Текст книги "Лекарь Империи 10 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Шикарный внедорожник качнуло на повороте, и я инстинктивно попытался ухватиться за ручку.

Промахнулся – черная шелковая повязка на глазах лишала меня даже этой малости. Пальцы нашарили гладкую обивку сиденья, вцепились в мягкую, податливую кожу.

– Ваше Величество, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально тактично. – Эта повязка действительно необходима? Я не страдаю топографическим кретинизмом, но вряд ли смогу запомнить маршрут вслепую. Да и смысл? Если вы мне не доверяете…

– Дело не в доверии, Илья Григорьевич, – голос Императора звучал устало. Голос человека, который не спал несколько суток подряд, лишенный всякого металла, одна лишь костяная изможденность. – Это простая предосторожность. Не для вас – для тех, кто может следить за вами.

Внедородник снова дернулся. Резкий поворот вправо. Или влево? Черт, без зрения вестибулярный аппарат сходит с ума.

– Чем меньше вы знаете, – продолжил Александр Четвертый, – тем меньше сможете рассказать. Даже под самым сильным ментальным воздействием. Даже под пытками. Считайте это… формальностью. Неприятной и необходимой.

Он не просто предполагает, что за мной могут следить. Он допускает, что меня могут захватить и допрашивать с пристрастием. Уровень угрозы, который он рассматривает как реальный, – запредельный. Это не игра.

– Двуногий, а он параноик, – прошептал Фырк, устроившийся у меня на плече. Его коготки нервно впились в ткань куртки. – Хотя… если у тебя паранойя, это еще не значит, что за тобой не следят.

Бурундук был прав. Император всея Руси не стал бы так осторожничать без веской на то причины. Значит, то, куда мы едем, и тот, кто там находится, настолько важны, что он готов на все эти шпионские игры.

Внедорожник набрал скорость. Под колесами зашуршала брусчатка – характерный, почти музыкальный перестук старых московских улиц. Центр города. Затем звук сменился ровным, глухим гулом гладкого асфальта. Мы выехали на проспект или покинули старый район.

Поворот. Еще поворот. Резкое ускорение. Торможение, от которого меня качнуло вперед. Снова поворот. Классика запутывания следов. Водитель – не прост. Это профессионал из спецслужб.

Я попытался считать секунды, чтобы хотя бы примерно понять, как долго мы едем. Досчитал до трехсот и сбился. Фырк начал комментировать каждый маневр с азартом ребенка на карусели, и я потерял нить.

– Вправо! Нет, влево! Стоп, это был разворот на сто восемьдесят градусов? Двуногий, мы что, по кругу катаемся?

– Так, тише, – слегка успокоил его я. – Мешаешь думать.

– А о чем тут думать? Везут тебя как барана на заклание. В мешке. Ну, почти в мешке. С завязанными глазами – это то же самое.

– Следи за дорогой, Фырк.

Да, бесполезно было завязывать мне глаза. Мой фамильяр все равно расскажет куда мы приехали.

Я сосредоточился на других ощущениях. Запахи. Сначала – типичный городской коктейль: выхлопные газы магических двигателей, пыль, немного гари от уличного торговца пирожками. Потом стало чище. Появился тонкий, сладкий аромат. Парковая зона? Или загородная резиденция?

Температура тоже менялась. В салоне стало ощутимо прохладнее. Мы спускались? Подземный тоннель? Звуки и Фырк подтвердили догадку. Шум города пропал, сменившись гулким эхом наших собственных колес, отражающимся от бетонных стен. Определенно тоннель. Или подземный гараж.

Насколько же отчаянным должен быть Император, чтобы пойти на такие меры? Это не просто болезнь. Это государственная тайна высшего уровня.

Тайна, которую он прячет даже от своего ближайшего окружения, от этой странной «Тайной Канцелярии». Кто же этот пациент? Член императорской семьи?

Но тогда почему такая секретность? Болезнь наследника – это, конечно, династический кризис, но не повод для такой конспирации. Нет, тут что-то другое. Что-то, что может пошатнуть сами основы власти.

Экипаж остановился. Резко, но плавно – профессиональная работа.

