливочного масла. Масло таяло, впитываясь в хрустящее тесто, делая его золотистым и мягким.

Я разрезал гёзлеме на четыре части.

Хасан непроизвольно сделал шаг вперёд, протягивая руку. Его инстинкт главаря требовал, чтобы первый кусок достался ему.

Но я прошёл мимо него. И мимо Омара.

Я подошёл к самому молодому парню из их шайки – тощему, лопоухому пацану в слишком большой для него куртке, который стоял у дверей и жадно глотал слюну.

– Держи, – я протянул ему горячий кусок. – Осторожно, капает.

Парень опешил. Он испуганно покосился на Омара, потом на Хасана, не решаясь взять еду.

– Эй! – возмутился Хасан. – Ты попутал, повар? Сначала старшие, потом шелупонь!

Я обернулся и спокойно посмотрел на амбала.

– На кухне закон простой, Хасан. Ест тот, кто больше всех нуждается. Посмотри на него – он же светится от голода. А сытый боец – ленивый боец. Голодный – злой, но слабый. А нам нужны сильные.

Я перевёл взгляд на Омара.

– У вас на Востоке говорят: если накормить ребёнка или слабого, Аллах зачтёт это дважды. Разве не так, Омар-бей?

Старик усмехнулся в бороду. Ему нравилась эта игра. Я ломал их иерархию, но делал это с уважением к традициям.

– Пусть ест, – махнул он рукой. – У парня и правда глаза голодные.

Мальчишка схватил лепёшку, обжигая пальцы, и вонзил в неё зубы. Хруст теста был слышен, кажется, даже на улице. Он зажмурился, и на его лице появилось выражение абсолютного, чистого счастья.

– Ну, теперь остальные, – сказал я, возвращаясь к плите.

Следующие десять минут я работал как конвейер. Раскатать, начинить, обжарить, смазать. Лепёшки разлетались быстрее, чем я успевал снимать их со сковороды.

Бандиты забыли про свои заточки. Они стояли вокруг стола, жуя, перебрасывая горячие куски из руки в руку, и улыбались. Магия хлеба работала безотказно.

– Слышь, шеф… – прочавкал Хасан, доедая уже третий кусок. Масло блестело у него на подбородке. – А добавки дашь? Вкусно, зараза. Просто, а вкусно.

– Вкусно, потому что честно, – ответил я. – Там только мука, сыр и огонь. Никакой химии. А насчёт добавки…

Я перевернул последнюю лепёшку.

– На кухне есть ещё одно правило: кто работает, тот ест. Поможешь потом посуду помыть – получишь ещё.

Хасан хохотнул.

– Ну ты наглец, повар. Хасана – посуду мыть? Но за такую лепёшку… может, и договоримся.

Я снова положил кусок на маленькую тарелочку и поставил перед Омаром.

– Прошу, – сказал я. – Простая еда для сложного человека.

Омар взял кусок двумя пальцами. Понюхал. Откусил.

Он жевал медленно, глядя в пустоту. Потом вытер усы салфеткой.

– Брынза солёная, тесто пресное, масло сладкое, – произнёс он задумчиво. – И зелень…ты положил мяту?

– Немного, – кивнул я. – Для свежести.

– Это не еда гяура, – покачал он головой. – Это еда брата. Ты удивил меня, Белославов. Не сложностью, а душой. Многие пытаются поразить меня икрой или трюфелями, думая, что богатый старик забыл вкус хлеба. А ты дал мне хлеб.

– Сложность нужна, чтобы скрыть плохие продукты, Омар-бей, – ответил я. – Хорошим продуктам нужна простота. И уважение.

В этот момент печь издала характерный звук – металл щёлкнул, остывая. Аромат из духовки стал густым, насыщенным, властным. Он перекрыл запах хлеба.

– Пора, – сказал я.

Взял тряпку, открыл дверцу печи и достал противень.

Облако пара вырвалось наружу, и склад наполнился ароматом, от которого, казалось, даже ржавые балки под потолком стали мягче.

İmam bayıldı.

Баклажаны лежали в форме, как драгоценные слитки. Они осели, стали мягкими, маслянистыми. Их бока лоснились от золотистого масла. Начинка из помидоров и лука карамелизовалась, превратившись в густой джем. Зелёный перец сверху чуть прихватился огнём, но остался ярким.

