Текст книги "Восхождение Морна. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3
Неделя до выезда

Из резиденции я вышел, когда небо уже посерело настолько, что звёзды потухли, а первая полоска рассвета легла на крыши Верхнего города, как ожог от раскалённой кочерги. Рёбра ныли, в голове стоял ровный колокольный гул, а глаза горели так, будто кто-то высыпал в них горсть мелкого песка.

Нормальное состояние для человека, который за одну ночь подрался, контузился, таскал балки, допрашивал змея и торговался с главой Длани Императора. Оставалось только добраться до своих, раздать указания и, если повезёт, упасть на что-нибудь горизонтальное хотя бы на пару часов.

Но без приключений добраться до своих у меня не получилось. Точнее, получилось бы, если бы мой дар не решил, что сон – это как бы для слабаков и надо бы подкинуть мне ещё парочку сюрпризов. Он иногда выкидывал такие фокусы, когда я был вымотан до предела: работал сам по себе, цеплял ауры прохожих, как дворовый пёс, которого забыли привязать, и тащил в пасти всё подряд, не разбирая, нужно мне это или нет.

И на полпути через внутренний двор этот пёс притащил кое-что, от чего мне совершенно расхотелось спать.

Двое. За углом пристройки, в тени. Первый – тревога на шестидесяти, решимость на двенадцати. Обычный «постой-посмотри», которого отправили, потому что не жалко. Второй был поинтереснее. Ровный, собранный, внимание на мне сидело плотно, как приклеенное. Профессиональное любопытство, ноль агрессии и полное отсутствие суеты. Так смотрят люди, которым за это платят. Ходоки так себя не ведут. Стража тоже. Люди Громобоя знают меня в лицо и прятаться не стали бы. Значит, эти наблюдатели от кого-то ещё…

Себастьян, судя по всему, засёк их ещё раньше. Через связь пришло спокойное, почти ленивое: «Не беспокойтесь, господин Морн. Я веду этих двоих с того момента, как мы вышли из резиденции. Пока они просто смотрят, но если кому-то из них придёт в голову сделать что-нибудь глупое, мне хватит одного плевка, чтобы поджарить им задницы».

Какая же всё-таки хорошая штука – фамильяры. Персональная охранная система с манерами лорда и огнемётом в комплекте. Правда, от слова «задницы» в устах Себастьяна я чуть не споткнулся.

«С каких это пор ты ругаешься?»

«Я не ругаюсь, господин Морн. Я использую бранную лексику точечно и к месту, для усиления основного посыла. Ругаются по поводу и без только люди, которым не хватает словарного запаса. У меня, как вы уже поняли, никаких проблем с этим нет».

Я усмехнулся и мысленно отдал коту должное – даже в хамстве этот зверь умудрялся звучать как профессор на кафедре. Но веселье закончилось быстро, потому что голова уже переключилась обратно на ту двоицу.

«Как думаешь, это люди Кривого?»

«Вполне возможно. Или Щербатого. Или кого-то, о ком мы пока даже не слышали. Но эти двое точно знают своё дело – стояли расслабленно, не ёрзали, не оглядывались, как будто всю жизнь только слежкой и занимаются».

Кривой или Щербатый – первое, что пришло в голову, потому что эти двое вечно суют нос в чужие дела, и было бы странно, если бы после ночного взрыва они не выставили своих людей посмотреть, кто чем дышит. Но были и другие варианты, куда менее приятные.

Громобой тоже мог приставить хвост. Это мы на словах договорились, пожали руки, обменялись любезностями – всё как у взрослых людей. Но слова при дворе стоят ровно столько, сколько весит воздух, которым их произнесли, и архимаг, протянувший тридцать лет в этом серпентарии, понимал это лучше кого бы то ни было.

Так что он вполне мог послать пару тихих ребят проследить за мной, выяснить, где я храню Приручатель, а потом аккуратно забрать его в тот момент, когда я буду занят чем-нибудь другим. Ну а дальше – классика: развести руками, сделать сочувственное лицо и произнести что-нибудь вроде «ну что же вы, молодой Морн, сами не уберегли, какая досада». И формально придраться не к чему – артефакт-то запрещённый, по закону его у меня и быть не должно.

А ещё был Жилин. Купец, который прямо при Громобое и Мире, с абсолютно невинным лицом предложил толкнуть Приручатель за границу. Все тогда посмотрели на него как на идиота, но я-то видел его глаза в тот момент – он считал. Прикидывал сумму, маржу, каналы, контакты.

Все тогда проигнорировали это заявление, но торгаши никогда не говорят о деньгах просто так, и если Жилин прикинул, что артефакт стоит столько, сколько я думаю, то послать пару человек посмотреть, где я живу и куда хожу, для него не расход, а инвестиция.

Вот не доверяю я торгашам. Никогда не доверял и вряд ли когда-нибудь начну. Что, если вдуматься, довольно иронично, учитывая что я сам буквально недавно развёл архимага Империи на торговую лицензию, налоговые каникулы и охранную грамоту в одном пакете.

Ладно. Гадать можно до вечера, только вечером я буду знать ровно столько же, сколько сейчас, а времени станет меньше. Кто бы ни стоял за этими двумя, рано или поздно они себя покажут. Всегда показывают.

Я убрал эту информацию на полку в голове, рядом с ноющими рёбрами и списком дел, которые за утро никуда не делись, и пошёл дальше. Сейчас важнее разобраться с делами.

Серафиму и Сизого мы нашли во дворе за пристройкой. Двор выглядел почти прилично: трупы зверолюдов люди Громобоя утащили ещё до рассвета, змея увели ещё раньше, а кровь на брусчатке кто-то заботливо присыпал песком. И если не считать борозд от ледяных оков да выбоин на стене от когтей тигра, можно было решить, что ночью тут ничего не случилось.

Сизый валялся на куче мешковины и храпел с таким самозабвенным присвистом, что пара голубей на крыше пристройки периодически поворачивала к нему головы с выражением глубокого недоумения. Когтистые лапы подёргивались во сне, из клюва вырывалось невнятное «бра-а-а…», и судя по саже на перьях, последние пару часов он провёл не хуже нашего, а теперь просто вырубился там, где упал.

Серафима сидела в трёх шагах от него на перевёрнутой бочке. Пальцы правой руки медленно покрывались инеем, и кончики смотрели точно в направление хвостовых перьев Сизого. Иней полз по фалангам уже до вторых костяшек, и по тому, как сузились серые глаза Озёровой, терпения ей оставалось ровно на один-два присвиста.

Вовремя мы пришли.

Серафима подняла голову, и я увидел, как у неё дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, но для Озёровой это было всё равно что у другой девушки разрыдаться в голос. Иней на пальцах испарился разом, она вскочила с бочки, в два шага оказалась рядом и молча ткнулась лбом мне в грудь. Её руки обхватили меня и стиснули с такой силой, что рёбра возмущённо напомнили о себе, но я не подал виду.

Я обнял её одной рукой и притянул ближе.

Мы просто простояли так секунд пять, после чего она отстранилась, одёрнула рукав, поправила волосы одним точным движением и снова стала прежней Серафимой, ровной, собранной, с лицом, которое ничего не выдавало. Только кончики ушей слегка порозовели, что в общем-то выглядело очень симпатично.

– Всё хорошо? – спросила она, и голос чуть дрогнул, хотя она очень старалась, чтобы этого не случилось.

– Да, – ответил я, не собираясь грузить её сейчас подробностями. Про допрос, зверолюдов и торг с архимагом она узнает позже, а сейчас ей нужно было услышать, что со мной всё в порядке. – А вы как тут?

Серафима пристально посмотрела на меня своими фиолетовыми глазами, как будто проверяла, правду я говорю или просто не хочу её тревожить. Но видимо, решила, что даже если второе, давить сейчас не время.

– Тихо. Всех вытащили, серьёзных травм ни у кого. Гнедич, правда, чуть не получил сердечный приступ. Теперь сидит в уцелевшем крыле, и уже второй час убеждает всех, что нужно срочно найти архимагу подарок, чтобы тот не уехал из Сечи расстроенным. Боится, что нападение спишут на его упущение, а значит повышения и преференций ему до конца жизни не видать.

И ведь в чём-то его страхи были оправданы. Сечь это такое место, где слишком много интересов пересекается в одной точке: ходоки, скупщики, Академия, ростовщики, ссыльные, каторжане, и каждая группа тянет одеяло на себя. Так что коменданту приходилось лавировать, договариваться, закрывать глаза где надо, прижимать где можно, и при этом умудряться никого не разозлить настолько, чтобы тебе воткнули перо в бок по дороге домой или прилетел файербол в хлебало из-за угла.

Гнедич, надо отдать ему должное, как-то умудрялся во всём этом бардаке лавировать. Не блестяще, конечно, местами криво, иногда откровенно на тоненького, но мужик был жив и при должности, а в Сечи это уже неплохой показатель, потому что кое-кто из его предшественников не мог похвастаться даже этим.

Хотя он мечтал, конечно, совсем о другом. О каком-нибудь жирном торговом городке на перекрёстке караванных путей, где через твои руки проходят такие же деньги, как в Сечи, только за эти деньги тебя никто не пытается зарезать в подворотне. Или о портовой канцелярии, где таможенные сборы текут рекой, а самое опасное существо в округе – это чайка. Или, если уж совсем размечтаться, о тёплом кабинете в столице, где про Мёртвые земли знают только из газет, а слово «ходок» означает человека, который много гуляет налево.

И всё шло более-менее терпимо, пока на его голову не свалился архимаг из Длани Императора. Казалось бы, вот он, шанс, может быть единственный за всю службу в этой дыре: принять высокого гостя как полагается, показать, что здесь всё под контролем, что комендант Гнедич справляется, что город при нём не развалился и вообще, может, пора бы перевести хорошего человека куда-нибудь поближе к цивилизации, где ему не придётся каждое утро проверять, не сожрали ли кого за ночь.

А вместо этого получилось покушение. Три десятка зверолюдов каким-то образом пролезли в Верхний город прямо под носом у гарнизона, который, по идее, для того и существует, чтобы такого не случалось. Половину резиденции разнесло взрывом, от которого проснулась вся Сечь, а охрана в первые минуты стояла столбом с таким растерянным видом, будто это не боевая тревога, а внеплановая проверка, к которой забыли подготовиться.

И всё это произошло в ту самую ночь, когда в резиденции находился архимаг из Длани Императора, которого Гнедич так старательно принимал.

Если бы я был чиновником, который писал бы отчёт об этой ночи, у меня бы рука не поднялась вставить туда хоть одно доброе слово про коменданта. Так что да, Гнедич не зря переживал о своём будущем посреди дымящихся руин. У него для этого были все основания.

Сизый при звуке моего голоса дёрнулся, всхрапнул, подскочил и уставился на нас круглыми глазами, как человек, которого разбудили посреди лучшего сна в его жизни и который ещё не решил, обнять тебя или клюнуть.

– Братан! – крылья растопырились, мешковина полетела в стороны. – Ты чё так долго⁈ Я тут уснул, потому что морозилка запретила мне разговаривать, петь и вообще издавать звуки, а я в тишине больше десяти минут не выдерживаю, сам знаешь!

Серафима чуть шевельнула пальцами, и на кончиках блеснул свежий иней. Сизый покосился на её руку и предусмотрительно сбавил громкость.

– Короче, братан, что там было-то? Куда тебя этот здоровенный архимаг утащил? На допрос? А змей чего рассказал?

Я сел на камень у стены, и тело сказало «спасибо» с такой признательностью, что захотелось больше никогда не вставать.

– Разговор будет длинным, – сказал я. – Садитесь.

– Может, лучше дома? – Серафима окинула взглядом двор, задержалась на выбоинах от когтей тигра, на присыпанных песком пятнах на брусчатке. – Здесь не самое уютное место для долгих разговоров.

– Дома будут люди, вопросы и суета, а мне сейчас нужно поговорить с ближним кругом. Тихо и без посторонних ушей.

Сизый при словах «ближний круг» распрямился, расправил перья и приосанился с таким видом, будто его только что произвели в генералы. Я сделал вид, что не заметил, хотя удержаться от усмешки стоило определённых усилий.

«Себастьян, те двое ещё здесь?»

«На месте, господин Морн. Держатся на почтительном расстоянии, и я их прекрасно вижу. Местность вокруг двора открытая, так что если они захотят подобраться ближе, им придётся пересечь добрых тридцать шагов голого пространства, а на это они вряд ли решатся. Можете говорить спокойно».

Серафима опустилась обратно на свою бочку, сложила руки на коленях и посмотрела на меня тем самым взглядом, который означал, что она готова слушать. Сизый плюхнулся на мешковину, подобрал под себя когтистые лапы, и по его горящим глазам было видно, что вопросы, которые я только что загнал ему обратно в клюв, никуда не делись и стоят в очереди, дожидаясь своего часа. Себастьян устроился у моих ног, обернув хвост вокруг лап, и через связь толкнул спокойное: «Я буду следить за периметром, пока вы говорите».

Рассказал я, разумеется, далеко не всё. Задание было секретным, а Громобой не из тех людей, чьими секретами стоит разбрасываться, даже перед самыми близкими. Но суть я выложил как есть.

– Те зверолюды, которых мы убивали ночью, оказались не случайной бандой. За ними стоит серьёзная организация, которая работает на трёх континентах и у которой хватает и денег, и людей. Их перевалочная база находится в городе Вьюжном, это неделя пути на север от Сечи, и Громобой хочет, чтобы я поехал туда и помог эту базу вскрыть.

Сизый открыл клюв, но я поднял руку, и он, к моему удивлению, послушался.

– Дослушай. Группа будет небольшая: я, Себастьян и ещё человек от Громобоя. Мира тоже идёт. Операция займёт от двух до трёх недель, может больше, как пойдёт. Подробностей дать пока не могу, и дело тут не в доверии, а в том, что так надо. Но главное вот что: мне нужно уехать, а значит, всё, что мы строили в Сечи последние четыре месяца, нужно кому-то оставить на хозяйстве.

Тишина после этих слов продержалась ровно полторы секунды, что для Сизого было примерно как для нормального человека промолчать полчаса.

– Стоп, стоп, стоп! Братан, ты чего⁈ Какие-то левые люди Громобоя⁈ Мира⁈ А я⁈ Ты чего, без меня собрался⁈ Да я тебе там нужнее, чем все эти кондратовы и миры вместе взятые! Кто тебе спину прикроет⁈ Кто разведку с воздуха сделает⁈ Кто в случае чего отвлечёт на себя, пока ты уходишь⁈

Себастьян, сидевший у моих ног, закатил глаза с таким видом, что будь он человеком, к этому бы ещё прилагался тяжёлый вздох и пальцы на переносице.

– Сизый.

– Что⁈

– Ты едешь со мной.

Химера осёкся на полувздохе и уставился на меня, как мужик, который пришёл в бухгалтерию ругаться из-за штрафа, а ему взяли и вручили премию.

– Серьёзно? – спросил он, и в его голосе впервые за утро не было ни крика, ни бравады, только чистое, незамутнённое удивление.

– Серьёзно.

– Я ЕЕЕДУ! – перья встали дыбом, крылья расправились так широко, что задели и бочку Серафимы, и стену за спиной, и мешковина разлетелась в стороны. – Братан! Ну наконец-то! Настоящее дело! Реальная боевая операция! Когда выходим⁈

– Через неделю. Но, Сизый, у меня одно условие, и оно не обсуждается.

Он осёкся, почуяв по моему тону, что сейчас будет что-то, что ему не очень понравится.

– Ты слушаешься. Беспрекословно, без самодеятельности, без «братан, я тут подумал» и без «а давай я быстренько сгоняю и посмотрю». Если я говорю «сиди», ты сидишь. Если говорю «молчи», ты молчишь. Если говорю «беги», ты разворачиваешься и бежишь, не оборачиваясь и не спрашивая «почему». Там, куда мы едем, от одного твоего неосторожного «курлыка» может зависеть, вернёмся мы обратно или нет, и я хочу, чтобы ты это понимал.

Сизый притих. Сначала он обиделся, потому что никому не нравится, когда с тобой разговаривают как с малолеткой, который без присмотра не может дойти до сортира. Но обида продержалась секунды две, не больше, потому что Сизый, при всей своей громкости, дураком никогда не был и прекрасно понимал, что я говорю это не для того, чтобы его унизить, а для того, чтобы мы оба вернулись живыми.

И когда это до него дошло, морда у него стала такой, какую я видел нечасто: серьёзной, тяжёлой, без тени обычной клоунады. Этот голубь-переросток умел держать слово, когда ему объясняли, зачем это нужно.

– Замётано, братан, – уверенно произнёс он. – Если надо молчать – буду молчать. Серьёзно. Без шуток.

Я посмотрел на него и скользнул даром. Искренность – восемьдесят четыре. Для Сизого это было близко к максимуму, потому что оставшиеся шестнадцать процентов занимала его врождённая неспособность держать клюв закрытым дольше трёх минут.

С этим можно работать.

А вот Серафима меня слегка напрягала. За всё время, пока я говорил, она не задала ни единого вопроса, не перебила и даже ничего не уточнила. Просто сидела и спокойно слушала, с лицом, которое ничего не выдавало. Кто её не знает, решил бы, что ей всё равно. Но я-то знал, что когда Озёрова настолько спокойна снаружи, внутри у неё обычно идёт такая работа, что лучше не мешать и ждать, пока она сама скажет то, что надумала.

И она сказала. Подождала, пока Сизый отгорланит своё, пока отгремят все «братаны» и «когда выходим», и только когда в разговоре повисла пауза, спросила негромко:

– А я?

– Ты остаёшься. Марека в Сечи нет, а значит, ты сейчас единственный человек, которому я могу доверить всё, что мы здесь построили. Лавку, страховку, людей. Игнат гений с цифрами, но переговоры и силовые вопросы это не его. Надежда справляется с лавкой, но Кривого она не потянет. Данила растёт, но ещё зелёный. Поэтому мне нужен кто-то, кто может и дела вести, и по столу кулаком ударить, если потребуется, и при этом не наломать дров. И этот кто-то – ты.

Серафима помолчала, переваривая услышанное.

– Хорошо, – сказала она. – Допустим. Но тогда объясни мне другое. У тебя здесь дело, которое ты строил четыре месяца. Люди, которые от тебя зависят. Зачем тебе вообще соглашаться на это задание? Что такого Громобой мог тебе предложить, чтобы ты бросил всё и уехал на три недели в какой-то Вьюжный?

Правильный вопрос. И именно его я ждал.

– Он мне не просто предложил, Серафима. Он заплатил. – Я достал из-за пазухи сложенный лист с имперской печатью и положил на камень между нами. – Охранная грамота от имперской канцелярии на все мои торговые дела в Сечи и окрестностях. Лавка, страховка, каждый человек, который на нас работает, всё это с сегодняшнего дня находится под защитой Империи. Любой, кто сунется, наезжает уже не на меня и не на род Морнов, а на имперскую канцелярию.

Сизый, который, казалось бы, уже отгремел свою порцию эмоций на ближайший час, не удержался и присвистнул. Но Озёрову это, похоже, не особо впечатлило.

– Если всё под защитой Империи, – сказала она, – то зачем тебе я? Зачем оставлять меня сторожить то, что и так защищено?

– Потому что грамота защищает от умных. От тех, кто прочитает, подумает и решит, что связываться с имперской канцелярией себе дороже. Кривой такой, Щербатый тоже. Но под каждым из них ходят люди, которым грамоту не покажешь, потому что они придут ночью, с чёрного хода, и вместо того чтобы наезжать на лавку в открытую, подожгут склад с зельями или подкараулят Игната в переулке, или начнут давить на ходоков, которые вписались в страховку. Вот для таких нужен аргумент, который будет работать без бумаги.

Серафима мрачно кивнула. Она понимала, о чём я говорю, ей это не нравилось, но спорить было не с чем.

Сизый, который всё это время сидел непривычно тихо и, кажется, даже слушал, встрепенулся:

– Стой, стой, стой. Братан. Ты хочешь сказать, что вот это, – он ткнул когтистым пальцем в грамоту, – ты выбил у архимага? У здоровенного мужика, который одним щелчком может полгорода в щебень превратить?

– У него. Плюс торговая лицензия имперского образца и налоговые каникулы на два года.

– Бра-а-атан… – Сизый покачал головой медленно, с таким выражением на морде, с каким смотрят на человека, провернувшего что-то настолько наглое, что хочется только восхищаться. – Ты конкретно его развёл? Серьёзно? Архимага из Длани Императора? На бабки, лицензию и каникулы? Братан, тебя в Сечи надо ставить памятник! При жизни!

– Я договорился об условиях, на которых возьмусь за работу. Есть такое слово, Сизый, «переговоры». Можешь запомнить, пригодится в жизни.

– Ну, когтями и криком тоже многое решается, – возразил он, почесав затылок, – но ладно, твоя правда. Хотя лично я бы ещё и дом в Верхнем городе попросил. С камином, видом на стену и отдельным подоконником для уважаемых химер.

Серафима тем временем взяла грамоту, развернула и пробежала глазами по тексту, строчку за строчкой, не торопясь, как человек, который привык читать документы и знает, что дьявол всегда сидит в мелком шрифте. Задержалась на печати, потрогала её кончиком пальца, и я заметил, как этот палец чуть побледнел от магии, которую Озёрова пустила машинально, проверяя подлинность.

– Серьёзная бумага, – сказала она, и по тому, как она это произнесла, было понятно, что грамота произвела впечатление. Аккуратно сложила документ и отдала обратно. – С этим к нам вряд ли полезут.

Серафима помолчала, потом кивнула.

– Хорошо. Я остаюсь.

Себастьян через связь мурлыкнул: «Она за вас переживает, господин Морн. Трогательно. Хоть и излишне, учитывая, что я буду рядом, а значит вам ничего не угрожает».

Я мысленно показал коту, куда он может засунуть своё «трогательно», и повернулся к следующему вопросу.

– И последнее. Завтра Степан пройдётся по кабакам Нижнего города и ненавязчиво доведёт до нужных ушей, что у молодого Морна теперь имперская грамота. Степан умеет подавать такие вещи так, что к вечеру об этом будет знать каждый второй ходок, а к утру и каждый первый. А ты, – я посмотрел на Серафиму, – просто будь на виду. Ходи по рынку, заглядывай в лавку, появляйся на площадке. Пугать никого специально не надо, хватит того, что тебя будут видеть.

– Я и так почти каждый день хожу по городу, – заметила Серафима с едва уловимой ноткой иронии.

– Вот и отлично. Продолжай в том же духе, только теперь это называется «оперативное присутствие».

Она приподняла бровь, и это было единственное, что позволила себе в качестве реакции на то, что её ежедневные прогулки только что получили статус боевого задания.

Я поднялся с камня, и рёбра тут же напомнили, что никуда не делись и отозвались глухой, тягучей болью, от которой потемнело в глазах и пришлось на секунду замереть, пережидая волну.

– Значит так. Сейчас оба идёте спать, и это приказ. Сизый, по дороге загляни к Степану и передай: пусть к вечеру будет в лавке, к нему есть серьёзный разговор. Серафима, если увидишь Данилу, скажи, что я жду его на площадке после обеда. А к вечеру собираемся у Надежды все вместе, полным составом. У нас неделя до отъезда, и за эту неделю надо передать дела так, чтобы ничего не развалилось, пока меня нет. Работы будет много, так что отдыхайте, пока можете.

Сизый вскочил, встряхнулся так, что с него посыпались серые перья и мелкая сажа, и умчался через двор, на ходу бормоча что-то про боевые операции и архимагов. Серафима поднялась, одёрнула рукав и посмотрела на меня.

– А ты? Пойдёшь со мной?

Я мотнул головой.

– Не сейчас. Иди… а мне сперва нужно кое с чем разобраться.

Серафима секунду смотрела на меня, потом кивнула и пошла к выходу из двора.

Когда её шаги стихли за углом, я остался один. Ну, почти один, если не считать кота, который сидел у моих ног и через связь транслировал вежливое любопытство.

Я посмотрел на свою правую ладонь, где бледно-золотистый узор Оценки едва заметно мерцал в утреннем свете. После сегодняшней ночи, после боя, после связи с Себастьяном, мой дар изменился, и я до сих пор толком не понимал, как именно и насколько. Самое время было это выяснить.

– Ну что, Себастьян, – сказал я вслух. – Давай разберёмся, что я теперь умею.