355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Валяев » Экстремист » Текст книги (страница 5)
Экстремист
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 02:11

Текст книги "Экстремист"


Автор книги: Сергей Валяев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

На этом рынке генерал Самойлович считался большим докой и отличным специалистом. Прочитывал любую сиюминутную политическую ситуацию в мире и знал кому, где, и за сколько «впарить» красного товару. Чтобы и купец доволен был, и покупатель рад.

Во время блаженных времен Ильича Второго экспорт стреляющей кухонной утвари достигал до двадцати миллиардов долларов. Все говорили о мире и вооружались до зубов. Хорошие времена были, хлебные. Потом наступили другие времена!

Было такое впечатление, что у новых кремлевских мечтателей полностью отсутствует мозговое вещество, а вместо него функционирует копчик. Или то, что ниже.

Нормальная практика торговли рухнула от краснобайства политических мудозвонов. Под гильотину с истерической помпой угодил весь ВПК. Это все равно что зарезать павлина и сварить из него тухлый супец, как образно выразился генерал.

И в результате этой перекройки мы в казну получили ноль целых и одну десятую пенчика, то есть копейки. А вот плешивый дядюшка Джо нынче хорошо устроился – до 80 % гонит экспорта. И никаких чувств не испытывает, кроме глубокого удовлетворения. Как говорится, кому-то сладкий медок, а кому-то соленый херок!

Когда малость одумались в кремлевских палатях, было поздно. Золотой дождик шел над Охлахомой, а над нашей родной Тамбовской или там Курской губерниями безоблачное небо. Засуха, и такая – хоть вой!

Начали искать виновника засухи и, понятно, нашли – кто в ответе за осадки? Главный метеоролог Самойлович. А подать его сюда?

Подали главного растратчика и подлеца. В соответствующей, понимаешь, упаковке. Государю-батюшке. Тот был немилосерден:

– Безобразие! Почему засуха, ирод?

– Так это, свят батюшка… Отогнали от родимой земельки грозо-вые облака… И кто? Свои же кремледумцы.

– Ничего не знаю, – отвечал Государь-хмельны очи. – Казну мою тянешь, понимаешь… – И опричникам. – На кол его!.. Тьфу! В отставку, супостата!

Тут я, притомленный иносказательным повествованием, не выдержал и задал конкретный вопрос: кто из служивых людишек занимался казной?

– Литвинов, сукин сын, – крякнул генерал. – Гадкий человечишко, хапал, оказывается, ртом и наоборот, значит. А с виду – сопля в обмороке.

– И где её найти?

– Кого?

– Соплю.

Генерал выразительно закатил глаза к небесам: удавился, сердечный, как есть удавился, опосля проверки КРУ Минфина. Мог сбегнуть на Мальдивы с котомкой, да трусоват сказался. Убег на воздушные острова, где скоро все будем. От такой жизни.

– А заместители у него были? – не унимался я.

– Аж два!

– Кто?!

– Так они тож.

– Как?! – ахнул я. – Удавились?

– Хужее дело.

– Куда же ещё хуже? – изумился я.

Генерал чокнулся с Хулио, который с удовольствием принимал самое активное участие в разговоре. Банальным образом – заливал свой бурдюк под самую завязку. Никитин, скучая, резал тесаком яблочные шарики на удобные ломтики – пополнял организм железом; не любил носить, когда надо, бронежилет.

– Куда же ещё хуже? – повторил я свой вопрос.

Генерал закусил ломтиком антоновки и объяснил, что имеет ввиду. Дело в том, что первый заместитель некто Фролов тоже оказался пройдохой и воришкой, но вредным. Вместо того, чтобы стандартно там удавить себя или запустить пулю-голубку в свой пыльный чердак, заглотил, плесень, литр уксуса. И принялся страдать, мол, я честен перед обществом и готов собственным обожженным пищеводом доказать это. Доказать-то он ничего не доказал. А вот проблему медицине создал – три дня и три ночи люди в белых халатах мучились с беспокойным пациентом. Зачем? Чтобы потом посадить на скамью подсудимых? Нет, успел удрать чеканутик от суда человеческого на суд Божий…

– А третий? – я уж хотел заглотить уксусного винца, чтобы на время забыться от такой печальной реальности. – Тоже скис?

– На головушку.

– Не понял? – насторожился я.

На этот раз нам повезло. Третий некто Смирнов в минуту опасности повредился мозгами. Своими. Когда узнал о ревизии.

Занервничал и решил перепрятать свой миллион франклинов, добытый усердным трудом. А с ними финансовые документики очень конфиденциального свойства. И перепрятал. От большого ума. В днище газовой плиты. Не сказав об этом никому. Даже жене.

А дело, уточним, происходило в Рождественские денечки. И ночки. И пока супруг отбивался от назойливых ревизоров на работе, супруга решила сделать ему сюрприз – приготовить своему зайчику гусочку с яблоками. Гусочка попалась жирная, сочная, сладенькая; шкварчала на противне.

Затем случилась неприятность: из-под днища плиты повалил дым и языки пламени попытались лизнуть чистенькую кухоньку. Супруга – женщина решительная, забила огненного зверя ведрами с водой и недобрым словом, руководствуясь настольной книгой каждого неосторожного в быту гражданина «Энциклопедией экстремальных ситуаций» (автор – А.В.Гостюшин.)

Когда появилась возможность свободно дышать, супруга, женщина любопытная, обнаружила причину возгорания: на поддоне днища корчилась обугленно-мерзкая, серебрящаяся от жира гусочки масса. Не трудно догадаться, что все это ухнуло в мусоропровод, находящийся тут же, под хозяйской рукой. Порядок был наведен скоро; тем паче гусочка во всей этой жаркой катавасии не пострадала.

Дорогой супруг прибыл с опозданием, но чрезмерно довольный: ищейки были направлены по ложному следу, и появилась надежда, что за праздники можно будет «замылить» все грешки. В документиках.

Тут ещё любезная женушка приготовила сюрпризик позолоченно-хрустящего гусика. И бутылочку мадеры за пять тысяч немецких марок. Какое это счастье – теплый душистый домашний уют. Когда на улице (и не только) вьюжит поземка.

После обильного ужина, в результате коего от гусика остались одни известковые, пережеванные косточки, супруги возжелали друг дружку. Духовной близости с физическими упражнениями. Такое умопомрачение иногда находит на уважаемых людей. От мадеры. За пять тысяч дойчмарок.

И что же? Туда-сюда – не идет дело. Нюхнул Смирнов нижнюю, pardon, подмышку супруги и увял, как кактус в северных широтах нашей родины.

– Что такое, милый?

– Уф! Такое впечатление, милая, что ты пожар тушила?

– Ах да, родной, – признается тогда жена, пропахшая естественным угаром, так и так, случилось маленькое возгорание, когда гусика готовила. Куда же ты, любовь моя?

А любовь её, голый, как гусик, уже на кухонном полу елозит. На жирном поддоне. Будто на салазках. И орет нечеловеческим напевом:

– Где все-е-е?!.

– Что? – справедливо удивляется жена такому положению вещей. – Гусик? Мы же его скушали, гусик мой?

– Дур-р-ра! – позволил себе такую вольность.

И объяснил суть проблемы. Грубыми намеками. Такими грубыми, что супруга не поняла катастрофических последствий своего сюрприза. И, решив восстановить статус-кво, огрела бузилу сковородой. По самому незащищенному бухгалтерскому месту, где сходится дебет с кредитом. По голове. А она, как известно, самое аховое местечко у мошенников. После срамного.

Бухгалтер брыкнулся от удачного бейсбольного удара жены, а, когда вернулся домой из командировки по параллельному миру, то повел себя неадекватно.

То есть крыша у него съехала. От профилактической супружеской ласки. Взвившись с поддона, как ракета с космодрома Плесецк, несчастный вырвался на простор декабрьской ночи. Через окно. Абсолютно нагим, как младенец из материнской утробы. И галопом помчался по сугробам, вопя:

– Faer!!!

Только через час бойцам СОБРа, поднятым по тревоге, удалось выловить голого психа, который вовсю изображал зайчика у голубых елочек кремлевской стены.