Масло на дне формы ещё кипело мелкими пузырьками.

– О Аллах… – выдохнул кто-то из бандитов.

Я поставил противень на стол перед Омаром.

– Имам упал в обморок, – тихо сказал я. – Надеюсь, вы удержитесь на стуле, Омар-бей.

Старик подался вперёд. Его ноздри трепетали. Он смотрел на блюдо так, словно перед ним лежал не овощ, а карта сокровищ.

Он взял вилку.

Я затаил дыхание. Сейчас решалось всё. Не важно, как хороши были лепёшки – это была разминка. Основное блюдо – это экзамен.

Омар отломил кусочек баклажана вместе с начинкой. Мякоть поддалась вилке без усилий, как мягкое масло. Он отправил кусок в рот.

Закрыл свой единственный глаз.

На складе в который раз повисла тишина. Слышно было только, как гудит лампа под потолком и как где-то далеко, за стенами, кричат чайки.

Секунда. Две. Три.

Омар сидел неподвижно. Его лицо застыло маской.

У меня внутри всё сжалось. Пересолил? Слишком много масла? Не тот сорт лука?

Потом я увидел, как по его щеке, из-под закрытого века, скатилась одна-единственная скупая слеза и затерялась в седой бороде.

Он открыл глаз и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым, но в нём не было злости. В нём была тоска. Глубокая, вековая тоска по чему-то утраченному.

– Ты опасный человек, Игорь Белославов, – прохрипел он. Голос его дрогнул. – Ты вор.

Бандиты напряглись, хватаясь за ножи.

– Ты украл вкус моей матери, – закончил Омар шёпотом. – Я не ел этого пятьдесят лет. С тех пор, как покинул Трабзон. Ни один ресторан, ни один повар не мог повторить этого. Они делали красиво, но они не делали… так.

Он ткнул вилкой в сторону блюда.

– Здесь правильное масло. Здесь правильная горечь. Здесь есть сахар, который никто не кладёт, кроме старых женщин с побережья. Ты… ты ведьмак?

– Я просто слушаю продукты, – выдохнул я, чувствуя, как адреналин отпускает, оставляя приятную слабость в коленях.

Омар вытер слезу тыльной стороной ладони. Потом вдруг хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули стаканы.

– Хасан! – заорал он. – Несите Ракы! Лучшую бутылку! И стаканы всем! Сегодня у нас пир!

Напряжение, которое висело в воздухе последний час, лопнуло. И на смену ему пришло то особое, пьянящее чувство братства, которое возникает только за общим столом после хорошей еды.

Откуда-то из тёмных углов Хасан и его парни вытащили ещё ящики, соорудив импровизированный дастархан. На досках появилась бутылка с прозрачной жидкостью и этикеткой, на которой гарцевал золотой лев. Yeni Rakı.

– Анисовая водка, – пояснил Омар, свинчивая пробку. – Молоко львов. Она развязывает язык честному человеку и заплетает ноги лжецу.

Он плеснул прозрачную жидкость в высокие узкие стаканы, заполнив их на треть. Затем добавил ледяной воды из графина. Жидкость мгновенно помутнела, став молочно-белой. Магия химии, которую я знал, но которая здесь казалась частью ритуала.

– Шерефе! – провозгласил старик, поднимая стакан. – За здоровье твоих рук, повар.

– Шерефе! – эхом отозвались бандиты.

Мы выпили. Ракы обожгла горло холодной анисовой свежестью, а затем упала в желудок горячим шаром. Я выпил лишь половину, делая вид, что наслаждаюсь букетом. Терять голову в логове контрабандистов, даже дружелюбных, было бы верхом непрофессионализма.

Бандиты навалились на остатки еды. Имам баялды исчезал с пугающей скоростью. Хасан вымакивал маслянистый соус куском лепёшки, жмурясь от удовольствия, и уже не выглядел как человек, готовый перерезать мне глотку. Теперь он был похож на сытого кота.

– Скажи мне, Игорь, – Омар отставил стакан и закусил кусочком белого сыра. – Где ты берёшь специи?

– В разных местах, – уклончиво ответил я. – Аптеки, рынки. Иногда приходится самому сушить.