– Приехали, – констатировал Император. – Расслабьтесь. Сейчас вас проводят.

Дверца открылась. Холодный воздух ворвался в салон, принося с собой сильный, почти осязаемый запах озона. Так пахнет воздух после грозы. Или после срабатывания мощных магических барьеров. Многослойных.

– Так, двуногий, мы недалеко от Кремля. Здесь нет адреса, но если надо будет я запомнил это место, – проговорил Фырк.

– Я понял, – сказал я. – Держи меня в курсе.

Чья-то рука – твердая, но не грубая – взяла меня под локоть.

– Прошу вас, господин Разумовский, – незнакомый мужской голос. Профессионально нейтральный. Охрана.

Меня вывели из внедорожника. Ноги ступили на каменный пол. Гладкий. Отполированный веками мрамор? Шаги гулко отдавались эхом. Огромное помещение. Холл? Вестибюль?

Мы пошли. Десять шагов прямо. Поворот направо. Коридор стал уже – эхо изменилось, стало глуше. Запах старого камня и пыли усилился. Древнее здание.

Щелчок. Потом еще один. И еще. Чик-чик-чик. Серия механических замков, открывающихся один за другим. Серьезная физическая защита вдобавок к магической.

Температура снова изменилась. Стало теплее. И запах другой – дорогая полироль для дерева с нотками пчелиного воска и лимона. Шаги стали почти беззвучными. Ковровая дорожка. Мы в жилой или рабочей зоне.

Остановка.

– Можете снять повязку, Илья Григорьевич, – голос Императора прозвучал совсем рядом.

Я потянулся к затылку, нашел тугой узел. Шелк соскользнул с глаз.

Первые секунды – полная дезориентация. Глаза, привыкшие к абсолютной темноте, взорвались болью от яркого, ровного света. Я зажмурился, заморгал, подождал, пока зрачки адаптируются.

Когда зрение восстановилось, я увидел маленькую комнату. Белые стены. Стерильные, почти больничные. Но это не больница – слишком… лично. Не было казенного запаха хлорки и отстраненности.

И стекло. Толстое, бронированное стекло во всю стену, от пола до потолка.

За стеклом была палата.

Фырк на моем плече испуганно пискнул.

Я смотрел за стекло, и единственное, что смог выдохнуть, забыв о субординации, рангах и всем на свете, было:

– Ох ты ж черт…

За стеклом была не палата. Это были апартаменты.

Роскошные, но не кричаще-богатые. Со вкусом обставленные. Светлые тона, много естественного света из огромного панорамного окна, выходящего в идеально ухоженный сад.

Кто-то очень постарался, чтобы это место не выглядело как больница. Чтобы не давило. Не угнетало. Чтобы создать иллюзию нормальной жизни.

Но от меня этого не скрыть.

Запах озонированного воздуха, едва слышный писк аппаратуры, напряжение, витающее в самой атмосфере… Капельница была спрятана за изящной ширмой с вышитым японским пейзажем.

Мониторы, показывающие жизненные показатели, были встроены прямо в стену и замаскированы под картины в дорогих рамах. Даже медицинская кровать с противопролежневым матрасом и изменяемой геометрией больше напоминала обычную, просто очень удобную кровать из пятизвездочного отеля.

Это была палата интенсивной терапии высшего класса. Золотая клетка для очень важной птицы.

И в центре всего этого великолепия, в кровати, полулежала девочка.

Подросток. Лет четырнадцать, может, пятнадцать. Худенькая – болезненная худоба долгой, изматывающей болезни. Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали тонкие синие венки. Темные волосы были аккуратно заплетены в длинную косу, лежавшую на плече.

И глаза. Серые глаза, которые смотрели на мир с недетской, всепонимающей усталостью

Знакомые глаза.

Я перевел взгляд на Императора. На его профиль – он смотрел на девочку, не отрываясь, и в жесткой линии его челюсти читалась вся боль мира. Потом снова на девочку.

Тот же разрез глаз. Та же линия подбородка – упрямая, волевая. Те же высокие скулы. Даже форма ушей, которую я едва мог разглядеть, была похожа.

