Текст книги "Восхождение Морна. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Год получится тоскливый, согласен. Никакой тебе магии, никакой искры силой воли, никаких «я юный маг, смотрите, как я могу». Зато к концу этого года у пацана есть тело, голова и внятное понимание, с чем он будет жить дальше. А не пепел под ногами и мысль, что он бракованный.

Второе – правильное использование собственного ядра.

Вот тут уже начиналась магия, только не та, которую им преподавали. Не «зажги свечу силой воли», а «как из одной капли энергии выжать результат», и вот это «как» держалось на трёх вещах: на экономии, на точности и на своевременности. Маленькая искра, брошенная в нужный момент в нужное место, часто делала больше, чем десяток заклинаний, выпущенных размашисто и наугад.

Этому в Академии не учили, потому что учить было попросту некому. Преподы там сами были магами средней руки, ядра у них в десять раз больше, чем у их подопечных, и они могли позволить себе жечь энергию мешками. То, что подходило им, они автоматически предлагали и своим ученикам, даже не задумываясь, что ученикам-то оно не подходит совершенно. Ученикам надо было учиться выжимать максимум из минимума, ровно так же, как мои пацаны в прошлой жизни учились выжимать максимум из узких плеч и коротких рук.

И третье…

Третьего я додумать не успел. В правой ладони снова остро дёрнуло, как будто под повязкой кто-то ткнул иглой, и следом за уколом под кожей заходил чужой пульс, не совпадающий ни с сердцем, ни с дыханием. Я остановился и привалился плечом к стене какой-то лавки. Ладонь свободной руки сама легла на грудь, выше ядра, будто рука пыталась придержать то, что внутри.

Пахло утренней Сечью. Холодный воздух, гарь от чьего-то очага, сладковатая дрянь от аптечной лавки через дорогу, и под всем этим – тяжёлая душная вонь из навозного переулка, от которой в горле сразу становилось кисло. Всё знакомое, всё на своём месте, и каждый оттенок запаха был мне прекрасно знаком.

А потом сквозь этот привычный букет пробился ещё один запах.

Это был запах остывшего костра. Чистый, древесный, без примесей, такой, каким пахнет кострище на следующее утро, когда угли уже остыли. У этого запаха не было источника. Ни одна лавка вокруг его издавать не могла, ни один очаг в округе – тоже, а навозный переулок пах вообще принципиально по-другому. Запах просто висел в воздухе, ровный, плотный, без единого движения, будто где-то рядом горел невидимый костёр, и дым от него доходил до меня ровно в той концентрации, в какой хотел быть замеченным.

Я медленно поднял голову и напротив, у лотка с сушёной рыбой, стояла она.

Та же девушка, что и в горне. С огненными узорами по щеке и шее, только сейчас узоры не горели, а тускло светились, будто угли под тонким слоем пепла. На ней была мантия с высоким воротом. Тёмные глаза смотрели на меня через узкую улицу спокойно и без всякого удивления, будто эта встреча была у нас назначена давно и она просто пришла вовремя.

Её губы медленно шевельнулись, произнося одно короткое: «Морн».

Мимо прошёл водовоз с бочкой. Скрипнуло колесо, плеснула вода, тень от бочки на мгновение пересекла лоток, и когда тень ушла, на том месте, где только что стояла она, осталась обычная толстая баба в платке, лениво перекладывающая рыбу на лотке.

Никакого костра она не жгла. Костров вокруг вообще не было. А её лоток пах исключительно рыбой, и ничем больше.

«Себастьян.»

«Да, господин Морн.»

«Здесь почему-то сильно пахнет гарью… Ты тоже это чувствуешь?»

Кот остановился и несколько секунд стоял совершенно неподвижно, только уши у него шевелились, поворачиваясь то вперёд, то в сторону. Потом он поднял морду, повёл носом сначала влево, потом вправо, вверх, снова вправо, и короткими, резкими движениями обследовал воздух вокруг себя. Шерсть на его загривке приподнялась.

«Нет, господин Морн. Ничем подобным здесь не пахнет.»

Он в один прыжок вскочил на деревянный ящик у стены лавки, сел там так, чтобы его морда оказалась почти на уровне моего лица, и пристально на меня уставился.

«Подойдите ко мне ближе, пожалуйста. Я хочу кое-что проверить.»

Я шагнул к ящику. Себастьян вытянул шею, мягко ткнулся лбом мне в щёку и несколько секунд просидел так, не убирая морды, словно прислушивался не ушами, а чем-то иным. Когда он отстранился, золотые глаза сощурились.

«Господин Морн, у вас сильный жар. Вы горите, и горите серьёзно. Я не знаю, чуете ли вы сами что-нибудь ещё, кроме этой вашей гари, но лоб у вас такой, что на нём можно лепёшки печь. Сколько до лавки?»

«Минут десять.»

«Значит, семь, если поднажмёте. И очень вас прошу, господин Морн, поторопитесь. С вами что-то происходит и мне это совершенно не нравится.»

Я оттолкнулся от стены и пошёл.

Третью мысль про Академию я додумал уже на автомате, не отдавая себе отчёта, как именно её додумываю. А мыслью этой была идея ещё с первого курса обучать ребят работать в связках.

То есть делать ставку не на личную силу одного мага, как это делалось всегда и везде, а обучение двоих или троих работать вместе, как единый организм, с заранее распределёнными ролями. Один встречает удар и держит оборону, второй в это время готовит ответ, третий, если он есть, прикрывает фланг или отводит внимание противника на себя. Каждый из них по отдельности слабее врага. А вместе – сильнее, потому что-то, что не успевает один, делает за него другой, а то, на что у одного не хватает ядра, двое разом тянут с двух сторон.

Двое слабых магов, отрабатывавших связку хотя бы полгода, уверенно справились бы с одним магом средней руки. Я это точно знал, потому что тот же самый принцип работал в моей прошлой жизни на любой площадке, где людей учили драться. Один крепкий одиночка против двоих, которые знали друг друга и умели работать в паре, проигрывал почти всегда. Не потому, что был хуже как боец, а потому, что пока он встречал удар одного, второй уже был у него за спиной.

Этому в Академии не учили и, насколько я понимал, учить не собирались. Программа была выстроена под личный рост. Личный ранг, личная техника, личный результат на экзамене. Учились там и аристократы, и дети купцов, и ссыльные, и бастарды из обедневших родов – но на всех работал один и тот же подход: каждый сам по себе и каждый за себя.

Командной работе местные ребята начинали обучаться уже после Академии, когда выпускник, нацепив новенький значок мага, приходил в ватагу, и опытные ходоки принимались учить его настоящему делу. Учили на ходу, в Мёртвых землях, под крики старшего и под вой тварей. Кто быстро схватывал, тот через пару вылазок начинал приносить пользу. Кто не схватывал или не успевал схватить, тот навсегда оставался в Мёртвых землях.

И вся эта система казалась мне настолько дикой, что я даже не сразу находил слова, чтобы её описать. Империя тратила годы и деньги на то, чтобы вырастить мага, выдать ему значок и отправить в ватагу, где его с высокой вероятностью прикончат в первые несколько сезонов.

При том что стоило бы всего лишь обучить его работать в паре ещё в стенах Академии, и выживаемость выросла бы в разы. А вместо этого в каждую ватагу брали по одному молодому магу, который в лучшем случае успевал ударить раз, прежде чем его…

Мысль оборвалась сама собой, потому что шаги резко потяжелели, плечи налились так, будто к каждому привязали по ведру с водой, и додумывать что бы то ни было про Академию стало вдруг совершенно невозможно.

Последнее, что я отчётливо помнил, был поворот с главной улицы в переулок, где стояла лавка Надежды. Поворот я узнал по вывеске с жестяным жабником, которую сам же и купил месяц назад у какого-то пьяного жестянщика за четыре серебряных. Жабник на вывеске ухмылялся мне, как ухмылялся и всегда, только сейчас в его жестяной роже мне почему-то почудилось что-то понимающее, будто он уже знал, чем всё закончится, и молча ждал, когда я до этого конца доберусь.

Дальше было несколько шагов, которых я так и не вспомнил потом, как ни пытался. Я просто знал, что они были, потому что между поворотом и дверью лавки какое-то расстояние мне всё-таки пришлось пройти. Но в памяти этот отрезок остался белым пятном, и единственное, что я вынес из него, было ощущение, что улица подо мной слегка проседает при каждом шаге.

Потом была дверь.

Я навалился на неё плечом, колокольчик над притолокой жалобно звякнул, и в нос мне ударил знакомый запах трав. Надежда стояла за прилавком, в рубашке Марека, которая была на три размера велика ей, сползала с одного плеча и рукава которой были закатаны до локтей. В руках у неё был какой-то корешок и нож. Она повернула голову на звук колокольчика и посмотрела на меня.

Лицо её менялось медленно, и я успел поймать все стадии этого изменения. Сначала оно было деловое, рабочее, с готовым «а, Артём, проходи», застывшим в уголках глаз. Потом внимание в нём сменилось на собранное, настороженное, будто она только-только поняла, что со мной что-то не так. И только потом, на третьем шаге, на её лице появился настоящий испуг.

Нож в её руках беззвучно опустился на прилавок, корешок откатился куда-то в сторону, и Надежда двинулась ко мне быстрее, чем я успел прикинуть, дотяну ли я вообще до ближайшего стула.

Не дотянул. Ноги подогнулись где-то в трёх шагах от прилавка, пол медленно пошёл мне навстречу, и последнее, что я подумал, глядя на чистые половицы, надраенные с какой-то фанатичной белизной, было простое и глубоко бытовое: жалко, Надя так старательно их отмывала, а сейчас я приложусь к ним всей тушей.

А потом сознание резко погасло…

* * *

Очнулся я ночью и почему-то в другом месте.

Сначала до меня дошло, что я вишу в воздухе. Висел я высоко, почти под высоким потолком, с тонкой лепниной по углам в виде каких-то растительных завитушек. Потолка этого я в жизни не видел, и одновременно откуда-то его знал, как знают во сне вещи, для которых нет объяснения. