Текст книги "Восхождение Морна. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9
Когда придется выбирать – 2

Родион открыл глаза.

Кабинет был тот же самый – светильник на трети яркости, руны нагрева в углах, донесение на столе под правым локтем. Щепка во дворе продолжала стучать, и ухо уже привыкло к её ритму настолько, что перестало отсчитывать удары. Свеча на подставке опустилась ниже, чем была, когда он закрывал глаза, но ненамного – на четверть пальца, может, чуть больше.

Родион медленно сжал и разжал правый кулак.

Ладонь отозвалась глухо и знакомо. По предплечью, от запястья к локтю, прошло тупое давление в том самом канале, которым Родион тридцать с лишним лет гонял родовой огонь. Боль это или просто привычное давление, он давно перестал различать. Просто канал помнил каждый год работы и при случае об этом напоминал.

Эту цену платили все немолодые огневики его уровня, включая его собственного отца. В последние годы тот перед сном втирал в руку травяное масло и подолгу сидел у камина, потирая ладонь о ладонь, как греются у остывающей печи старики. Тогда Родион не понимал, что с ним. Теперь не только понимал, но и сам по вечерам доставал из ящика стола такой же пузырёк и растирал предплечье тем же самым неторопливым движением, которым это делал отец.

Тридцать лет назад, когда он спускался с перевала от башни Искры, ничего этого в нём не было.

Тело у молодого Родиона было другим. Лёгкое, горячее, с только что вставшим родовым огнём, который гудел в груди как молодой котёл под хорошей тягой. Оно ещё не знало ни усталости, ни цены, которую предстояло за эту тягу платить.

И этот двадцатиоднолетний щенок сидел сейчас в голове у Родиона и смотрел оттуда на своего постаревшего двойника – с тем особенным самоуверенным выражением, с каким только молодые умеют смотреть на старших.

Без уважения к возрасту, без скидки на прожитые годы, без готовности принять чужой опыт на веру. Молодые всегда уверены, что они правы. Молодые всегда знают, как надо. И если вдруг что-то в жизни старшего сложилось не так, как молодые себе представляют, – значит, старший где-то свернул не туда, а уж они сами, когда доживут до его лет, таких ошибок уж точно не повторят.

И сейчас этот самоуверенный щенок требовал у Родиона отчёта. За все прожитые годы, за каждую ошибку, за каждый ложный поворот, за всё, что старший успел наворотить с того самого спуска с перевала и до этого кабинета.

Тогда, спускаясь с горной тропы, молодой Родион совершенно об этом не думал. Он ехал вниз и твёрдо знал, что прав. Что судьба лежит в его собственных руках. И что провидица с потухшими узорами на щеке – просто старая женщина, которой нечем занять долгие горные зимы, кроме как пугать гостей.

И молодой Родион усмехнулся. Твёрдо и уверенно, как усмехается любой щенок в свои юные годы, когда весь мир ещё не успел объяснить ему, что он по этому поводу думает.

Родион попробовал повторить эту усмешку сейчас, из тёплого кабинета, одними уголками губ, но… не получилось. Губы сложились не туда, не под тем углом, и вместо прежней твёрдой усмешки вышла вымученная гримаса, которую Родион поспешил убрать с лица, пока она не застыла.

– Каким же ты был дураком, – прошептал Родион. – Молодым, наивным, самоуверенным дураком…

Причём не от недостатка ума, его как раз было в избытке. А дураком он был от той особой юношеской уверенности, которая поднимается в крови вместе с первым настоящим огнём и убеждает мужчину в молодых годах, что он уже всё на свете знает, и в любом вопросе разбирается лучше любого старика, который пытается ему что-то сказать.

Через пять лет за такую уверенность уже становится неловко. А через двадцать её вспоминают так, как вспоминают первую любовь – без гордости и сожаления, с коротким горьким смешком по тому влюбленному идиоту, которого давно уже нет.

Родион медленно потёр переносицу.

Разговор в башне он за прошедшие годы переворошил до последней запятой, и за все эти годы так и не нашёл в нём ничего лишнего. Да и неоткуда было этому лишнему взяться. Искра отдавала ровно столько, сколько отдавал ей огонь. А огонь, как Родион понял намного позже, показывал ей ровно столько, сколько считал нужным показать, и ни словом больше. Это он сообразил уже годам к сорока, когда собрал об Искре достаточно, чтобы понимать насколько могущественной была эта женщина.

А собирал он её, если честно, не специально. Оно всё само подворачивалось под руку, одно за другим, будто кто-то заботливо подкладывал ему в папку очередную бумажку с пометкой «почитай на досуге, Морн, тебе пригодится».

Сначала была строчка в дворцовой летописи столетней давности, на которую Родион наткнулся в библиотеке, сидя совсем за другим делом. Имя Искры там упоминалось вскользь, в списке Длани того времени.

А ниже по странице, буквально абзацем позже, шло описание Южной кампании, в которой имперская армия за одну зиму взяла три крепости, о которых никто не думал, что их вообще можно взять. И в описании этом мельком, между прочих деталей, упоминалось, что планы кампании строились вокруг каких-то сведений, которые Длань получила заранее. Сведений, без которых, если верить летописцу, всё пошло бы совсем иначе.

Родион тогда пожал плечами, закрыл летопись и пошёл дальше по своим делам, потому что мало ли какие красивые слова пишут придворные летописцы, когда хотят приукрасить победу.

Потом был разговор с дядей, младшим братом отца, которого Родион застал буквально за полгода до его смерти. Старик к тому времени уже здорово плыл умом, путал имена собственных сыновей, забывал дни, в которые эти сыновья у него родились, а по вечерам вполне серьёзно беседовал с покойной женой, и жена ему, судя по всему, охотно отвечала.

Но про Искру он помнил до странности хорошо, и не из родовых преданий, а из собственной молодости. В те годы, когда дядя служил в столичной гвардии, во дворец однажды попытались пробраться убийцы. Подготовленные, с планом императорских покоев и с расписанием смены караулов.

А вот про то, что случилось с ними внутри, дядя помнил до последней мелочи. Потому что стоял той ночью в карауле и видел всё своими глазами.

«Искра предупредила их за день, мальчик мой. Они там все знали. Знали, где стоять, знали, кого пропускать, знали, кого валить на месте. И к утру от этих ребят ничего не осталось.»

Потом была война с восточными княжествами, о которой старики рассказывали за столом, как о самой странной войне за последние сотни лет. Потому что выигрывать её Империя начала ещё до того, как та по-настоящему началась.

Войска вставали там, где противник собирался ударить, не за неделю, а за месяц. Обозы приходили в те города, на которые потом действительно выходили княжеские полки. Командиры знали, по какому лесу пойдёт вражеский отряд, и ждали его там, где тот никак не должен был появиться.

Родион в детстве считал это военным гением тогдашних полководцев, а годам к тридцати, сопоставив даты и имена, понял, что гениальность тут была довольно своеобразная. Все эти ловушки и опережающие манёвры приходились ровно на те годы, когда при Императоре ещё служила Искра.

Потом было ещё. И ещё. Одно за другим, по крохам, год за годом. Каждый отдельный случай Родион при желании мог списать на совпадение, на чужую хорошую разведку или на позднейшее приукрашивание. Все вместе списать уже не получалось.

А к пятидесяти годам пытаться перестал.

Усмешка с его лица сошла окончательно. Он сидел в кресле, слушал стук щепки во дворе, и вспоминал тот вечер, когда после очередной находки в чужом архиве он закрыл книгу и долго сидел перед камином, глядя в огонь.

В тот вечер Родион впервые за много лет почувствовал что-то похожее на страх. И страх этот был не за себя, а за весь род, который он последние десятилетия поднимал своими руками.

Страх был тяжёлый и неприятный, с холодными пальцами где-то под ключицами. Родион выдержал его минут десять, потом встал и пошёл работать с ним так, как привык работать с любым другим тяжёлым делом.

Как с задачей.

Потому что если пророчество правда сбывается, значит, у него есть условия, при которых оно сбывается. А если у пророчества есть условия, значит, одно из этих условий можно выдернуть. Выдернешь условие, и пророчество рассыплется само собой. Вот тебе и третий путь, которого Искра в своём огне не разглядела. Не разглядела, потому что огонь показывал ей только то, что сбудется, а то, что можно было не допустить, для него просто не существовало.

Условие у пророчества было одно, и сформулировано оно было совершенно ясно. «В ком огонь погасят чужой рукой.»

Значит, если до мальчика чужая рука не дотянется, огонь в нём никто и не погасит. А если огонь никто не погасит, то запертым он тоже не будет, и рваться ему потом наружу будет неоткуда. А раз рваться неоткуда, то и выбора между двумя путями, который Искра увидела в своём огне, попросту не возникнет. Род пойдёт своим обычным ходом, каким шёл все последние триста лет, без великих восхождений и без великих крушений.

И Родион был на это согласен. Поэтому в ту же ночь он поднялся из кресла и начал готовиться.

За следующие месяцы он проверил каждого слугу, к которому мальчик хоть раз подходил ближе, чем на три шага. Переписал составы охраны. Сократил до минимума круг людей, которых вообще пускали в покои старшего сына. Приставил к мальчику двоих людей, которым доверял лично, и устроил всё так, чтобы Артём всё время был у них на виду.

Дальше были годы. Долгие годы, в которые Родион раз за разом прикрывал все возможные подходы к сыну, какие только мог себе представить глава Великого Рода, готовый на любые расходы и на любые неудобства ради одной-единственной задачи.

И каждый раз, закрыв очередную брешь, он позволял себе короткий вдох облегчения, потому что до мальчика со стороны добраться становилось чуть труднее, чем вчера.

Но пророчество всё равно нашло свой путь…

* * *

За пять лет до текущих событий…

Разбудил Родиона короткий сухой треск, с которым костяной снаряд пробивает кольчугу. Звук такой, что раз услышишь и больше ни с чем не перепутаешь.

Родион рывком сел на кровати. В спальне было темно, и только узкое окно в сторону двора отливало густым красным светом, по которому Родион, ещё толком не проснувшись, уже понял, что горит западная казарма.

Мария спала тихо, как спала последние три месяца, с амулетом сна под подушкой. Родион тряхнул её за плечо, потом сильнее, и жена наконец открыла глаза. Мария резко поднялась, одеяло с неё сползло, но она даже не думала прикрываться, как не прикрывалась перед ним все годы брака. Волосы спутаны, а грудь после двоих детей держалась так, будто этих детей и не было вовсе. В красном свете из окна её тело смотрелось так, что Родион на секунду забыл, зачем её будил.

Но в этом состоянии он был всего мгновение, после чего сразу же собрался.

– Нападение, Мария. Я вниз. Ты одевайся, собирай прислугу и держи двор на себе, чтобы люди не метались в панике.

– Но мальчики…

– Под надёжной защитой. Мои лучшие люди там, и к ним ни одна тварь не подберётся. Мне нужна твоя холодная голова, слышишь?

Мария молча кивнула и спрыгнула с кровати – без той секундной заминки, с какой женщины поднимаются ночью. Сдёрнула халат со спинки стула, накинула на ходу, затянула пояс в одно движение и вышла из спальни раньше, чем Родион успел сделать шаг к подставке у окна.

И вот эта её собранность удивила его больше, чем треск костяного снаряда минуту назад. Но разбираться с этим времени не было – Родион уже шагнул к подставке, где его ждал парадный доспех.

Тот самый, который Родион днём надевал на приём германского посла, а вечером, едва добравшись до спальни, содрал с себя и бросил там до утра, решив, что слуги разберут его потом. Боевой лежал в другой комнате, и бежать надевать его было уже некогда.

Родион сдёрнул нагрудник парадного с крючка, швырнул его через голову и бросился к дверям, как был – в ночной рубашке, босиком по холодному полу, на бегу затягивая ремни. Правый застегнулся сразу. Левый упорно выскальзывал из пальцев, но дожидаться, пока он туда нормально сядет, он уже не стал.

На лестнице навстречу Родиону вылетел десятник ночной смены. Лицо у него было залито чужой кровью.

– Прибалты, ваше сиятельство. Человек тридцать, трое магов. Двое сильные, один – старший, ранга А. Перелезли через западную стену и открыли изнутри главные ворота. Гвардия стоит, но долго не продержится.

– Потери?

– Четверо.

– Воронов где?

– У ворот. Раненый.

– Понятно. За мной.

Двор ревел. Западная казарма стояла столбом огня до самого неба, и в этом рыжем свете всё было видно как на ладони. Гвардейцы держали полукруг у крыльца – человек двенадцать, плотно, плечом к плечу, – а на них волнами накатывали прибалты.

Звенела сталь, выли костяные клинки, кто-то орал так, как орут с распоротым животом, и этот крик никак не мог закончиться. У самой казармы трещало дерево, лопались балки, огонь гудел ровным рёвом, и поверх всего этого по двору перекатывался тяжёлый сухой звон, с которым кость рубит железо.

У конюшни работал костяной маг. Высокий, с клинком из правой руки и россыпью шипов на левом плече. В ногах у него валялись двое своих, которых он положил походя, чтобы не мешались, и сейчас он заходил в спину Воронову, дерущемуся сразу с тремя противниками.

Родион прыгнул прямо с крыльца. Внизу, на нижних ступенях, прибалт с двуручником уже заносил клинок над раненым гвардейцем, привалившимся к перилам. Поднять меч выше головы он успел, а повернуть голову на тень, упавшую сверху, – нет. Родион обрушился на него всем весом, ударил сверху вниз, и клинок вошёл прибалту в плечо, вышел в паху и развалил его надвое. И в этот же миг родовой огонь поднялся в ядре и хлынул в меч.

Вспышка от клинка ударила так, что пожар казармы рядом с ней превратился в тусклый фон. На двор опустилась короткая глухая тишина, будто белый огонь на мече вобрал в себя не только свет, но и весь шум боя.

Родион выпрямился, перехватил меч поудобнее и шагнул вперёд. Ближайший прибалт, стоявший в пяти шагах с поднятым костяным клинком, увидел, что держит в руке граф Морн, и попятился. Следом попятились и двое других, заходивших на Родиона с флангов. Белого пламени на мече никто из них до этой ночи не видел ни разу.

Ждать, пока прибалты придут в себя, Родион не стал и пошёл на костяного мага, зашедшего в спину Воронову.

Первым на пути встал здоровый прибалт с двуручным костяным топором, но Родион не сбавил шага. Белый клинок вошёл ему под рёбра снизу вверх и вышел под ключицей, и от этого хода прибалт развалился по косой линии, как распиленное полено. Две половины упали по разные стороны от Родиона, и он уже шагал дальше, когда они только начинали оседать на брусчатку.

Справа метнулись сразу двое. Родион не стал разворачиваться. Свободной рукой швырнул через плечо короткий сгусток пламени – тот ушёл по дуге и лёг переднему точно в лицо. Прибалт захрипел, вцепился в то, что секунду назад было его лицом, и рухнул на колени.

Второй перескочил через падающего товарища, выкинул вперёд руку с костяным шипом, но шип до Родиона не дошёл. Граф срубил его на лету горящим клинком вместе с кистью и на обратном ходу вскрыл прибалту живот от бедра до бедра. Внутренности вывалились ему на сапоги, и прибалт с удивлённым лицом сел прямо на них.

С левого фланга на Родиона пошёл костяной маг поменьше – с двумя клинками из рук и в кольчуге из наложенных друг на друга костяных чешуек. Родион полоснул его крест-накрест, не останавливаясь. Чешуя в месте удара оплавилась и потекла, как свечной воск, и прибалт успел увидеть, как его собственная броня стекает ему на живот горящими каплями, прежде чем осесть вперёд лицом в эти капли.

До конюшни оставалось шагов десять, когда маг почувствовал спиной, что за ним идут, и оторвался от Воронова одним слитным, страшным движением. Левая ладонь прибалта выбросила длинный костяной бич ещё до того, как сам он успел развернуться, и бич хлестнул Воронова поперёк груди с такой силой, что того снесло с ног и швырнуло спиной прямо в бревенчатую стену конюшни. Стена принимать Воронова не собиралась, но и выбора ей не оставили: бревно лопнуло, доски разошлись, и Воронов исчез в чёрном проломе раньше, чем Родион успел услышать, куда он там упал внутри.

И в ту же секунду, не давая Родиону ни мига на то, чтобы проводить своего человека взглядом, маг уже шёл на него. Правая ладонь выбрасывала в Родиона пригоршню длинных шипов, левая на ходу отращивала из локтя новый клинок взамен ушедшего в стену бича, и всё это прибалт делал одним движением, без единой лишней доли секунды, на той скорости, на которой сам Морн последний раз работал лет десять назад.

Родион впервые за эту ночь остановился, поднял свободную ладонь, и перед ним выросла короткая плотная стена белого огня, в которую шипы вошли и из которой уже не вышли – те, что потолще, обуглились на лету, те, что потоньше, растаяли без следа.

И когда огненная стена рассеялась, Родион наконец разглядел противника как следует.

Костяных наростов снаружи у мага не было. Ни шипов, ни пластин, ни клинков из предплечий – только длинный чёрный плащ, капюшон, надвинутый низко, и под ним, если присмотреться, тонкая сеть пепельных узоров по скулам. Тех самых, по которым опытный воин отличал старшего костяного мага от всех прочих. У старших кость шла не снаружи, а внутри: вдоль позвоночника, по рёбрам, вокруг горла, защищая жизненно важное бронёй, которую с кожи не сбить никаким огнём.

Прибалт выбросил правую руку вперёд, ладонью вниз, и двор между ними вдруг ожил. Из щелей в брусчатке, одна за другой, полезли костяные иглы. Не единой волной, а по очереди, в шахматном порядке, с тем интервалом, что не давал перескочить ряд одним прыжком. Первая выросла в двух шагах от Родиона, вторая на шаг ближе и левее, третья правее и ещё ближе, и каждая следующая отсекала ему новый путь отхода.

Родион не отходил. Он ударил белым огнём с ладони, длинным узким жгутом, целясь старшему в горло. Жгут прошёл половину двора и впился в пустоту: прибалт качнулся в бок на ширину плеча, не сходя с места, и ответил встречным ударом – из-под его плаща вырвалась вертикальная костяная волна и пошла на Родиона по земле, как идёт вода по жёлобу.

Родион перепрыгнул волну, на лету рассёк её горящим клинком, и кость лопнула под лезвием, осыпавшись на брусчатку трескучими осколками. Приземление Родион использовал как замах: следующий жгут сорвался у него с ладони ещё до того, как сапоги встали на камень. Старший ждал и этого. Перед ним поднялась плотная серая плоскость, собранная разом из воздуха и брусчатки, и белый огонь Родиона ушёл в неё, словно в каменную стену, не оставив на серой поверхности ни трещины.

Бой Родиона со старшим тянулся уже минуту, и ни один из них пока не продавил другого даже на полшага. Каждый удар Родиона разбивался о костяные щиты прибалта, каждая волна старшего гасла под белым пламенем графа, и казалось, они могли бы так стоять друг напротив друга до самого рассвета, если бы в какой-то момент у Родиона под рёбрами слева не полыхнуло так, что он едва не пропустил встречный шип в плечо.

Полыхнуло там, где с рождения лежала родовая метка Морнов. Чужим огнём. Тем самым огнём, который граф знал в этом доме только как свой собственный, и теперь вдруг встретил вторым, отдельным, идущим из другого человека в другой комнате дома.

Родовой канал у кого-то из семьи открывался прямо сейчас. И открывался он впервые.

Артём…

Сомневаться не приходилось. Огненным даром в этом доме владел один Родион. Десятилетнему Феликсу до пробуждения оставалось ещё лет семь. Мария была водницей, к огню отношения не имела. Значит – Артём. И значит, прямо сейчас, в детской восточного крыла, у старшего сына впервые просыпался родовой дар Морнов.

Рядом в такую минуту должен был находиться свой. Взрослый огневик из того же рода, а лекари и охрана тут помочь бессильны. Только кровный родственник способен своим присутствием удержать дар под контролем, пока ребёнок привыкает к новой силе внутри. И во всём поместье таким родственником был один человек – сам Родион. Тот самый Родион, что в эту минуту стоял посреди двора против старшего прибалтийского мага, равного ему по силе.

Бросить такого противника у себя за спиной и уйти к сыну означало обречь всех, кто ещё держал двор. Старшему хватило бы двадцати минут, чтобы пройти по брусчатке, как коса по траве, и к рассвету от людей Морнов остался бы один пепел. А значит, прежде чем подняться к Артёму, графу предстояло уничтожить вражеского мага. И уничтожить быстро.

Решение Родион принял именно за этот десяток секунд, и сводилось оно к одному: пойти на риск.

Если бы граф дрался как полагается, огневик против костяного мага, бой затянулся бы минут на пятнадцать. Столько времени у Артёма не было. А значит, оставалось одно – применить приём, от которого в нормальном бою любой огневик держится подальше.

Родион знал такую связку. В юности его от неё отговаривали и дед, и старый наставник. Суть была в том, что левая рука мага одновременно ставила перед собой щит и выдавала через этот же щит встречный удар – то есть огненный канал работал в обе стороны разом, и на приём, и на выброс. Канал на такое попросту не рассчитан. У девяти огневиков из десяти он в этот момент рвался изнутри, и маг превращался в обугленный контур на камне прямо там, где стоял. Десятому везло больше: он выживал, но внутри у него оставалось то, что до конца жизни уже не заживало.

Но сейчас Родиону было плевать на любые риски.

Он сбросил правой рукой короткий обманный жгут низом, на уровне колена, и старший, как и рассчитывал граф, перекрыл его коротким наклонным щитом слева от себя. Ровно на этот наклон левой руки старшего Родион и рассчитывал.

И в ту же секунду Родион сделал левой ладонью две вещи разом. Во-первых, поставил перед собой плотный огненный щит, принявший встречный залп шипов от старшего. Во-вторых, сквозь этот же щит, наружу, выпустил узкий белый луч. Луч прошёл через огненную стену, пересёк двор и ударил в щит прибалта под тем самым углом, под которым старший его только что наклонил.

Серая плоскость продержалась долю секунды и лопнула. Луч вошёл старшему в висок и вышел с противоположной стороны. Прибалт упал на брусчатку раньше, чем понял, что с ним случилось, и чёрный плащ накрыл его сверху глухой кучей.

А с Родионом случилось то, на что он и рассчитывал.

Канал в левой руке графа не выдержал двойной работы. От ладони до ключицы по нему прошла горячая чёрная волна, что-то лопнуло внутри грудной клетки слева, и Родион согнулся вдвое. Из носа у него хлынула кровь, из левого уха тоже. Левая рука обвисла вдоль тела мёртвым грузом, пальцев на ней он уже не чувствовал. Под рубашкой слева, там, где кольчуга прилегала к рёбрам, расплывалось горячее пятно.

Родион стоял на одном колене, упираясь правой рукой в брусчатку. Левая висела вдоль тела мёртвым грузом, и подниматься с ней в помощь он не мог. Граф сплюнул на камень под собой густой чёрный сгусток крови и набрал воздуха в то, что ещё оставалось от левого лёгкого.

Рядом подлетел молодой гвардеец, один из тех, что минуту назад держали полукруг у крыльца. Парень подхватил графа под локоть и попытался подставить плечо.

– Ваше сиятельство, давайте я…

Родион медленно отвёл его руку. Без злости, но так, что гвардеец сделал шаг назад и больше не стал лезть со своей помощью.

Граф поднялся сам. Правой рукой оттолкнулся от колена, упёрся в собственное бедро, потом медленно выпрямился в поясе. Левая так и висела вдоль тела. В ушах гудело, двор плыл, но Родион уже стоял на ногах и, главное, стоял прочно.

– Добейте остальных, – прохрипел он гвардейцу. – И найдите Воронова. Он должен быть там, в конюшне. Если жив – вытащите.

Парень ударил кулаком в грудь и бросился выполнять приказ, а Родион, не глядя уже ни на двор, ни на горящую казарму, развернулся и побежал к восточному крылу.

Родион бежал по коридору тяжело, заваливаясь на правую сторону. Левая рука висела мёртвым грузом, и каждый шаг отдавался в груди горячим толчком. Метка под ключицей жгла по-другому, чем минуту назад, и граф на бегу понял почему: огонь Артёма перестал подниматься. Его начали гасить.

Работали с сыном уверенно и грамотно. Огонь Морнов, только-только впервые поднявшийся в мальчишке, оседал сейчас обратно к ядру под чужой рукой, и рука эта знала, что делает.

Родион совершенно не понимал, что происходит. У двери детской он сам, собственноручно, поставил двоих своих лучших бойцов, мимо которых в этот дом не прошла бы даже крыса. Однако кто-то всё-таки прошёл, да ещё и работал сейчас с родовым каналом Артёма так, будто изучал устройство огня Морнов всю свою жизнь.

Подбежав к повороту, Родион увидел сразу обоих своих гвардейцев. Живые, на ногах, при оружии. Полотно за их спинами было цело, и даже замок не нёс на себе ни единой царапины. А внутри в эту самую секунду у Артёма гасили огонь.

Один из бойцов шагнул графу навстречу.

– Ваше сиятельство, всё спокойно, никто сюда не прох…

Договорить он не успел, так как Родион отодвинул его плечом, коротко замахнулся и с разбегу ударил ногой в дверь.

Дверь влетела внутрь, и Родион с порога увидел всё, что творилось в комнате. Сын на кровати, выгнутый дугой. Чужак в тёмной мантии с капюшоном сидел к нему спиной, склонившись над мальчиком. А на дальней стене, за изголовьем кровати, уже открывался фиолетовый провал портала.

Родион вскинул правую руку и ударил.

Белое пламя сорвалось с ладони графа со всей той яростью, которая копилась в нём с начала этой ночи, и понеслось через комнату к ссутуленной спине чужака.

Но чужак оказался быстрее. За долю секунды до удара он скользнул в провал, и портал схлопнулся у него за спиной, будто его и не было. Огонь Родиона прошёл сквозь пустое место, где секунду назад сидел человек, ударил в стену за кроватью и прожёг её насквозь, до самой кладки.

В комнате стало тихо.

Родион стоял посреди детской с вытянутой рукой, на пальцах которой ещё догорали последние белые искры, и дышал тяжело, с хрипом. Под левой лопаткой у него что-то мокрое расползалось по рубахе под доспехом, но сейчас это было совершенно не важно. Сейчас его волновало только здоровье его сына.

Он пересёк комнату в три шага, рухнул на колени на ковёр и протянул руки к лицу Артёма.

Мальчик дышал. Тяжело, сипло, но всё же дышал. Родион опустился на колени у кровати и положил ладонь сыну на лоб. Под пальцами у графа был раскалённый кипяток, и этот кипяток прямо на его глазах начал остывать – сначала на лбу, потом на щеках, потом на висках и шее.

– Живой, – прошептал он. – Господи, живой.

По щеке у графа, от уголка глаза к виску, медленно скатилась слеза. Он её не заметил, так как смотрел на сына и больше ничего вокруг сейчас не видел.

Правую ладонь Родион положил сыну на грудь, поверх тонкой рубашки. Под ладонью было пусто. Родовой канал Морнов, минуту назад горевший в Артёме так ярко, что отзывался у графа за стенами, сейчас молчал. В этом канале что-то лежало – плотное, чужое, ровное, и оно придавливало огонь мальчика к самому ядру с такой силой, что собственным даром Родион до этого огня больше не доставал.

Так он и просидел у кровати сына до рассвета.

Прибалтов этой ночью Родион победил, а вот пророчеству, кажется, проиграл…

Когда-то старуха в горной башне предсказала графу всё, что случилось сегодня в детской. Долгие годы Родион этого ждал, готовился, обкладывал сына охраной и проверенными людьми. А когда час пришёл – ни охрана, ни проверенные люди уберечь Артёма так и не смогли.

Родион поднял голову и посмотрел в окно, в серое предрассветное небо над дымящимся двором. И на одно короткое мгновение увидел в стекле сухое старушечье лицо Искры, ухмыляющейся ему в ответ.

………………….

Друзья, следующая глава выйдет вечером. Часов в 21–22.