Все понятно…

– Ее зовут Ксения, – сказал Александр Четвертый глухим голосом. Голосом человека, который держится из последних сил, и если его сейчас тронуть – он рассыплется пылью. – Ей четырнадцать лет. Это все, что вам нужно знать о ней. Никаких вопросов о ее статусе, семье, происхождении. Только то, что касается ее здоровья.

Я молча кивнул. Вопросы были не нужны. Все было написано на их лицах.

Дочь. Его дочь.

– Двуногий, да тут и к бабке не ходи! – Фырк подпрыгнул на моем плече, его усики дрожали от возбуждения. – Внебрачная, сто пудов! Нагулял Император ребеночка с какой-нибудь фрейлиной, а теперь расхлебывает! Вот тебе и «Помазанник Божий»! Вот тебе и «Отец Нации»! Сам-то отцом быть не научился!

– Не время и не место для твоих шуточек, – мысленно одернул я бурундука.

Воздух рядом задрожал. Золотистая дымка начала сгущаться, принимать форму. Через несколько секунд рядом с нами материализовался Ррык.

Величественный, огромный, полупрозрачный. Призрачный лев Центральной Клиники.

Он лениво потянулся, зевнул, и уселся, обвив хвостом лапы.

– Император, император… – прогудел он с философским презрением. – А в итоге просто испуганный отец. Все они одинаковые, когда дело касается их детенышей. Всего лишь люди. Жалкие, слабые, смертные люди.

Я удивленно уставился на льва.

– Ррык? Что ты здесь делаешь? Тебе же должно быть нельзя покидать Центральную Московскую? Ты разве не привязан к месту?

Лев фыркнул. Презрительно, по-кошачьи.

– Кто тебе такую глупость сказал? – он покосился на Фырка. – Этот мелкий паразит?

– Сам ты паразит, блохастый переросток! – взвизгнул Фырк, распушив хвост. – Мне нельзя было покидать больницу!

Ррык лениво махнул лапой, словно отгоняя назойливую муху.

– Этот запрет распространяется только на всякую мелочь вроде тебя. Чтобы не шлялись где попало и не нарушали Равновесие. Вы, мелкие духи, слишком… нестабильны. Эмоциональны. Можете натворить дел.

Он повернул свою огромную голову ко мне. Его призрачные глаза, казалось, смотрели мне прямо в душу.

– А я – Хранитель. Я и есть Равновесие. Где я – там центр мира. Мне можно все.

Лев помолчал, потом добавил уже другим тоном, в котором слышалось нечто похожее на скуку:

– А если серьезно – стало любопытно. Поживи пару тысяч лет, и тебе тоже станет невыносимо скучно. Одни и те же болезни. Одни и те же лекари. Одни и те же ошибки. А тут такое шоу намечается. Император, тайная дочь, неизлечимая болезнь, лекарь-гений… Занимательно.

– Ты следил за нами? – спросил я.

– Не следил. Просто… почувствовал. Когда Император вошел в больницу, все духи города заволновались. Такая концентрация власти и страха – это как маяк в астрале. Невозможно не заметить.

Император, не слышавший нашего ментального разговора, продолжал смотреть на девочку за стеклом.

Его лицо было маской, высеченной из камня, но руки… руки его выдавали. Пальцы сжимались и разжимались в медленном, судорожном ритме. Мелкая дрожь. Почти незаметная, но она была. Классический тремор при запредельном психоэмоциональном напряжении.

– Когда мы можем войти? – спросил я, возвращая его в реальность.

– Сейчас, – Император нажал кнопку на стене рядом со стеклом. – Ксюша, к тебе посетитель. Тот самый лекарь.

Тот самый? Я не ослышался?

Девочка за стеклом чуть повернула голову. Только голову – тело оставалось почти неподвижным. И улыбнулась. Слабо, устало, но искренне.

Александр Четвертый повернулся ко мне, и в его глазах была такая мольба, какой я не видел ни у одного пациента.

– Входите, Илья Григорьевич. И… будьте с ней честны. Она не любит, когда ей врут. Даже из жалости. Особенно из жалости.

Дверь в палату открылась с тихим шипением – воздушный шлюз.

В нем контроль давления, многоступенчатая фильтрация воздуха. Здесь создана абсолютно стерильная среда. Либо у пациентки тотальный иммунодефицит, либо они боятся, что ее болезнь заразна. Или, что вероятнее всего, и то, и другое.

Я шагнул внутрь. Запахи изменились – больше не было больничной стерильности. Пахло… домом. Свежим, выглаженным бельем. Легкими духами – что-то цветочное, ненавязчивое, едва уловимое.

И книгами – на прикроватной тумбочке высилась аккуратная стопка толстых томов в кожаных переплетах. Они пытаются обмануть ее мозг. Создать иллюзию дома, чтобы снизить уровень стресса. Грамотно. Хронический стресс и выброс кортизола – мощный иммуносупрессор. Но это все равно был обман.

Девочка смотрела на меня умными, не детски серьезными глазами.

Она была полностью неподвижна – руки лежали поверх одеяла, как у фарфоровой куклы. Только голова могла слегка поворачиваться на специальной ортопедической подушке.

Тетраплегия. Полный паралич.

Я заметил на ее шее аккуратный, почти незаметный шрам от трахеостомы – тонкая розовая линия. Была на ИВЛ, но сейчас дышит сама. Значит, была ремиссия или хотя бы стабилизация. Но дыхание было поверхностным, неглубоким, с видимым участием вспомогательной мускулатуры шеи. Дыхательная недостаточность нарастает.

Я подошел ближе, стараясь улыбаться. Не слишком широко – это выглядело бы фальшиво. Но достаточно, чтобы показать дружелюбие.

– Здравствуй, Ксения. Меня зовут Илья Григорьевич Разумовский. Я лекарь.

Она чуть улыбнулась в ответ, одними уголками губ.

– Я знаю, – голос был тихий, немного хриплый из-за долгого отсутствия практики, но ясный. Четкая дикция – кто-то определенно занимался с ней, чтобы сохранить речь. – Я видела вас в новостях.

Я удивленно приподнял бровь. В новостях? Каких? Про барона? Про драку в полицейском участке?

– Про вас рассказывали… – она сделала паузу, набирая в легкие воздуха. Говорить ей было тяжело. – Когда вы спасли во Владимире сына графа Ушакова. Тот мальчик… Все говорили, что он умрет, а вы… вы его спасли.

Не помню чтобы меня снимали. Возможно, на балу у Фон Штальберга кто-то делал записи на телефон и они как раз и попали к репортерам.

– Я смотрела репортаж, – продолжила Ксения. – Вы были такой… уверенный. Спокойный. Вы не боялись. Все вокруг паниковали, а вы просто… делали свою работу. Я тогда подумала…

Она замолчала, переводя дыхание.

– Я запомнила вашу фамилию. Разумовский. И сказала дяде Саше…

Я непонимающе нахмурился.

– Дяде Саше?

Из динамика интеркома, спрятанного где-то в стене, донесся голос Императора. С ноткой смущения. Почти неуловимой, но она была.

– Это я, Илья Григорьевич.

– Двуногий, ты слышал⁈ – Фырк буквально покатывался от беззвучного смеха на моем плече. – Дядя Саша! Самодержец Всероссийский, Император и Автократор, а для девчонки – дядя Саша! Ой, не могу!

– Какой позор, – философски заметил Ррык, умывая призрачную морду огромной лапой. – Впрочем, чего еще ждать от человека, который прячет собственную дочь? Трус и лицемер.

Ксения не слышала фамильяров – для нее они не существовали. Она продолжала, глядя на меня с такой надеждой, что мне стало физически больно:

– Я сказала ему… если бы меня лечил целитель Разумовский, он бы точно смог помочь. Я была уверена. Не знаю почему, просто… чувствовала.

Она снова замолчала. Дыхание стало чаще – этот короткий монолог утомил ее.

– И вот вы здесь. Дядя Саша вас привез. Он сказал, что вы лучший. Что если кто-то и может мне помочь, то только вы.

