Текст книги "Восхождение Морна. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7
Слишком живой…

Первое, что я услышал после пробуждения, было «братан». Второе – тоже «братан», но громче, с напором и какой-то совершенно не уместной в моём состоянии радостью.

– Морозилка! – орал кто-то над ухом. – Морозилка, он моргнул! Я те говорю, точно моргнул!

– Тише ты, – сказал другой голос. – У меня от твоих воплей голова раскалывается.

– Да ладно тебе, Морозилка, он же очнулся, зуб даю! Надь, Надь, иди сюда, он глаза открыл! Ну вот же, братан, зенки распахнул, я ж не сочиняю!

– Я не отходила, Сизый. И действительно, перестань кричать…

Третий голос был тёплым, с южной напевностью, и в нём тряслась такая густая тревога, что мне даже без дара было понятно, что Надежда очень сильно волнуется. А раз она волнуется, то я, видимо, выглядел настолько паршиво, что она успела меня мысленно похоронить и, возможно, даже посчитать бюджет на поминки.

Я открыл глаза и увидел потолок. Что логично, учитывая тот факт, что я очнулся в кровати. Но всё же немного достало уже приходить в себя и утыкаться взглядом в одну и ту же серую доску. Надо, пожалуй, у себя в комнате потолок раскрасить. Нарисовать там что-нибудь жизнеутверждающее: очнулся ты после тяжёлого боя, открываешь глаза, а сверху на тебя смотрят две сексуальные близняшки, у каждой по большому бокалу пива, а между ними – тарелка с сушёной рыбкой.

Хмм… и чего это мне так рыбы захотелось?

Я тихо вздохнул и вернулся к реальности. Потолок был ниже, чем у меня в комнате, а простые дощатые балки темнели по центру от копоти лампы. На одной висел пучок сушёной мяты, с другой свисала связка корешков, от которых по комнате плыл такой травяной дух, что сразу тянуло думать о лекарствах. Подо мной было что-то мягкое, поверх – тонкое одеяло по грудь, а на лбу приятной прохладой давило мокрое полотенце.

Хммм… и этот потолок мне был точно не знаком.

Я пару секунд соображал, где нахожусь, разглядывая балки и прикидывая по запаху, что за травы сушатся над головой. Тёмное дерево с косыми прожилками я узнал сразу, такое же шло в моей комнате. Значит, я всё-таки дошёл. Только вот комната была явно не моя. Потолок у меня повыше и без копоти, и трав над кроватью я сроду не развешивал, потому что спать в «аптеке» никогда не любил. Получалось, что лежу я у Надежды.

Оставался только один вопрос: почему у неё, а не у меня. Ответ догнал меня через пару секунд. Ключ от моей комнаты лежал где-то в кармане штанов, а лезть туда к бесчувственному мне никто, видимо, не решился. Оно и понятно. Мужик, который падает в лавке мордой в пол, имеет право на некоторую неприкосновенность своих портков.

Ну да ладно. Тут даже приятнее как-то. Уютнее.

– Артём, – сказала Надежда. Её лицо появилось слева, чуть сверху. – Артём, ты меня слышишь? Посмотри на меня. Посмотри вот сюда, следи за пальцем.

Я посмотрел. Палец у неё был измазан в какой-то зелёной травяной кашице, и пахла эта кашица так густо и лекарственно, что с одного вдоха становилось понятно – тот, кто её толок, очень старался сделать её полезной и в пылу работы слегка переусердствовал.

Вот только за пальцем я следить даже не пытался, потому что взгляд, скотина такая, упорно сваливался сильно ниже указанной траектории. На Надежде сидела марековская рубашка, а Марек, как и полагается мужику его габаритов, в плечах был вдвое шире хозяйки. Так что ткань висела на ней мешком, и стоило хозяйке наклониться надо мной, как ворот лениво отвалился вперёд и явил пациенту такой вид, что пациент немедленно забыл, кто он, где он и как его зовут.

Две тяжёлые, загорелые до тёплой бронзы груди качнулись над моим лицом так близко, что я успел разглядеть и редкую россыпь родинок на коже, и крошечную капельку пота под ключицей, и ложбинку между ними, в которую немедленно захотелось уткнуться лицом.

А где-то в солнечном сплетении, на дне того самого канала, в котором сидел едва усмирённый огонь, в этот момент что-то ощутимо дёрнулось. Будто внутри сжалась горячая пружина, которой до смерти хотелось распрямиться, и которой было совершенно плевать, на чём именно она это сделает.

Тело семнадцатилетнего аристократа откликнулось на происходящее с таким энтузиазмом, что я на секунду оторопел. А потом трезвая тренерская часть мозга подсказала очевидное. Это не я тут внезапно превратился в озабоченного подростка. Это родовой огонь, только что проснувшийся после пятилетнего принудительного сна, дорвался до праздника и теперь отмечал его всеми доступными способами. И, судя по всему, отмечать собирался долго.

Если уж начистоту, оно было готово подзадержаться здесь ещё минут десять, а в идеале до вечера, а в самом-самом идеале – остаться лежать и на следующее утро, чтобы досмотреть, чем закончится этот натюрморт при дневном свете. Стояло оно при этом на своём твёрдо, причём именно «стояло», что при тонком одеяле было уже не столько метафорой, сколько весьма красноречивым фактом.

И самое обидное, что мозг пятидесятичетырёхлетнего тренера, вопреки всем возможным ожиданиям, вставать на его пути не спешил. Возраст возрастом, а тяга к эстетической красоте у мужика не стареет.

– Надь, – прохрипел я, не отрывая взгляда от выреза. – Скажи честно, это входит в программу лечения или ты так мстишь за то, что я Марека в баронство спровадил? Потому что если второе, то метод, конечно, подлый, но эффективный. Мне и так сегодня хреново, а с такой панорамой я обратно в отключку уйду в самое ближайшее время. И заметь, в этот раз уже совершенно добровольно. И с самой счастливой улыбкой на лице.

Сбоку потянуло холодом, и в следующее мгновение кулак Серафимы впечатался мне в плечо. Рёбра немедленно отозвались такой знакомой волной, что я протяжно застонал и прикрыл глаза. Метко бьёт, зараза такая…

– Серафима! – ахнула Надежда, отшатнувшись от кровати и торопливо запахнув ворот обеими руками. – Ты чего творишь⁈ Он же только очнулся!

– Вот именно, – ровно сказала Озёрова. – Пять минут назад умирал у тебя на руках, белый как простыня. А теперь, ты глянь на него, уже успел и разрез твой прощупать взглядом до самого пупка, и шутку сочинить, и на продолжение напроситься. У помирающих, Надь, глаза так не горят. И язык так не подвешен. Притворщик хренов.

– Да я ж не глазею, – обиженно подал я с подушки. – Я всего лишь добросовестно слежу за пальцем, как меня и попросили. Это палец сам так двигается, я тут ни при чём.

– Ага, – ровно сказала Серафима. – Знаю я, за чем именно ты там следишь.

– Симушка, – примирительно вступила Надежда. – Ты погоди кулаками-то махать. Раз у мужика после такого жара глаза туда смотрят, куда они по природе смотреть должны, значит, организм работает правильно. А значит, что наш Артём идет на поправку. Тут радоваться надо, а не ревновать.

– Угу, – сухо сказала Серафима. – Я прям счастлива.

– Да ты пойми, они же все такие. Все без исключения. Мой покойный свёкор, упокой его душу, и тот на смертном одре ещё умудрился служанке комплимент отвесить. Так что смотреть-то пусть смотрят, не убудет. Главное, чтоб руки при себе держали. А руки, – она покосилась на меня и чуть прищурилась, – руки у него пока вон, одна перевязанная, вторая под одеялом. Так что и ревновать нечего.

– Спасибо, Надь, – сказал я в потолок. – Утешила.

– А ты помолчи пока, – посоветовала она. – Лежи и наблюдай за пальцем. Раз так хорошо получается.

– Бра-а-атан!!! – с другой стороны внезапно возник Сизый и ткнулся клювом мне куда-то в район шеи. – Ну ты это, ты… я же уже попрощаться успел! Сижу над тобой, а ты белый лежишь, не дышишь почти, и я такой – всё, братан, отходит! А внутри прям… ну, короче, щемит, понял? Щемит, и всё тут! Я ж мужик вообще, я не плачу никогда, а тут прям это самое, слеза сама пошла!

– Сизый, – страдальчески сказала Надежда.

– Чё?

– А ты не слишком драматизируешь, милый?

– Я ж радуюсь! – он снова сунулся ко мне носом и чуть не запрыгал на месте. – Братан, ты скажи – жрать хочешь? Я принесу. Тебе чего? Мяса? Бульона? У Парфёныча утром барана зарезали, я мигом сгоняю! А если нет, то, слушай, ты не помирай пока, а? Я три раза попрощаться успел, а это знаешь как выматывает? Один раз вслух попрощался, два раза мысленно, я уже Мареку речь сочинил, трогательную такую, со слезой, сам чуть не заплакал, когда репетировал, и тут ты глаза открываешь…

– Сизый, – вздохнула Серафима.

– Чё?

– Замолчи, пожалуйста…

В голосе Озёровой прорезалась та самая нотка, от которой Сизый обычно начинал искать, куда бы спрятаться. Прятаться в этот раз было некуда, так что он просто захлопнул клюв, прижал перья и сел на табурет с видом глубоко оскорблённой птицы. Табурет под ним жалобно охнул, вошёл в положение и решил пока не разваливаться.

Секунд пять в комнате стояла тишина. Потом Сизый не выдержал и пробормотал себе под клюв:

– У меня, между прочим, тоже нервы…

На это уже никто не ответил.

Серафима подошла с другой стороны, обошла кровать и остановилась у изголовья. Камзол на ней был застёгнут, как всегда, под самое горло, волосы распущены по плечам, и пара прядей спереди привычно прикрывала уши.

А вот выражение лица у Озёровой былое такое, будто вообще ничего страшного не произошло. Я отлично знал её эту манеру: чем паршивее было у Серафимы внутри, тем холоднее она держалась снаружи.

Она постояла секунду, глядя на меня сверху вниз, после чего положила прохладную ладонь мне на лоб.

И вот тут я едва не застонал от облегчения.

Ладонь у Серафимы была не просто холодной. Она была той самой температуры, которую криомант выдаёт осознанно, когда ему надо не морозить, а лечить. Ровный, приятный холод, который тут же прошёл сквозь кожу, спустился в виски и выжал оттуда ту тупую тяжёлую боль, что сидела у меня за правым глазом. За пару секунд мир слегка перестал плыть, в голове чуть прояснилось, и даже жар где-то в солнечном сплетении, казалось, немного притих.

Я медленно выдохнул сквозь зубы.

– Сим, – хрипло сказал я. – А может, ты разденешься и ляжешь рядом? Мне сейчас под боком большая льдышка очень бы не помешала.

– Да молчи уже… идиот.

Сказано было холодно, в её фирменной манере. Только слово «идиот» у неё прозвучало так, как у других девушек звучит «родной». Я ухмыльнулся про себя и решил пока попридержать язык. По крайней мере, до следующего удачного момента.

– Надь, – пробормотал я, не открывая глаз. – Если меня ещё когда-нибудь таким жаром накроет, ты сразу Серафиму зови. Ну её, всю твою алхимию.

– Бессовестный, – сказала Надежда без особой укоризны. – Я тут, между прочим, с утра над тобой травы мешаю.

– И я тебе за это очень благодарен. Как и за небольшое представление…

Кулак Симы во второй раз за утро впечатался мне в плечо, аккурат в то же место, что и в первый.

– Серафима! – ахнула Надежда. – Ну хватит уже его бить! Он и так еле живой лежит!

– Еле живой, а всё равно пялится! – невозмутимо сказала Сима.

– Ну пялится, так и что с того? Все мужики пялятся, это ж их природа. Что теперь, каждого в плечо бить?

– Моего буду.

– Да ты ж его так совсем в лежачего загонишь!

– Не загоню. Он крепкий.

Краем уха я ещё слышал, как Надежда пытается что-то ответить на «моего», и как Сима её коротко осаживает, но, если честно, мне эта перепалка стала неинтересна где-то на второй реплике. Шутки шутками, а надо было возвращаться в строй. Дел на сегодня было много, а день уже перевалил за середину.

– Так, девушки, – сказал я. – Хватит. Давайте вы поругаетесь потом и без меня.

Я приподнялся на локтях. Надежда тут же охнула и метнулась ко мне, чтобы уложить обратно, но я мягко отстранил её и сел на кровати.

– Артём, – угрожающе начала Надежда. – Ты куда собрался? Ляг обратно, тебе лежать надо.

– Надь, – сказал я. – Вот не поверишь, но чувствую я себя просто великолепно.

– Артём!

– Честно, Надь. Жар есть, не спорю, и тело ноет так, будто по мне всю ночь ходили табуном. Но вот состояние…

Я не договорил, прикрыл глаза и прислушался к себе.

«Себастьян. Давай попробуем проверить мои каналы. Как утром…»

«Снова? Господин Морн, вы же обещали не трогать огненный канал до восстановления.»

«Да не собираюсь я с ним ничего делать. Мне надо понять, в каком я состоянии, но сам себя я прочитать не могу – ты знаешь.»

«Знаю…» – вздохнул кот.

По связи потянулось знакомое тёплое давление, похожее на мягкую ладонь, приложенную к грудной клетке изнутри. В этот раз Себастьян передавал ощущение сразу, без всяких предисловий, и я поймал себя на мысли, что мой фамильяр схватывает на лету.

Я подстроился под его ритм, выровнял дыхание и включил дар.

Сначала была привычная темнота, в которой я на пару секунд завис, ничего толком не различая, а потом в глубине проступило знакомое золотисто-тёплое пятно моего ядра. Оно подрагивало в своём ритме и мерцало, как свеча в закрытой комнате, только свеча эта была заметно тусклее, чем утром. Размером с то же куриное яйцо, никуда не делось, а вот свет из него шёл слабее, будто кто-то прикрутил фитиль наполовину.

Резерв на глаз тянул процентов на сорок, может чуть больше. Не пусто, но и до полного далековато.

Дальше я повёл дар по знакомому маршруту. Основной канал к печати Оценки работал ровно и чисто, как и утром. А вот дальше, за ним, открывалось такое, от чего у меня на секунду перехватило дыхание.

Каналов было много. Очень много.

Утром, через кошачье зеркало, я разглядел только основные дороги да пару заросших просёлков, и решил тогда, что этим моё хозяйство и ограничивается. Но сейчас, похоже, вместе с родовой магией подтянулся и сам дар, и «зрение» улучшилось. А вместе с ним стало видно то, чего утром я попросту не заметил.

От солнечного сплетения во все стороны расходилась целая россыпь тонких каналов. Десятки ниточек, если не больше. Одни уводили к рукам, другие к ногам, третьи поднимались вверх, к голове, четвёртые уходили куда-то в стороны. Большинство из этих ниточек были настолько тонкими и заросшими, что с трудом угадывались на фоне темноты.

Тренерская часть мозга моментально начала прикидывать план работ. Каждая такая ниточка представляла собой потенциальный канал под какую-нибудь стихию, специализацию или ещё бог знает что, о чём я пока даже не догадывался. Разработать их все заняло бы годы целенаправленной работы, но и открывшееся пространство для прокачки было таким, что у любого мастера из Академии от одного только взгляда на него заслезились бы глаза.

У обычного мага таких каналов от силы два или три, а у меня в груди лежала целая сетка, которую кто-то когда-то заботливо проложил, а потом по каким-то своим причинам бросил на полпути.

И списать всё это только на чужеродную душу попаданца у меня уже точно не получалось. Причина тут явно крылась глубже, в самом теле Артёма Морна, в его родовой крови, в том, что Морны на протяжении столетий оставались одним из старейших огненных родов Империи. А может, дело было и в том странном ритуале, отголоски которого я видел сквозь бред, и с этим мне ещё предстояло обстоятельно разобраться.

Ладно, с родовой кровью и ритуалами буду ковыряться позже, а сейчас надо было работать с тем, что лежало передо мной. Так что я отложил всю эту россыпь ниточек в ту же мысленную папку, куда в последнее время складывал решительно всё подряд, и перевёл внимание на главное.

А главное обнаружилось слева от канала Оценки, и выглядело оно довольно любопытно.

Основной канал огненной стихии сидел на своём месте. Широкий, с крепкими стенками, сейчас тёмный и спокойный, потому что будить его я пока не собирался. А к нему сбоку, плотно прижавшись вдоль всей длины, шёл ещё один канал, толстый, как водосточная труба, которую зачем-то прикрутили к боку обычной. Причём шёл он не просто параллельно, а буквально врастал в основной, соединялся с ним в нескольких местах короткими перемычками и работал с ним в неразрывной паре.

Родовой канал Морнов. Тот самый, по которому когда-то должна была течь настоящая огненная мощь рода и который, если верить моим сегодняшним видениям, какая-то Тень в капюшоне запечатала пять лет назад. Предположение, конечно, зыбкое, и проверить его пока было нечем, но другого объяснения тому, что я сейчас видел перед собой, у меня попросту не нашлось.

Я повёл по этому каналу дар осторожно, так тренер обходит по кругу травмированную ногу подопечного, прежде чем вообще решиться к ней притронуться. За преградой, как и утром, ровно дышал глубокий плотный жар. Только теперь в стенке канала красовалась новая отметина, та самая щель, из которой днём хлестало пламя. Сейчас она была плотно, хоть и криво, заткнута.

Вроде бы держится. На соплях, конечно, но держится.

На этом с магической частью я пока закончил и переключился на то, что всё это время параллельно докладывало само тело. А доклад этот, надо сказать, шёл подробный и разнообразный. Рёбра ныли знакомой волной, которую я за последние месяцы успел полюбить как старого родственника, правая ладонь под повязкой горела ровным тёплом, словно под кожей у меня лежала нагретая на солнце монета, а вот с головой творилось что-то по-настоящему любопытное.

Гул прошёл. За правым глазом больше никто не ковырял раскалённой спицей, мысли выстраивались в ряд легко, будто я только что встал после хорошего сна. И при этом во всём теле стояла какая-то дурацкая, совершенно необычная лёгкость, словно я не в лавке после обморока валялся, а только что пробежал десять километров по морозу и был готов пробежать ещё двадцать.

Очень странное ощущение. Тело докладывало, что меня добротно отколошматили, и каждая мышца по отдельности подробно уточняла, где именно и как сильно. А я стоял в середине этого доклада с тупой довольной ухмылкой и чувствовал, что весь этот мордобой пошёл мне исключительно на пользу.

Я открыл глаза. Надежда сидела надо мной всё с тем же испуганным выражением, Серафима смотрела куда-то в сторону, а Сизый на своём табурете всё ещё изображал глубоко оскорблённую птицу, хотя по прищуру глаз было видно, что обида уже прошла, и он просто ждёт, когда на него снова обратят внимание.

И если все трое они ждали от меня, что я сейчас послушно закрою глаза и провалюсь обратно в подушку до утра, то я их, к сожалению, собирался разочаровать.

– Короче, Надь, ты только не начинай, пожалуйста. Я понимаю, что выгляжу, мягко говоря, не как огурец с грядки, и звучу, наверное, тоже не лучше. Но чувствую я себя при этом прекрасно, честное слово. Так что лежать и ждать у меня не получится, извини.

– Артём, у тебя сильный жар. Ты меня слышишь вообще?

– Слышу, Надь. Прекрасно слышу. И… точно знаю, что жар у меня не от болезни…

– А от чего?

Я на мгновение задумался, стоит ли им говорить о произошедшем. С другой стороны, в этой комнате были люди, которым я полностью и безоговорочно доверяю. Так что, наверное, стоит.

– Жар у меня от того, что сегодня на рассвете у меня пробудился родовой дар Морнов…

В комнате стало очень тихо. Надежда медленно опустила руку, Серафима посмотрела ошалевшим взглядом, а Сизый замер с приоткрытым клювом и круглыми жёлтыми глазами.

А потом не выдержал.

– БРАТААААААН!!!

– Сизый, тише.

– Братан, ты…

– Тише, я сказал. – Я обвёл их взглядом. – Подробности потом, когда все соберутся. Надь, забери, пожалуйста, Сизого, поставьте чайник, посидите внизу. Мне надо поговорить с Серафимой.

Надежда было дёрнулась что-то возразить, но, поймав мой взгляд, поджала губы и коротко кивнула. Затем молча подхватила Сизого под крыло и повела его к двери. Та мягко прикрылась за ними, шаги на лестнице стихли, и мы с Серафимой остались в комнате одни.

Озёрова, к её чести, держала себя в руках и набрасываться на меня с лишними вопросами не стала.

– Что-то случилось?

А я смотрел на неё и думал, что если хочу разобраться, что означали мои сегодняшние видения, то мне нужно во что бы то ни стало найти информацию о той самой девушке с огненными узорами на лице. Вопрос был только в том, как именно её искать. План в голове уже складывался, но без поддержки самого близкого мне в этом городе человека он работать не будет.

– Сим, – сказал я. – У меня для тебя будет серьёзное задание…

……………..

Друзья, сегодня текст попёр так, что остановить это безобразие уже было невозможно. В результате завтра на вас свалятся целых две жирные главы:)

Глава 8
Когда придется выбрать – 1

Поместье Морнов. Родион Морн. За несколько минут до пробуждения родового дара у Артёма…

Донесение третий час лежало на столе, а Родион всё не мог решить, что с ним делать.

Магический светильник над столом горел на трети от полной яркости – Родион давно привык работать в полумраке, когда свет падает только на бумагу, а остальной кабинет остаётся в мягкой серой дымке. Под потолком, в углах, где раньше, в дедовские времена, вешали подсвечники, теперь тускло тлели руны нагрева, поддерживая в комнате ровное тепло, которое не зависело ни от времени года, ни от того, как часто хозяин кабинета поднимается с места.

Бумага была помята по краям. Верхняя строчка пошла волнами и расплылась в серую кляксу, похожую на след от пальца, который кто-то наспех вытер о край листа. Судя по всему, курьер попал под ливень на последнем перегоне, Воронов не стал сушить донесение перед тем, как нести, и оно легло на стол в том виде, в котором приехало – с размокшим верхом, с потемневшей полосой по сгибу и где сумка прижалась к бумаге дольше положенного.

Вообще для подобной переписки обычно использовали магически укреплённый лист – пара недорогих рун по кромке, и бумага переживала что угодно. Дождь, падение в грязь, случайный разряд огневика рядом. Только вот руны оставляли след. Слабый, истончающийся за час, почти неразличимый на ощупь, но для умелого человека этого хватало, чтобы по одному отпечатку магии снять с листа содержание. Даже если сам лист после прочтения сожгли, а пепел растёрли в ладонях и развеяли.

Так что переписку, касавшуюся сына, Родион вёл на обыкновенной бумаге. Пусть рвётся, пусть приходит в виде серых клякс и неразборчивых строк – зато после того, как донесение отправится в огонь, от него не останется ничего, что можно было бы собрать обратно.

Правда, одно дело обыкновенная бумага, и совсем другое вот это…

Родион посмотрел на размокший верхний край, и в груди поднялась тугая сухая злость. Курьер попал под дождь, с кем не бывает. Только в столичной курьерской службе на такой случай полагался плащ с капюшоном, который выдавался каждому при поступлении под запись в журнале.

А доставлять графу Морну донесение в виде, будто его вытащили из лужи, это уже не дождь. Это халатность, за которую в доме Морнов следовало отвечать так, чтобы следующий курьер на этом месте подумал дважды, прежде чем беречь под ливнем собственное тело, а не служебную сумку.

Воронов получит распоряжение сегодня вечером. Десять плетей на конюшне для наглядности остальным, вычет стоимости перегона из жалованья, полгода коротких маршрутов в пределах столицы. Если и после этого бумага ляжет на стол в таком виде, пусть Воронов ищет ему замену.

Где-то во дворе ветер гонял по плитам сухую щепку. Она коротко постукивала о стену под окном, замолкала на пару секунд, и принималась за своё снова, с таким упрямством, будто у неё была собственная работа, которую кто-то без конца мешал ей выполнить. Родион поймал себя на том, что считает удары вместе с ней, негромко и без смысла, как считают шаги до двери, если нечем занять голову. Счёт дошёл до сорока двух, после чего глава рода сбился и начал считать заново.

Четвёртое донесение за два месяца лежало перед ним на столе, и четвёртый раз всё написанное складывалось в одну и ту же картину. Артём медленно и неумолимо подминал Сечь под себя. А если кто-то скажет обратное, то он просто дурак, который не видит общей картины и не умеет смотреть на несколько шагов вперёд.

«Страховки» Артёма работали уже третий месяц, и саму идею Родион оценил ещё по первому донесению. Такого в Империи действительно нигде не было. А его сын в свои семнадцать, без связей, денег и репутации, собрал с нуля то, до чего в столичных канцеляриях так и не додумались.

Причём мало было придумать, мозговитых голов в Империи хватало. Важно было всё правильно рассчитать и грамотно организовать. И Артём с этой задачей явно справлялся.

Но в этом донесении Воронов писал о другом. По всему выходило, что ходоки начали массово признавать Артёма, причём не поодиночке и не по двое, а разом, целыми ватагами. Что для Сечи было неслыханно.

По своей природе ходоки были одиночками, каждый со своим норовом, с единственным мнением, которое он считал верным, и с глубоким презрением к любому, кто это мнение не разделял. За сотни лет существования города никто из них так и не научился ходить ни за комендантом, ни за Академией, которая стояла у них над головами с самого основания Сечи. А вот за Артёмом пошли.

И это значило больше, чем обе территории, которые мальчик взял в дуэлях. Две территории – просто земля, а землю в Империи переписывают туда-сюда каждое поколение. А вот ходоки – это уже люди. И люди в Сечи шли только за тем, кого признали сами.

Родион поймал себя на том, что читает медленнее, чем следовало. Задерживается на цифрах оборота лавки, возвращается к строчке про Академию и перечитывает её ещё раз, будто надеется найти в ровных буквах Воронова какую-нибудь новую интонацию. Которой там не было и быть не могло.

Он отложил лист.

На уровне Великих Домов всё это было детскими играми. Две территории на юге Империи никакого масштаба собой не представляли, тридцать три тысячи годового дохода были приличными деньгами, но не властью, а складчина, лавка и личная команда Артёма складывались в аккуратную маленькую ферму, которую мальчик отстраивал на краю света, вдали от настоящих игроков.

В целом, это была хорошая школа жизни. Суровая, настоящая и… совершенно бесполезная на уровне столичных интриг. Тут водились такие акулы, рядом с которыми сечевские ходоки со всеми своими ватагами и вековой славой самых опасных людей Империи смотрелись бы деревенскими задирами, не знающими, с какой стороны надо держать нож.

Родион повторил это ещё раз, спокойно и без внутреннего нажима, как повторяют что-то совершенно очевидное. На уровне Великих Домов происходящее в Сечи было детскими играми, не стоящими серьёзного внимания, и вопрос на этом следовало считать закрытым.

Но вопрос, сволочь такая, закрываться отказывался. Потому что в Артёме Родион упорно узнавал самого себя. Только молодого и ещё не битого жизнью.

А ведь когда-то он сам получил в наследство вполне крепкий и богатый дом. С хорошей казной, с послушной гвардией, со всем, что полагалось главе Великого Рода. Только вот на столичной сцене с Морнами особо не считались. Триста лет их звали, когда надо было кого-нибудь хорошенько поджарить, и вежливо забывали, когда садились решать серьёзные вопросы.

Морны умели воевать, а вот говорить и договариваться у них получалось из рук вон плохо. И Родион эту роль всю свою жизнь потихоньку ломал. Отказывался от простых путей, выбирал длинные, и за несколько десятков лет вывел Морнов туда, где с ними наконец-то начали считаться всерьёз.

Казалось бы, задача сделана, можно выдохнуть и начать потихоньку готовить преемника, на роль которого Родион окончательно определил Феликса. Но нет. Где-то в Сечи сейчас сидел его старший сын, которого Родион четыре месяца назад вычеркнул из этих планов собственной рукой, и за ровными строчками воронцовского доклада читался тот же самый почерк. Та же манера переть напролом туда, где его никто не ждал. То же упрямое желание браться за сложное вместо простого.

Родион поймал себя на том, что уголок рта едва заметно дёрнулся. Короткое, мимолётное движение, которое он тут же убрал с лица сознательным усилием. А вот тёплая волна под рёбрами уходить отказалась.

Какой был бы наследник…

Мысль появилась сама, без спроса, и уходить не собиралась. В роду Морнов такое вообще случалось редко. Ни отцу, ни деду подобного делать не приходилось – им всё доставалось готовым, по наследству. Родион был единственным за последние три поколения, кто вытягивал род в другую лигу. И вот теперь этот же самый путь повторял его старший сын. В семнадцать лет, без родового дара, без денег и без единой руки помощи со стороны рода. Только за счёт подвижного ума и несгибаемого характера.

И этого самого мальчишку Родион полгода назад готов был прикончить собственными руками, лишь бы не запятнать свой род позором…

А что, если ОНА ошиблась?

Родион закрыл глаза и медленно откинулся на спинку кресла, позволяя памяти утянуть себя на почти тридцать лет назад.

* * *

Разговор, определивший всю его дальнейшую жизнь, состоялся незадолго до смерти деда. Старик лежал на третьем этаже родового поместья, обложенный подушками, и говорил медленно, подолгу собираясь перед каждой новой мыслью, словно фразы давались ему с трудом и требовали отдельной передышки.

Родион сидел у изголовья кровати, смотрел на сухую жилистую руку деда, неподвижно лежавшую поверх одеяла, и ловил каждое слово, понимая без всяких подсказок, что второго такого разговора у них уже не будет. Было ему тогда двадцать лет, и этот возраст казался самому Родиону тем самым порогом, на котором взрослому мужчине наконец начинают говорить вещи, до того считавшиеся преждевременными.

– К ней ходят раз в жизни, Родион, – сказал дед, отдышавшись. – После того, как огонь в тебе проснулся, но до того, как ты принял дом на себя. Ни раньше, ни позже.

– А кто к ней ездит, дед?

– Только Морны. И то не каждый. В моё время ездил отец, упокой его пламя, потом я сам, потом твой отец. А теперь вот твоя очередь подошла. И на этом, считай, весь список закроется до следующего поколения. Больше в Империи об этой башне никто не знает. И слава огненному богу, что не знает…

Дед перевёл дух, глядя куда-то в угол комнаты, где в полумраке слабо поблёскивал корешок одной из старых родовых книг. Потом заговорил негромко, почти задумчиво, словно рассказывал Родиону сказку, которую и сам не до конца понимал.

– Она наша, Родион. По крови наша. Мне она мать родная, а тебе, получается, прабабка. Давным-давно носила фамилию Морн и была единственной наследницей рода в своём поколении. И все, кто её тогда знал, в один голос твердили одно и то же: из этой девочки выйдет самый редкий огневик за всю историю нашей семьи. Родовой огонь у неё был, как у всех Морнов. Но был и второй дар, сверх того. Такой, какого у Морнов ни у кого раньше не было.

– О чём ты, дедушка?

– Огонь говорил с ней, Родион. Показывал будущее прямо в пламени.

Дед помолчал, давая внуку уложить услышанное в голове.

– Пламя в очаге, пламя свечи, пламя собственного заклинания – неважно. Каждый раз, когда рядом с ней горел огонь, она могла увидеть в нём то, чего ещё не случилось. Иногда чужую судьбу на годы вперёд, иногда завтрашний день, иногда просто ответ на какой-нибудь трудный вопрос. И ни разу, слышишь меня, ни разу за всю её жизнь огонь её не обманул.