Текст книги "Восхождение Морна. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4
Второе сердце

Когда берёшь нового бойца на обучение, первое занятие всегда одинаковое: ставишь его перед собой, смотришь, как он дышит, как стоит, как держит руки, и прикидываешь, сколько месяцев уйдёт на то, чтобы из этого куска сырого мяса вылепить что-то, способное устоять на ногах дольше тридцати секунд.

Ты ещё ничего не делаешь, а просто запоминаешь, как он двигается и где у него начинает сыпаться техника, потому что если пропустить эту часть и сразу погнать программу, через полгода обнаружишь, что ты полгода натаскивал парня на скорость, а ему с его данными надо было с первого дня ставить силовую базу.

Полгода в мусорку, парень демотивирован, тренер выглядит как идиот, и все вокруг очень несчастливы.

Забавно, что за свою жизнь я поставил технику сотням бойцов, а сейчас сижу на холодном камне и понятия не имею, что творится в моём собственном ядре. Магия – это тебе не кривой хук и не заваленное плечо, тут на глаз ничего не прощупаешь. Особенно когда единственный инструмент диагностики, мой собственный дар, на владельца работать отказывается. Прям как врач, который принципиально не хочет лечить родственников. Паскуда такая…

Я поёрзал на камне, с которого только что ушла Серафима. Задница уже минут пять пыталась донести до мозга, что булыжник холодный, штаны тонкие, а нормальные люди в такую рань лежат в кровати и видят третий сон. Мозг принял информацию к сведению, но решил её проигнорировать. Рёбра, впрочем, были менее терпеливы и ныли с упорством кредитора, которому уже третий месяц не возвращают долг.

Я посмотрел на правую ладонь. Печать Оценки мерцала в утреннем свете, бледно-золотистая и еле заметная. Тот же глаз с расходящимися лучами, тот же тусклый узор, от которого любой боевой маг отвернулся бы с вежливой гримасой.

А потом я посмотрел внимательнее.

Ветви. Те самые тонкие линии, которые вчера заканчивались у основания пальцев, теперь тянулись дальше, огибая запястье и уходя на пару сантиметров вниз по предплечью. На ярком свету их можно было принять за старые царапины или следы от верёвки, но я-то знал, что вчера их там точно не было.

Я помнил свою печать посантиметрово, как тренер помнит замеры подопечного – до миллиметра, до чёрточки. И то, что сейчас красовалось на моей коже, вчера утром там и близко не виднелось. Выходит, что за одну ночь печать подросла на столько, на сколько у нормального мага растёт за пару месяцев.

Я повернул руку, рассматривая новые линии. Узор стал плотнее, чётче, и в утреннем свете золотистые нити казались прорисованными тонкой кисточкой по коже, будто кто-то ночью, пока я был занят всякой ерундой вроде допросов и торгов с архимагами, аккуратно сел рядом и дорисовал. От узора шло слабое тепло, которого раньше точно не было. Я прижал пальцы левой руки к ветвям на запястье и почувствовал ровную мелкую пульсацию, как будто под кожей запустился маленький мотор, который раньше еле крутился на холостых, а теперь набрал первые обороты.

Ничего сверхъестественного, если вдуматься. Бой во дворе, привязка Себастьяна, десяток зверолюдов, дар на пределе всю ночь – ядро получило такую нагрузку, какую обычный маг набирает за полгода, и сделало единственное, что умеет – подросло. Как мышца после убойной тренировки: порвалась, восстановилась и стала чуть толще. Логика простая, и ничего мистического тут нет, одна физиология. Магическая, конечно, но всё же физиология.

Ладно, хватит любоваться картинками. Пора немного поработать.

Хотя «пора поработать» – это было, мягко говоря, самонадеянно для мужика, который сутки провёл на ногах, схлопотал контузию и чьё ядро после ночных фокусов работало как движок после зимы: заводится, но с третьей попытки и с каким-то подозрительным стуком. Голова гудела, за правым глазом засела тупая тяжесть, которая пульсировала в такт сердцу, а пальцы мелко подрагивали – то ли от недосыпа, то ли от того, что ядро за ночь выжали досуха и оно только-только начало заполняться обратно.

Бррр… ладно, тело подождёт. Оно у меня терпеливое, не зря же я его нагружаю по полной практически каждый день.

Вопрос был в том, с чего начинать. После ночи мой дар изменился, и я это чувствовал – как чувствуешь новую обувь, которая вроде бы твой размер, но сидит по-другому и жмёт в непривычных местах.

Старые считывания, проценты и строчки – с ними я худо-бедно разобрался за последние месяцы. Но к старому добавилось новое: образы, которые дар вытянул из головы змея на допросе. Чужие воспоминания, считанные напрямую через визуальный контакт. Это было что-то совсем другое, и я понятия не имел, как оно работает, сколько жрёт энергии и смогу ли вообще повторить этот фокус осознанно, а не на адреналине посреди боя.

Так что мне нужно было всё проверить: и старое, чтобы понять, как изменился расход после ночного скачка, и новое, чтобы хотя бы нащупать границы. А для этого нужен был материал. Живые люди с магическими ядрами, на которых можно спокойно прогнать дар и замерить, сколько из меня вытечет за каждую попытку.

Тут же, на этом дворе, такого материала не водилось. Двор был пуст, если не считать Себастьяна, но сканировать фамильяра без его согласия я бы рискнул только в том случае, если бы заранее написал завещание и попрощался с родными. А с его согласия… ну, попробуйте попросить кота добровольно залезть в ванну. Вот примерно такие у меня были шансы.

Я поднялся с камня, дождался, пока ушибленные рёбра перестанут возмущаться, и побрёл к воротам. Идти было шагов сорок, и за это время Сечь за стеной успела подкинуть звуковое сопровождение: грохнуло ведро, кто-то обложил кого-то трёхэтажным, петух заорал с таким энтузиазмом, будто лично ему поручили разбудить весь Нижний город.

После ночного взрыва Гнедич наверняка удвоил посты на каждом углу, а значит, у ворот должен был торчать караул. Стражники, конечно, люди подневольные и на роль подопытных кроликов вряд ли подписывались, но в том-то и прелесть моего дара, что подопытный кролик даже не узнает, что его только что разложили на запчасти и собрали обратно.

Так что совесть моя была чиста. Ну, почти чиста. Процентов на восемьдесят.

У ворот, ведущих к тому, что осталось от резиденции, торчали двое, и вид у обоих был такой, будто они уже пару часов ведут мысленный спор с начальством, которое поставило их сюда на ночь и благополучно про них забыло.

Помятые кольчуги, красные глаза, и на лицах у обоих читалось одно и то же выражение: «нас поставили сюда вечером, уже светает, и если смена не придёт в ближайшие полчаса, мы ляжем прямо тут и пусть комендант сам караулит свои руины».

Один привалился к косяку и, кажется, научился дремать с открытыми глазами, что, если вдуматься, было даже по-своему впечатляющим навыком. Второй честно пытался бодрствовать, но получалось у него примерно так же убедительно, как у кота, который сидит перед аквариумом и делает вид, что рыбки его совершенно не интересуют.

Я остановился в десятке шагов, прислонился спиной к стене, будто решил передохнуть, и сосредоточился на первом.

Дар включился мягко, как размятая мышца, и перед глазами сразу поплыли привычные строчки: ранг D, потенциал С. Две ошибки в тренировочном цикле, обе типичные для гарнизонных вояк: перекос на силовую прокачку в ущерб всему остальному и кривое дыхание при формировании заклинаний. Эмоции: усталость на шестидесяти восьми, раздражение на двадцати четырёх, всё остальное – тоскливое желание оказаться где-нибудь в горизонтальном положении.

Впрочем, последнее я бы определил и без дара, по одним только мешкам у мужика под глазами, в которых можно было картошку носить.

Всё это было знакомо, привычно, и работало ровно так же, как и месяц назад. Но я пришёл сюда проверить совсем другое, так что на стандартных строчках останавливаться смысла не было. Я задержал дыхание, как перед прыжком в холодную воду, и потянулся глубже, туда, куда раньше дар просто отказывался лезть, упираясь во что-то плотное и глухое, будто тыкаешь пальцем в стену и палец дальше не идёт. А сейчас стенка подалась. Мягко, неожиданно, как размокшая глина под нажимом, и за ней открылся ещё один слой, которого ещё вчера для меня просто не существовало.

Это было ядро стражника. Я видел его целиком, будто кто-то вскрыл мужику грудную клетку и подсветил его изнутри: мутноватый тёплый сгусток в районе солнечного сплетения, от которого к конечностям расходились настолько затёртые магические каналы, словно они были половицами в казарме, по которым двадцать лет топали сапогами в одну и ту же сторону.

Основной канал, тот, по которому мужик гонял свою стихию, выглядел прилично. А вот рядом с ним шёл второй, тоненький, похожий на ручеёк, который когда-то тёк, а потом его засыпало песком, и все забыли, что он вообще существовал. Зачаток второго дара, о котором сам стражник наверняка понятия не имел и которым за все эти годы службы никто ни разу не удосужился заняться.

В этот момент у меня пересохло во рту, и пришлось сглотнуть пару раз, прежде чем я смог думать дальше. Потому что то, что сейчас разворачивалось перед глазами, было похоже на подарок, который ты точно не заслужил, но который кто-то всё равно положил тебе под дверь.

Раньше дар показывал мне людей как строчки в таблице. Ранг, потенциал, ошибки, проценты эмоций. Полезно, спору нет, но плоско, как рентгеновский снимок, который покажет тебе, что кость сломана, а вот почему она сломалась именно в этом месте и как срастётся, если поставить её под другим углом, уже не расскажет.

А сейчас я смотрел на полноценную трёхмерную модель, в которой каждый канал, каждый изгиб энергетической структуры был виден так отчётливо, что я мог ткнуть пальцем и сказать: вот тут у тебя проблема, вот тут ты теряешь пятнадцать процентов впустую, а вот этот ручеёк мог бы давать тебе вторую стихию, если бы кто-нибудь за десять лет додумался расчистить ему русло и показать, как правильно развивать этот канал.

Для тренера, который тридцать лет ставил диагнозы на ощупь, это было примерно как механику, который всю жизнь чинил моторы на слух, вдруг выдали полный набор инструментов и диагностический стенд в придачу. Руки те же, опыт тот же, но возможности уже совершенно другие.

Расход, правда, был совсем другого порядка. Если обычное считывание отнимало пару глотков из стакана, то на глубокое сканирование ядро плескало разом половину: энергия утекала так быстро и жадно, что я буквально чувствовал, как ядро пустеет с каждой секундой.

Я отпустил дар и выдохнул. Пальцы мелко дрожали, а за правым глазом снова запульсировала та тупая, тягучая тяжесть, которая уже стала привычной спутницей сегодняшнего утра. На периферии зрения мелькнули тёмные мушки, и пришлось прикрыть веки на пару секунд, пережидая, пока мир перестанет мягко покачиваться.

Ну что, Артёмка, выдохнул? Выдохнул. Отдохнул? Ни капли. Ну и ладно, глубокое сканирование пока отложим, а вот на обычном ещё покатаемся.

Второй стражник получил стандартную проверку, просто чтобы сравнить расход на знакомой работе. Ушло заметно меньше, дар пошёл экономнее, разогрелся, как мышца после первого подхода. Зафиксировал разницу в голове и отложил на потом, когда будут силы всё это спокойно разложить по полочкам.

Я уже собирался остановиться и дать ядру передышку, когда из уцелевшего крыла резиденции выбрался один из комендантских слуг. Немолодой, сутулый мужик с тачкой, гружёной битым кирпичом, и по тому, как он упирался ногами в брусчатку и тянул шею вперёд, было понятно, что таскать строительный мусор он начал ещё затемно и уже на тот момент был не в восторге, а с тех пор его настроение успело просесть ещё ниже.

Он шёл мимо, глядя себе под ноги и бормоча что-то под нос, и я решил не упускать возможность прогнать дар ещё разок, тем более что на обычное считывание сил пока хватало.

Спящее ядро, обычный человек без магии и без дара. Я уже отводил внимание, когда на краю считывания мелькнуло что-то, заставившее меня присмотреться ещё раз.

На спящем ядре лежал след. Тонкий, едва различимый отпечаток чужой магии, похожий на полосу, которую оставляет палец на запотевшем стекле. Я присмотрелся внимательнее, вложив в дар ещё каплю энергии, пытаясь разобрать, что именно вижу, но след был слишком слабым, а мой опыт работы с глубоким сканированием измерялся пока минутами, а не годами.

Единственное, что я мог сказать точно: кто-то поработал с этим мужиком, причём достаточно тонко и аккуратно, чтобы тот даже ничего не почувствовал. Тащил себе тачку с кирпичами, бормотал под нос и думал, судя по выражению лица, исключительно о несправедливости бытия и о том, что за разбор чужих завалов ему точно не доплатят.

Я запомнил его физиономию, худую, с обвисшими щеками и кустистыми бровями, и отпустил дар. Разбираться с этим сейчас было бы глупо, сил на глубокое сканирование уже не хватало, да и привлекать к себе внимание посреди двора тоже не хотелось. Но и забывать такие вещи я привычки не имел, так что мужик с ведром отправился в мысленную папку «проверить при первой возможности», рядом с парой десятков других вопросов, до которых руки пока не дотянулись.

Где-то за стеной, в Нижнем городе, бабахнула дверь, и мужской голос проорал что-то трёхэтажное, после чего женский голос ответил ему четырёхэтажным, и по тому, как быстро первый голос заткнулся, стало понятно, кто в том доме принимает стратегические решения. Обычное утро в Сечи. Мне бы их проблемы.

Мужик с тачкой скрылся за углом, а на смену ему потянулись другие: из уцелевшего крыла вышла пара слуг с носилками, на которых громоздились обломки мебели, следом появился молодой стражник с перевязанной рукой и кислой мордой. Видимо, ночное ранение оказалось недостаточно серьёзным, чтобы освободить от караула.

Я прогнал дар по каждому из них, уже на автомате, привычными короткими считываниями, просто чтобы набрать статистику по расходу. Ничего примечательного: у слуг спящие ядра, у стражника ранг Е с типичным набором ошибок и раздражением на таких цифрах, что мужика явно стоило отправить домой, пока он кого-нибудь не покусал.

После пятого считывания я остановился и прислушался к тому, что происходило внутри. Ядро ощутимо просело, как мышца после долгой тренировки, когда ещё можешь поднять руку, но уже понимаешь, что следующий подход будет последним. Раньше на этой отметке я был бы выжат до донышка, с тёмными пятнами перед глазами и ватой в голове. А сейчас энергии оставалось ещё на пару попыток. Неплохо так.

Получается, резерв подрос примерно в полтора раза. Для нормального мага, который ворочает стихиями и швыряется файерболами, это прибавка в три копейки к годовой зарплате. А для меня это была разница между «три считывания и лежи отдыхай» и «можно полноценно работать полдня, если думать головой, а не палить резерв почём зря».

Ладно, с расходом более-менее разобрались. Теперь перейдём ко второму вопросу…

На допросе змея дар вместо привычных цифр и строчек вдруг выдал мутную картинку. Лицо Жилина со змеиными глазами, вытянутое напрямую из башки пленника. Чужое воспоминание, считанное без всяких процентов и таблиц. Просто образ из чужой головы, переданный мне так, будто я сам это видел. И мне очень хотелось понять, был ли это разовый фокус на адреналине, или я действительно научился вытаскивать из людей воспоминания и могу повторить это осознанно, в спокойной обстановке, без ночного хаоса и горящей резиденции за спиной.

Я снова сосредоточился на первом стражнике, том, который дремал у косяка. Потянулся глубже, мимо привычных процентов и строчек, туда, где на допросе змея всплыла та самая картинка. Искал образ, воспоминание, хоть что-нибудь визуальное, привязанное к раздражению, которое мой дар показывал на двадцати четырёх процентах.

Но ничего нового не увидел.

Я надавил сильнее, вложив в попытку энергию, которую разумнее было бы приберечь, и ядро тут же отозвалось глухой пульсацией в солнечном сплетении, виски стиснуло, как обручем, а по позвоночнику прокатилась волна неприятного жара. Результат тот же: цифры, строчки и пустота.

Знакомая история…

У меня когда-то был боец, Лёха Сафонов, который в первом своём бою на чистом адреналине провёл такой апперкот, что противник улетел через канаты и приземлился в третьем ряду, прямо на колени какому-то важному дядьке в дорогом костюме. Красивый удар, идеальный по траектории и таймингу, из тех, что потом показывают на обучающих видео с подписью «вот так надо».

После того боя Лёха почти пол года пытался повторить этот удар на тренировках и ни разу не смог. Тело помнило движение, руки знали путь, а мышцы отказывались работать с той же скоростью, потому что адреналин давал ту последнюю десятину процента, которую на холодную воспроизвести просто невозможно. Ушёл год ежедневной работы, прежде чем он научился выдавать этот апперкот осознанно, по команде из головы, безо всякого адреналина.

Года в запасе у меня не было, но принцип был тот же, и знаком он мне был до мозга костей: навык уже сидел где-то внутри, а вот контроль над ним придётся нарабатывать временем и повторениями, точно так же, как Лёха нарабатывал свой апперкот.

Ну что ж, зафиксировал и оставил до лучших времён, когда в ядре будет побольше энергии, а в голове поменьше гула.

Которого, к слову, с каждой минутой становилось всё больше: глаза щипало, веки наливались тяжестью, и организм, до сих пор терпеливо помалкивавший, начал настойчиво намекать, что сутки без сна для семнадцатилетнего тела, может, и допустимая нагрузка, а вот для пятидесятичетырёхлетнего сознания, которое этим телом рулит, это уже на грани клинического идиотизма. И если хозяин в ближайший час не уляжется горизонтально, организм примет решение за него и просто выключит свет без предупреждения.

Себастьян, судя по всему, пришёл к тем же выводам даже раньше меня. Кот перестал вылизывать лапу, смерил меня с головы до ног и всем своим видом сообщил, что если я сейчас грохнусь в обморок посреди двора, он сделает вид, что мы незнакомы.

«Разочарованы, господин Морн?»

«Скорее отрезвлён. Теперь знаю, что реально работает, а что мне привиделось на адреналине.»

«Разумный подход. Хотя, если позволите наблюдение со стороны: я через связь довольно отчётливо ощущаю, когда вы активируете дар и куда именно его направляете. Обычное считывание, то, которым вы прошлись по стражникам, для меня ощущается как лёгкое и почти незаметное натяжение в груди. Но в какой-то момент вы попытались сделать что-то другое, что-то более глубокое, и ваше ядро дёрнулось так резко, что мне показалось, будто кто-то рванул за верёвку, привязанную к моей грудной клетке. Вы пытались продавить дар в область, в которую он пока идти отказывается, я правильно понимаю?»

Я уставился на кота. Он не просто почувствовал рывок. Он различил тип воздействия, отличил обычное считывание от попытки вытянуть образ, и сделал это через канал связи, даже не видя, что именно я делаю с даром. Просто по ощущениям, как кузнец по звону определяет, где в клинке пошла трещина.

«Ты чувствуешь всё, что я делаю с ядром?»

«Разумеется. Мы связаны общим магическим каналом, господин Морн. Ваше ядро для меня как соседняя комната за стеной. Я слышу, когда там двигают мебель, и по звуку могу довольно точно определить, что именно двигают и в каком направлении. А то, что вы устроили минуту назад, больше напоминало попытку протащить рояль с третьего этажа на первый.»

Он говорил дальше, что-то про неприятные ощущения и про то, что хорошо бы в следующий раз предупреждать, но я уже слушал вполуха, потому что в голове начала складываться одна очень простая и очень интересная мысль.

Тренерская часть мозга, та самая, которая всю жизнь смотрела на чужие тела, оценивала и искала способы сделать их лучше, вдруг подбросила идею настолько очевидную, что я чуть было не прошёл мимо, как проходишь мимо ключей, которые лежат на виду посреди стола, а ты полчаса ищешь их по карманам.

Мой дар не работает на владельца. Это ограничение, и обойти его в лоб я не мог. Но дар прекрасно работает на любую входящую информацию, откуда бы она ни пришла. А Себастьян только что сам сказал, что чувствует моё ядро через канал связи, причём чувствует детально, вплоть до типа воздействия. Значит, он может передать мне это ощущение обратно, а я пропущу его через дар и увижу собственное ядро. Чужими глазами, через кривое кошачье зеркало, мутно и с искажениями, но всё-таки увижу!

– Себастьян, – сказал я вслух. – Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что странное.

Кот поднял голову. Золотые глаза сощурились с тем выражением вежливого предвкушения, которое у людей обычно означает «я заранее уверен, что мне это не понравится, но готов выслушать».

– Сосредоточься на моём ядре. На том ощущении, которое ты получаешь через связь. И просто передай мне его обратно по каналу. Как есть, ничего не меняя.

Себастьян замолчал. Не потому что не понял, кот вообще соображал быстрее большинства людей, которых я знал. Скорее он просто задумался над тем, как правильнее подойти к поставленной задаче.

«То есть… вы хотите использовать меня как зеркало, господин Морн?»

«Именно.»

«Любопытно. За мою жизнь ни один из хозяев не додумался до подобного. Хотя, справедливости ради, ни у одного из них и не было дара, способного переварить то, что я передам. Так что дело, вероятно, не в их глупости, а в вашей удачливости.»

Пауза. Кончик хвоста качнулся из стороны в сторону.

«Что ж, попробуем. Но имейте в виду: я всё-таки боевой фамильяр, а не ваше персональное диагностическое оборудование. И если подобные процедуры войдут в привычку, я буду настаивать на компенсации.»

«Какой?»

«Двойная порция горячего молока. С мёдом и сливочным маслом.»

«А масло-то зачем?»

«Превосходно смягчает горло после огненных заклинаний, господин Морн. Вы удивитесь, но поддерживать в рабочем состоянии глотку, через которую проходит бешеный поток пламени, не так просто, как кажется со стороны.»

Я хмыкнул, и рёбра тут же напомнили, что им как бы не до шуток. Пришлось прикрыть глаза и пару секунд просто дышать, пережидая, пока боль прокатится от правого бока до позвоночника и уляжется обратно.

– Ну хорошо, договорились. Начинай.

Себастьян прикрыл глаза, и через пару секунд по каналу связи потянулось что-то тёплое, текучее, совершенно непохожее на всё, с чем мне приходилось сталкиваться раньше. Это был не образ и даже не звук. Скорее давление, мягкое, но настойчивое, как если бы кто-то приложил тёплую ладонь к грудной клетке изнутри. От ладони расходились волны, и в них угадывалось что-то живое, пульсирующее в собственном ритме, похожее на второе сердцебиение, наложенное поверх моего.

Я подстроился под этот ритм, выровнял дыхание и включил дар.

Сначала не было никакой реакции. Темнота и тишина, как будто уткнулся лбом в стену. Секунда, две, три, и я уже решил, что идея оказалась красивой, когда в глубине темноты проступило пятно. Тусклое, как огонёк за матовым стеклом. Оно подрагивало и плыло, и мне пришлось напрячь какую-то внутреннюю мышцу, у которой, вероятно, даже названия нет, чтобы удержать его в фокусе.

Я удержал. И пятно начало проясняться.

Это было моё ядро. Золотисто-тёплый сгусток в районе солнечного сплетения, пульсирующий в такт сердцебиению, размером с куриное яйцо, может чуть крупнее. Оно мягко мерцало, в собственном ритме, похожем на подрагивание пламени свечи в закрытой комнате, где нет сквозняка, а пламя всё равно танцует, потому что это его природа.

От ядра расходились тонкие и бледные каналы, как старая паутина в углу заброшенного дома. Один, к правой руке, к печати Оценки, заметно толще и ярче остальных. Как натоптанная тропа, которой прежний я регулярно пользовался. Остальные, к ногам, к левой руке, к голове, выглядели как заброшенные просёлочные дороги, по которым давно никто не ходил и которые начали зарастать.

Я уже начал прикидывать, как буду разрабатывать эти дохлые каналы, когда моё внимание зацепилось за что-то на самой границе видимости, там, где мутное зеркало совсем теряло резкость. Ещё один канал, уходящий вглубь, за ядро, в темноту.

От одного взгляда на него у меня пересохло во рту, потому что он отличался от остальных так, как магистральная труба отличается от садового шланга. Широкий, с мощными стенками, с таким потенциалом пропускной способности, что остальные каналы рядом с ним выглядели как ручейки рядом с рекой. Только по нему ничего не текло…

Что-то забило его наглухо, и за этой преградой, далеко, на самом краю восприятия, я чувствовал жар. Слабый, далёкий, еле уловимый, как если бы за заваленной дверью тлели угли костра, который развели давным-давно и забыли потушить.

Это был спящий родовой дар дома Морнов. Я всегда знал, что он где-то внутри, чувствовал отголоски его тепла, когда лепил свои скромные огненные заклинания, и был уверен, что эти жалкие искорки, просачивающиеся сквозь щели, это и есть весь мой потолок.

А за преградой было кое-что ещё. И когда я потянулся туда кончиками дара, пытаясь разглядеть, что именно, что-то по ту сторону потянулось навстречу. На долю секунды преграда дрогнула, по каналу прокатилась волна густого жара, и этот жар ударил мне в голову так, будто я сунул лицо в открытую печь.

Виски взорвались болью, зеркало лопнуло и меня вышвырнуло из считывания так резко, что ноги подкосились и пришлось схватиться за стену, чтобы не рухнуть на брусчатку. Перед глазами плыли чёрные пятна, пальцы тряслись, а в центре груди, там, где только что мерцало ядро, разливалось незнакомое густое тепло.

Такого я раньше не чувствовал…

Себастьян стоял передо мной, шерсть на загривке дыбом, золотые глаза широко раскрыты, и через связь било таким потоком тревоги, что у меня зазвенело в ушах.

«Господин Морн,» – голос кота звучал так, как я ещё ни разу от него не слышал: ни ехидства, ни иронии, только чистая, голая тревога. – «Что вы только что сделали?»

Я открыл рот, чтобы ответить, и тут печать на правой ладони вспыхнула. Золотистые линии налились таким ярким светом, что на секунду стало больно смотреть, а от привычного узора Оценки потянулась в сторону тонкая новая ветка.

И эта ветка была алого цвета…