Вся эта проверка. Весь этот театр в подвале. Риск, интриги, гвардия с автоматами… все из-за веры больного ребенка. Из-за ее наивной детской надежды, что где-то есть волшебный лекарь, который придет и сотворит чудо.

И этот «волшебный лекарь» – я. Ответственность навалилась на плечи как бетонная плита. Вжала в пол.

Я взял себя в руки и присел на стул рядом с кроватью. На уровне ее глаз – чтобы ей не приходилось смотреть на меня снизу вверх, как на божество или палача. Чтобы мы были на равных.

– Ксения… Ксюша. Можно я буду звать тебя Ксюша?

Она кивнула. Точнее, попыталась кивнуть – голова едва заметно шевельнулась на подушке.

– Ксюша, я постараюсь тебе помочь. Обещаю, что сделаю все, что в моих силах. Но для этого мне нужно знать все. Абсолютно все о твоей болезни. Это может быть неприятно. Больно – не физически, но… эмоционально. Придется вспоминать то, о чем ты, возможно, хочешь забыть. Ты готова?

В ее серых глазах – таких похожих на глаза отца – мелькнула стальная, несгибаемая решимость.

– Я готова. Мне уже два года говорят, что я умру. Сначала – через полгода. Потом – через три месяца. Потом – вот-вот. А я все еще здесь. Упрямая, как…

– Как твой дядя Саша? – подсказал я с легкой улыбкой.

Она улыбнулась в ответ. Шире, чем раньше. На бледных щеках даже появился намек на румянец.

– Да. Он всегда говорит, что упрямство – его фамильное проклятие. Он не умеет сдаваться. Даже когда надо.

Из динамика донесся тихий вздох Императора. Печальный. Усталый. Полный бесконечной любви.

В этот момент в палату бесшумно вошла медсестра и положила на прикроватный столик толстую, пухлую папку с историей болезни.

– Тогда начнем, – сказал я, открывая первую страницу. – Расскажи мне, как все началось. С самого начала. Каждую мелочь, которую помнишь.

Ксюша говорила медленно, с частыми паузами, чтобы отдышаться. Я не торопил – время сейчас было на нашей стороне. Чем больше деталей, тем точнее диагноз.

– Сначала просто уставала, – начала она. – Это было… два года назад? Да, точно два. Весной. Мы были на даче. Я любила кататься на велосипеде, могла часами гонять по парку. А тут… после получаса уже задыхалась. Думали – переходный возраст. Растет организм, перестраивается.

Я делал пометки в своем мысленном блокноте. Утомляемость. Начало в двенадцать лет. Прогрессирующая неврологическая симптоматика.

– Потом стали не слушаться пальцы на левой руке, – продолжила Ксюша. – Сначала мизинец. Я играю… играла на фортепиано. На этюде Шопена заметила – мизинец не попадает по клавишам. Промахивается. Учительница ругалась, думала, я ленюсь практиковаться.

Начало асимметричное, с дистальных отделов – мелкие мышцы кисти.

– Больно было?

– Нет, – она покачала головой. Минимальное движение, но я заметил. – Было не больно. Просто… тело как будто становилось чужим. Деревянным. Знаете, как когда отсидишь ногу? Вроде она есть, но не чувствуешь. Только это не проходило.

Парестезии без болевого синдрома. Классика для нейродегенеративного заболевания. Я листал медицинскую документацию параллельно с ее рассказом.

МРТ головного и спинного мозга – десяток снимков за два года. КТ с контрастом. Позитронно-эмиссионная томография. Электромиография, игольчатая и стимуляционная. Биохимия крови – сотни анализов, от банального общего до редчайших генетических маркеров.

Консультации… Ого, кого тут только не было. Профессор Сидорчук – светило неврологии. Академик Неволин – нейрохирург с мировым именем. Даже иностранцы – доктор Вульф из Вены, профессор Морияма из Токио.

И все они, на разных языках, разными терминами, писали одно и то же.

«Прогрессирующий идиопатический бульбарный паралич. Этиология неясна. По клинической картине соответствует боковому амиотрофическому склерозу, ювенильная форма. Прогноз абсолютно неблагоприятный».

БАС. Болезнь Лу Герига. Приговор. Смертный приговор, отсроченный на пару лет. Жестокая, неумолимая болезнь, которая превращает человека в запертого в собственном теле узника, пока не откажут дыхательные мышцы. Они поставили диагноз-исключение. Когда не знаешь, что это, но симптомы похожи – ставь БАС. Проще всего.

– Самое страшное было потом, – голос Ксюши вернул меня к реальности. – Когда я поняла, что не могу позвать маму.

Она замолчала. В ее серых глазах блеснули слезы, но она упрямо сдержалась, не давая им скатиться по щекам. Фамильная черта.

– Я проснулась ночью. Хотела пить. Не смогла встать. Попыталась позвать, но… голоса не было. Я кричала, но никто не слышал. Потому что я не кричала. Только думала, что кричу.

– Двуногий, – тихо, на удивление серьезно, сказал Фырк. – Это жестоко. Это… даже я не буду шутить. Это просто жестоко.

Ррык молча кивнул своей огромной головой, выражая согласие.

Я продолжал изучать снимки. МРТ показывала обширное, диффузное поражение ствола мозга.

Размытое, без четких границ. Как будто кто-то пролил кислоту на нежную нервную ткань. Хирургически неоперабельно. Слишком глубоко, слишком обширно, слишком близко к жизненно важным центрам дыхания и сердцебиения.

Но что-то было не так. Что-то в этой идеально выстроенной картине не сходилось.

– Ксюша, – я отложил снимки. – У тебя был зуд? Кожный зуд, без видимой причины?

Она удивленно моргнула.

– Да. Но лекари сказали, это от лекарств. Побочный эффект.

– А головокружения? Особенно по утрам?

– Были. Но редко.

– Изменение вкуса? Металлический привкус во рту?

Она задумалась, нахмурив тонкие брови.

– Да… был. Месяца три назад. Все казалось горьким. Даже сахар.

Зуд. Головокружение. Дисгевзия. Это не БАС. Это вообще не похоже на БАС. Это симптомы поражения… чего? Центральной нервной системы, да. Но не только двигательных нейронов. Это что-то системное. Что-то, что затрагивает весь организм.

Я снова взглянул на анализы. Потом на снимки. Потом опять на анализы. Кусочки пазла начинали складываться. Но картина получалась… неправильная. Абсурдная.

– Ксюша, сожми мою руку. Так сильно, как сможешь.

Она посмотрела на свою неподвижную левую руку, потом на меня. В ее глазах плеснулось такое отчаяние, что у меня сжалось сердце.

– Я не могу. Вы же видите. Я ничего не могу.

– Я знаю, – я осторожно взял ее руку в свои. Кожа была теплой, живой. Пульс на лучевой артерии прощупывался отчетливо. Кровообращение в норме. – А теперь попробуй просто подумать об этом. Очень сильно. Представь, как ты сжимаешь мою руку. Визуализируй. Каждую деталь, каждое мышечное усилие.

Она закрыла глаза. Сосредоточилась. Ее лоб покрылся мелкими капельками испарины от невидимого усилия.

Я тоже закрыл глаза и активировал Сонар.

Мир взорвался информацией. Потоки данных хлынули в мозг, перегружая сознание. Температура тканей. Электрическая активность нейронов. Скорость химических реакций. Микровибрации мышечных волокон.

И я почувствовал.

Не движение. Нет. Но импульс. Слабейший, микроскопический всплеск нервной активности. Сигнал родился в моторной коре ее головного мозга, пронесся через спинной мозг, добрался до плечевого сплетения, пробежал по срединному нерву, достиг мышц-сгибателей предплечья…

И погас. Не прервался. Не исчез. Именно погас. Как будто наткнулся на невидимую, вязкую стену, которая поглотила всю его энергию в точке нервно-мышечного синапса.

Это не дегенерация нейронов! Нейроны целы! Сигнал проходит! Проблема не в «проводке». Проблема в «приемнике»! Что-то блокирует передачу сигнала от нерва к мышце!

Я резко открыл глаза. Сердце колотилось как бешеное от сделанного открытия.

– Двуногий? – встревоженно пискнул Фырк у самого уха. – Ты чего?

Я не ответил. Смотрел на руку Ксюши в своих ладонях. Потом перевел взгляд на Императора за стеклом. Он напрягся, подался вперед, почувствовав, что что-то изменилось.

– Ксюша, – сказал я медленно, взвешивая каждое слово. – Мне нужно провести еще несколько тестов. Это может быть неприятно, но очень важно. Ты доверяешь мне?

– Да, – ответила она без малейших колебаний.

* * *

Следующие полчаса я методично проверял каждый нерв. Каждый рефлекс. Каждый проводящий путь. Я использовал Сонар на пределе возможностей, игнорируя тупую, ноющую боль, которая начала зарождаться в висках от перенапряжения.

И с каждым тестом картина становилась яснее. И страннее.

Локтевой нерв – сигнал проходит. Лучевой – проходит. Седалищный… тоже. Все магистральные пути были целы. Сигналы шли от мозга к мышцам, но что-то их блокировало. Что-то не давало им дойти до цели. «Блокпосты» стояли на самых последних метрах, на конечных станциях.

Это не БАС. Точно не БАС.

При боковом амиотрофическом склерозе мотонейроны умирают. Необратимо. Окончательно. Нервный путь разрушается, как взорванный мост. И восстановить его невозможно.

А здесь… здесь мост был цел. Просто кто-то опустил на нем шлагбаум. Не давал сигналам проходить.

Но что? И главное – почему никто из десятков светил этого не заметил раньше?

Я снова взглянул на стопку снимков МРТ. На то самое размытое пятно в стволе мозга, которое все сочли очагом дегенерации.

Подождите-ка. Я поднес снимок к яркому свету лампы. Присмотрелся внимательнее, почти касаясь пленки носом.

Пятно было… слишком правильным. Слишком симметричным. Природа, болезни, опухоли – они хаотичны, асимметричны, они растут, как им вздумается. А это пятно было почти идеально овальным.

Как будто… как будто это нечто инородное. Не выросшее, а внедренное.

– Черт, – выругался я вполголоса.

– Что? – Ксюша испуганно посмотрела на меня. – Что-то плохое?

– Нет, – я заставил себя улыбнуться успокаивающе. – Наоборот. Кажется, я кое-что понял. Но мне нужно проверить одну теорию. Ксюша, ты можешь еще немного потерпеть?

– Конечно, – она попыталась пожать плечами, но вышло только слабое подергивание мышц. – У меня все равно никаких планов на вечер.

Черный юмор. Тоже фамильная черта? Сильная девочка. Невероятно сильная.

Я встал и подошел к окну связи с наблюдательной комнатой.

– Ваше Величество, мне нужно поговорить с вами. Наедине. Это важно.

В глазах Императора за стеклом мелькнула надежда. Слабая, трепетная искорка, но она была.

– Ксюша, я скоро вернусь, – пообещал я. – Отдохни пока. Ты молодец. Ты очень сильная.

– Я знаю, – ответила она с грустной улыбкой. – Дядя Саша всегда это говорит.

Я вышел из палаты. Дверь закрылась за мной с тихим шипением.

Император ждал меня в маленькой наблюдательной. Его поза была напряжена, в глазах – немой вопрос, смешанный с надеждой и всепоглощающим страхом.

– Ну? – только и сказал он сдавленно.

Я глубоко вздохнул. Сейчас. Главное – правильно подобрать слова. Сначала дать надежду, потом – обозначить новую, еще более страшную проблему.

– Ваше Величество, у меня две новости. Плохая и… странная.

– Начните со странной.

– Это не БАС, – сказал я четко, раздельно, глядя ему прямо в глаза. – Все ошиблись. Все светила медицины, все профессора и академики. У Ксении не боковой амиотрофический склероз.

Император покачнулся. Он инстинктивно схватился за стену, чтобы не упасть. Его лицо побелело так, что стало похоже на мрамор.

– Вы… вы уверены?

– Абсолютно. При БАС нервные пути мертвы. А у Ксюши они живы. Заблокированы, но живы. Это принципиальная разница между смертным приговором и шансом на излечение.

– А плохая новость? – прошептал он, все еще не веря.