Врачи дома печали имени красного профессора Кащенко долго ломали голову над проблемами пациента, жалобно требующего зеленых веточек и лимонов. Ну хорошо. Решили действовать по щадящей европейской методике академика Х.Крезигстона: дали больному елочную лапу и лимончик. И тот, вместо того, чтобы испытать радость и душевное успокоение, пришел в исступленную ярость – запулил лимоном в лоб главрачу, а лапу елки попытался использовать в качестве ерша. Для медперсональных задниц.

Чужая методика ни к черту не годилась. Для наших, для орясин. Пришлось вернуться к проверенному дедовскому методу – вломить в больной организм квадратно-гнездовым способом стекловидного тела и завернуть его в мокрые простыни, повесив затем на суточную растяжку. Вверх ногами. Чтобы мозговые извилины омылись свежей кровушкой.

Вот такая вот поучительная современная история. О том, что вечнозеленую импортную листву лучше хранить в холодильнике, замаскировав её под тушку мороженой дичи.

– Значит, Смирнов сбежал в дурдом, – резюмировал я. – А не закосил ли он?

– Как? – не понял генерал.

– Не симуляция ли?

– Не знаю, хлопчики, не знаю.

– А что ещё знаете? – начинал раздражаться я.

Ехать к черту на кулички, чтобы надыбить одного придурка? Маловато будет.

– Знаю, но не скажу, – завредничал наш собеседник. – Почему? Потому, что не пьешь. Вот… кацо… пппьет, значит, уважает. А ты?

– А он хлещет за троих, – пнул я друга в бок для более оживленного участия в беседе.

– Пппью, – согласился тот. – Батоно, пппрошу, скажи все. Как на духу. Лучше ж будет. Всем. И тебе тоже.

И генерал Самойлович сказал. Свое субъективное мнение. О народных рубликах, невесть куда замытаренных доблестной троицей. По его мнению, эта шайка делала следующий гамбит: укрывала от уплаты налогов суммы прибыли, и то, что должно было бы поступить в казну как налог «крутилось» в коммерческих банках. При обоюдной выгоде сторон. Именно в каких банках он, генерал, не знает. И знать не желает. Ему так спокойнее дадут помереть. В собственной постели. Хотя свою вину, как руководитель ведомства, он не отрицает: не углядел за подлыми. Не углядел.

И вот результат – справедливый государев пинок и благостный покой, иногда нарушаемый журналистской шатией-братией… И поникнул генерал головушкой: дожил старый хрыч до седин, а ума не нажил.

Я понял, что наш собеседник притомился от воспоминаний и самопальной самогонки. Ушел, так сказать, в виртуальный мир прекрасного прошлого. И нам пора возвращаться, только в мир настоящего.

Подхватив бурдюк, изображающий из себя человека, мы с Никитушкой понесли Хулио к машине. Наш друг хихикал, меся ногами горячий воздух. Кто-кто, а он вполне был доволен поездкой. Мало того, что увернулся от пыжа, но вместо оного заполучил такую хмельную компенсацию. Х-х-хорошо жить на свете, генацвале!

Кинув павшего бойца на заднее сидение, где он тут же захрапел, как богатырь земли русской, мы покатили в город.

Что мы имеем? Пациента дома печали; не он ли тиснул статейку? Не он, хотя иногда возникает впечатление, что газеты есть филиал дурдома. И второе – банки. Как пирамиды в пустыне, вновь появляются на нашем пути эти коммерческие заведения.

Ну-ну, Алекс, художник хренов, кажется, на листе ватмана появляются первые штришки. Будем рисовать картинку дальше. Интересно в каком жанре, забубенном примитивизме или воздушном импрессионизме? Что все равно. Главное, чтобы художественный совет под руководством живописца Орехова принял нашу мазню.

Вернулись мы вовремя. Лучше бы не возвращались. На бульварное кольцо, которое было окружено милицейским кордоном и зеваками. Что за чертовщина? Неужели уже ведутся боевые действия? Рано, по моим расчетам. А если расчет неверен? И наше Тело уже пластается на мраморном полу вечности. Тьфу! Застрелюсь…

Я родился таки под счастливой звездой? Спасибо маме. Прорвавшись с матушкой через заслон, мы угодили в зону, где было тихо, спокойно, прохладно, как на аллеях ЦПКиО. В чем дело? Бомба, Александр Владимирович, объяснил Бибикова со значением, будто мы все находились в церкви. А где Свечкин? Так это… на рабочем месте.

– Мудак, – сказал я. Разумеется, руководителю охраной службы. – Уволю. Без выходного пособия.

Тот заныл, пытаясь объяснить ситуацию. А что тут понимать? Какой-то козырный решил поиграть… Ну-ну! От газетных мин до натуральных бомб. Лихо-лихо. Странно, что слишком резво?

– Кто обнаружил?

– Так это… позвонили по телефону… «доброжелатель», – ответил Бибикова. – А Данилыч отмахнулси: шутка… И остался у себя… вот…

– Какие требования?

– У Михаила Данилыча?

– У доброжелателя, – сдерживал я свои чувства из последних сил.

– Миллион долляров. За разминировку.

Ах ты, минер, мать твою так! За миллион я сам сяду на бомбу. Атомную имени ХХХ съезда КПСС.

Дальнейшие мои действия ввергли милицейские чины в шок. Привыкли товарищи в мундирах работать по старинке, привыкли. Ждем, говорят, бригаду из Экспертно-криминалистического центра МВД, те должны привезти приборчик, который прозывается гидродинамический разрушитель взрывоопасных объектов. С расстояния в один метр он «стреляет», и бомба рассыпается, не успев сработать. Технический прогресс на службе народу.

И где же спецы? Скоро будут: общеобразовательную школу № 793 разминируют. Могут не торопиться, сказал я на это, если уж кто и есть гидродинамический разрушитель, так это ваш покорный слуга. Вместе с собственным подрывником О.Суриковым.

Возник скандал – я не имею права рисковать. Чужими жизнями. Ясно, как день, что это шутка, да чем черт не шутит. Смутное времечко – соревнование двух систем: социалистической и капиталистической.

– Олежек, – спросил я. – А не поучаствовать нам в олимпийском движении?

– Можно, – пожал тот плечами. – Прыжки в сторону?

– И прыжки в сторону тоже, – ответил я дальновидно.

Отбившись от желающих тоже совершить подвиг, мы отправились в сортир на первом этаже. Мужской. Там, под рукомойником, находился подарок от любителя американских дензнаков.

Освобожденное от сотрудников здание напоминало корабль, готовый взорваться и пойти на дно. От магнитной мины производства Japan у острова Сахалин. Только где-то там, в капитанской рубке…

Поведение господина Свечкина мне понравилось, хотя оно и не соответствовало предписаниям инструкции. По мне: инструкции существует лишь для того, чтобы их нарушать. Умными людьми. Это я про себя. И не столь умными, сколько интуитивными, читающими ситуацию с листа.

Во-первых, если наш доброжелатель хотел достичь громкого разрушительного эффекта, не предупреждал бы… Допустим, этот чудик человеколюб. Жахни рукомойник с унитазами в полночь, и вся недолга. Во-вторых, что за сумма несусветная – миллион долларов? Да я за такую сумму на атомной, повторю, чушке летать буду вокруг земного шарика. Всю оставшуюся жизнь. В-третьих, телефонная запись доказывала, что мы имеем дело с очередным юным экспериментатором Кулибиным. Что я не понимал, почему для игры «Зарница» выбран наш клозет. Мало ли других мест, незащищенных вообще. Странно-странно?

Ну да ладно – найду юнната, выпорю, как сидорову козу! Если не разметаюсь кровавыми атомами по кафельным плиткам.

А это значит, что мы с Суриковым уже находились в зоне поражения. Пасть смертью храбрых у писсуаров и унитазных лепестков? Эх-ма, родина моя!

Только не это. Что будет рассказывать мать моих детей им же? Я уж хотел бежать, да, проявив недюжинную силу воли, остался, полюбовавшись в зеркало на себя. Видок был, как у зомби, очухавшегося от вечной спячки. Неприятное зрелище.

Это я уже о коробке из-под обуви. Картонной, как колбаса под прелестным названием «Прима». Есть такое правило, самодельные бомбы, как и женщины, не любят, когда с ними долго общаются. Раз-два! И в койку. Это с прекрасной половиной. А вот что делать с этой сучкой под умывальником? Которая к тому же ещё и тикала.

– Тикает, – сказал я.

– Тикает, – не возражал Олежек.

А я так надеялся, что это мне показалось. От страха. Жаль, что не показалось. Иногда мне кажется, а тут как на грех… Тик-так! Тик-так!

Мы присели на корточки, и возникло такое впечатление, что начался спуск по лыжному гигантскому трамплину. Еще немного и мы, участники зимних игр, оторвемся от стола и улетим в светло-небесную зыбь… пока не шлепнемся на снег ликующего Лиллехаммера.

– Ну? – спросил я. – Ключ на старт.

– Александр Владимирович, – нервно хохотнул Суриков. – Ведь может и еп`нуть.

– Что ты говоришь? – удивился я.

– Вы бы пошли.

– Куда?

– Куда-нибудь.

– Не, – подпрыгнул я на затекших ногах, как олимпиец на все том же лыжном трамплине. И… и мы, участники олимпийского движения, уже летели над кафельным чистеньким полом… в свободном полете… В такие минуты, утверждают, вся жизнь проходить перед глазами. В одну секунду. Ни хрена, господа. Ничего, кроме кафельной, в среднеазиатских узорах, плитки. Перед глазами.

Я запамятовал объяснить причину наших полетов в неудобном пространстве, далекого по качеству воздуха от легкой лиллехаммеровской белизны и синевы. Объясняю.

Дело в том, что, когда я подпрыгнул на затекших ногах, то, будто черт меня дернул за колено… Ей-Богу!

Проще говоря, пнул я коробочку, пнул! Как футбольный хавбек мог бы пнуть рефери в мягкое, но жилистое место. За то, что не назначил пенальти в ворота соперника.

Ё-мое! Тут уж не до красивых жестов. Я про нашу холерную ситуацию. А не про хавбека и судью. Что ему? Получил пинок и побежал, хромая, дальше свистеть в свисток. В нашем положении особенно не посвистишь. Когда эта гребная коробка, хряпнувшись о стену, легла на бок. Не захочешь, помчишься впереди мысли.

Вот такие вот героические наши, блядь, будни.

Изучив орнамент кафельной плитки, я задал все тот же вопрос:

– Тикает?

– Тикает, – не возражал Суриков.

– Вот сука! – ругнулся я в сердцах. Впрочем, может и хорошо, что тикает. И мы вместе с ней… того… тикаем. – Какие будут предложения? Поднимался.

– Надо глянуть, Александр Владимирович, только вы бы…

– Убью! – зарычал я.

Сапер пожал плечами и снова присел под умывальником, как под фаянсовым кустиком. А что я? Я страховал коллегу. На случай, если кто-то пожелает неурочно облегчиться. И вообще мне, как показывает практика, противопоказанно находиться близ бомбовых устройств. Я на них либо сажусь, как на пенек, либо пинаю, как мяч, либо то и другое…

– Ха, – наконец проговорил Олежек. – Шутка.

– Шутка?

– Ага, имитация, – и показал мне коробку.

Там лежала древний, как Греция, будильник, соединенный проволочками с бруском хозяйственного мыла, стоимостью в прошлой жизни 19 коп.

– А если вместо мыловарни тротиловую шашечку или грамм двести пластита?

– С хорошим детонатором еп`нуло бы! Без слов, – ответил подрывник. Мы бы уже улетели, – и показал глазами на потолок.

Я почесал затылок – нет слов. Посмотрел в зеркальное полотно. Бог мой! За нашими спинами в глубину небытия уходила костлявая старуха с остроганной косой. Могу побожиться. Я даже услышал её недовольное ворчание, вот какие сукины дети с ложными вызовами. Развинтились вконец с этой охальной девкой-демократией.

Я оглянулся – нет, стена. Белый медицинский кафель. Не пора ли мне посетить дом печали? В качестве пациента. Черт-те что! Если так дальше будут развиваться события…

– Александр Владимирович, вы как? – посочувствовал Суриков.

– Лучше всех, – скрипнул я. – Я этого… с этим мылом поймаю и голым в Арктику пущу. Я – не я буду!

– А с этим что делать? – кивнул на коробку.

Я вырвал оттуда будильник. Тяжелый массивный, как армейская мина. С единственным желанием шарахнуть его о стену, куда удалилась костлявая смертушка. Нет, оставлю себе, решил. На память. О своем уникальном мудачестве. Что-что, а я самокритичен, и это бесспорный факт в моей биографии.

Через час состоялся великий хурал всех наших служб. В свете последних событий. На него прибыл полковник Орехов. И двинул речь о безответственных личностях, которые не понимают, что они состоят на государственной службе и должны проникнуться общими интересами дела, а не заниматься самодеятельностью.

Бедняга Бибиков аж побелел, как рождественский снежок, от волнения, решив, что это чихвостят его. И правильно, что за служба такая, пропускающая на территорию самопальные мыльные бомбы?

Безобразие, товарищи, продолжал между тем полковник, кто-то делает попытку нарушить работу всего коллектива. Необходимо усилить бдительность. Есть мнение, указал на потолок, что лазутчик действует внутри коллектива. С этой минуты я, властью мне данной, объявляю время «Тотального недоверия».

Матушка моя! Я едва удержался на стуле. Такому образному и удачному определению – определению настоящего нашего положения. Если и вправду вражеские лазутчики пытаются подорвать канализацию. А без нее, как показывает практический опыт, ни какая власть не удержится. Неужели господин Орехов сам сочинил такой выразительный крендель: тотальное недоверие. Что-то на него не очень похоже. Нет ли за ним какого-нибудь кремлевского любителя сонетов и стальных стансов?

– Какие будут вопросы?

Вопросов было много. У полковника Бибикова. Он хотел выяснить, когда ему уходить на заслуженный отдых? Впрочем, этого он не хотел делать и принялся каяться во всех смертных грехах. В том, что родился, женился, четверть века тянул милицейскую лямку и от служебного рвения хотел признаться, что это он заложил обувную коробку с мыльным бруском в общественном клозете. Да ему помешали. Его коллега в моем лице. Я прервал героя и задал вопрос по существу:

– Тотальное недоверие – это как? Не доверять собственной тени?

– Тени своей доверяйте, – сдержанно улыбнулся господин Орехов. – Но проверяйте!..

Эта солдафонская шуточка вызвала радостное ржание у Бибикова и его подчиненных. Вот что значит глотать малокультурное, макулатурное чтиво. Читать классику надо, господа. Классику, вашу вертухайскую мать. Вот мои мальчики, например, воспитанные на «Борисе Годунове» даже не хмыкнули. Молодцы.

– Какие ещё будут вопросы? Нет вопросов. Тогда все свободны, – объявил полковник. – А Селихова попрошу остаться.

Я заскучал. Не люблю профилактических бесед. Без свидетелей. Вдруг дело кончится мордобоем. Доказывай потом, что не ты бил, а тебя. К счастью, мой боевой товарищ понимал, что мы находимся в начале пути и поэтому сели пить чай. С баранками.

За чашкой индийских опилок я получил неограниченные полномочия, как РУОП, и теперь мог проводить оперативно-разыскные мероприятия не только днем, но и ночью. Не только на земле, но и под. Не только в воздухе, но и в космосе.

Мать моя родина! Благослови своего строптивого сына на новые подвиги. Не дай ему раньше времени пасть на поле брани. Зачем такое паскудство? Работать трупом неинтересно и малоперспективно. Для живых.

Первый закон нашей жизни гласит: сила ответного удара должна быть равна силе удара врага. И даже чуть сильнее. Чтобы неповадно было размахивать обувными коробками с дешевым мылом. Или газетной трубочкой, маскирующей свинцовый костыль.

Правда, газетная проблема отошла в сторонку, уступив – картонной. Я это к тому, что проклятый короб для мужских туфель фирмы Salamandr 39 размера был изучен всей группой до молекулярного состояния. Вместе с часами. Мылом. И проводками. И что? Ничего. Мнение было одно – подобную «бомбу» мог сляпать даже детсадовское чадо. И подложить под вредную нянечку. Шутки ради.

Затем часа два мы прослушивали пленку с предупреждением о взрыве. И требованием миллиона американских денег.

Голосок был молодым и ломким. Юный бомбист убеждал, что аппарат радиоуправляем и всякий, кто попытается… Кажется, бомбиста много били в детском садике. По голове. Нянечки. Ночными вазами.

По поводу юмориста возникло несколько вопросов. Где он научился таким шуточкам? Неужели в кружке «шаловливые руки» в Доме Пионеров, что на Воробьевых горах? Кто и как пронес адскую машинку? И почему этот пиротехник не побеспокоился о своем миллионе? Мы бы ему дали два, лишь бы он перезвонил и назначил место свидания. Увы, деньги в этой истории играли второстепенную роль. А вот кто занес эту чуму? Полковник Бибикова бил себя в грудь и утверждал, что святым духом. У него есть доказательства…

Нет, не появления этого духа, а того, что никто из чужих не проходил мимо. Вообще никто не проходил? Нет, проходили; исключительно уважаемые люди, академики Блохинвальд, Боголюбов, Бренди, Векслер-Непомнящий, Панкратов-Белый, Смолянский-Московский…

– Достаточно, – не выдержал я. – У нас что? Академия наук?

– Никак нет, – отвечал служака. – Имело место быть совещания у Михаила Даниловича!

– В следующий раз будьте бдительнее, – предупредил я. – С академиками. Они тоже могут принести бомбу в п`ортфеле.

– Есть!

Денек заканчивался шуткой. Как и начинался. За окнами гуляла теплая ночь, освещенная бульварными фонарями. В облаках, как на волнах, качалась серповидная лодочка луны. Влюбленные на лавочках строили планы на будущее. Их будущее было куда темнее, чем наше.

Я закрыл окно и вопрос о мыльной бомбе. Все, на сегодня хватит! Пора собираться домой. Господин Свечкин, надеюсь, не собирается работать третьи сутки подряд? И я отправился в сортир, где имел честь летать над кафельным полом. Пошел не на поиски новых бомбовых зарядов. А по малой нужде. Перед дальней дорогой.

Открыв дверь в ватерклозет, я увидел под умывальником… знакомую обувную коробку! От ужаса я закрыл глаза и понял, что это не коробка, черт бы её побрал, а ведро. Обыкновенное цинковое, для мытья полов. Вот что значит, Саша, нервы. Как бы тебе не оказаться в одной палате с господином Смирновым, любителем зеленых попугайчиков.

Удивляясь своему маниакально-депрессивному состоянию, я зашел в кабинку. И это уже после первой трудовой недели. Веселые дела твои, Господи!

Выпустив из бачка маленький водопад, я выпал из отдельного кабинета и чуть не наступил на старушку. Она была в рабочем спецхалатике цвета переспелой сливы и усердно елозила по полу шваброй.

– Ой, бабуль! – сумел избежать столкновения. – Что ж это на ночь глядя?.. – вспомнил КЗОТ.

– Дык работа такая, сынок.

– Ну да-ну да, – и прошел по мокром плитам, как фламинго по отмели далеких и теплых островов.

Эх, острова-острова в океане. Никаких проблем на этих райских островах. И почему я не абориген? Сидел бы под пальмой и жевал кокос. Или ананас. И кормил бы ими розовых фламинго. Кр-р-расота!

Тут мои мечтания были прерваны бабулей. Она тянула из-под рукомойника ведро. Я посторонился. Ведро громыхнуло, как зенитно-ракетный комплекс «БУК-1М». Я заматерился про себя. А бабулька спросила:

– Сынок, обувки не надобно? Добрая обувка.

– Нет, спасибо, – буркнул я.

– Твоего размеру. Моднючие туфли.

– Не надо, – улыбнулся я, сдерживаясь.

– Как же они прозываются, – гомонил божий одуванчик. – Саламандер какой-то…

Я уже приоткрыл дверь, чтобы выйти вон и забыть боевую старушку, как кошмарный сон… И вдруг! Остановился, как громом, прошу прощение, пораженный.

– Что? – рявкнул я. – Как? Саламандра?

От моего рева и вида бабулька едва не лишилась жизни. Хотя и попыталась защитить свою честь от насильника. Шваброй. И ведром. Я понял свою ошибку и радостно ощерился, как киллер после удачного выполнения спецзаказа. Старушка перекрестилась – свят-свят! А я принялся её убеждать, что всю жизнь искал именно Саламандер, едрить его!.. И в доказательство своих слов вытащил пачку родных денежных знаков – покупаю не глядя.

– А нога у тебя, сынок, какая? – засомневалась бабуля, не зная, что и думать.

– Тридцать девять, – угадал я.

– У внученка ужо сороковой, – вздохнул оператор уборки половых поверхностей, как позже выяснилась профессия моей собеседницы. – Малы. Жмуть!

– Внучек! – подпрыгнул я, точно фламинго на отмели в период брачных танцев. – Есть! Ну, Саламандер!..

Да-да, вся эта история похожа на анекдот. А разве наша жизнь не есть нелепое недоразумение. В нашей работе великий Господин случай играет приметную роль. Вот не пожелай мой организм освободиться от урины и что? Искали бы мы этого оператора половых поверхностей месяц и нашли… Быть может.

Все-таки есть на свете Боженька. Услышал мои молитвы, пердушко старый, это я любя. От радостных чувств. Старушку Марью Петровну Чанову взяли в такой оборот бывшие муровцы во главе с Бибиковым, что через четверть часа я знал всю её подноготную.

Как в капле отражается море, так и жизнь бабульки отражается жизнь страны. Началась биография гражданки Чановой в переломный перестроечный период молодой республики, когда т. Сталин выдвинул лозунг: «Коллективизацию – в массы!» И молодуха-комунарка Машка, выполняя завет вождя, носилась за реквизированной у кулака скотиной, которая, солидаризируясь с бывшими своими хозяевами – вредными элементами, тощала и дохла. И когда она вся передохла, дохнуть принялись те, кто не пожелал участвовать в колхозном движении. Машке на исторической переправе повезло была молодая и сметливая: заметила, что при её емко-ебких видах у кобелиного уполномоченного трещат кожаные галифе.

– Машуха, – говорил он, – истекший год был годом великого перелома на всех фронтах социалистического строительства, – и выкладывал на стол буханку хлеба и шмат сала. И руки запускал под юбку. Искал там свой интерес. – Так вот, Мария, ты ешь, ешь… Характерная особенность этого перелома состоит в том, что оно уже дало нам ряд решающих успехов. – Сало было парным, хлебушек душистым, а уполномоченный настырным: мельтешил сзади, как конь на кобыле. – Ряд, понимаешь, успехов! Успехов!.. Да где же это?.. Ааааа!.. Успехов в основных областях!.. Ааа! Ааааа!.. Социалистической перестройки… Аааа! Аааа! Ааааа!.. Всего народного хо-хо-хозяйства!.. Ааа! Ааааа! Ааааа! Ааааааааа! Уууух! Хаааарашаа ты, Машка-девка, быть тебе в наших рядах!..

– А сколько в ваших рядах? – поинтересовалась оплодотворенная членом ВКП (б) комсомолка.

– Без малого два миллиона членов и кандидатов в члены, – был ответ.

Боже мой, ахнула про себя Мария, сколько же это хлеба и сала? Сала и хлеба? А?

Да вот беда. Не уберег свою буйную головушку уполномоченный. Срезали ночкой темной ему лишнюю головушку, ох, срезали. Косой. И подбросили в открытое окошко. Подняла молодка пожолкнувшую главу, поцеловала в огрубелые без горячей жизни уста, да и упрятала её в дерюжный мешок и схоронила под печь.

Наехало НКВД, искало по деревне недостающую часть уполномоченного, но без успешного результата. И взяли молодку по подозрению. Повезли в район на телеге, и пока буртыхались по степной дороге, трое пролетарских сотрудников внутренних дел освидетельствовали гражданку Чанову на предмет девичества. По такому случаю зародилась в молодухе чужая жизнь – боялась только одного по своей малограмотности: уродится трехглавый уродец.

Ан нет – выродила в муках малокровного мальца со скуластой, азиатской мордашкой раба. Рожала на цементном заводе, куда угодила по любезному распределению народного комиссариата.

Более того, человеколюбивая власть молодку пожалела и раньше срока отпустила на родную сторонку помирать вместе с легкоустранимым дитем, процементированным до костей и крови.

Вернулась Марья Петровна в хату – голодно, холодно, лягай да помирай. Однако вспомнила своего ненаглядного, его жаркие уста, его жизнеутверждающую конскую плоть, его бедовую головушку… Растопила печь, чугунок на огонь, и пока водица закипала, вырвала из плотного грунта пола дерюжный мешок, развязала его – сохранилась головушка родная, ой сохранилась и была свежа, как телятинка на базаре в городе Мариуполе.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю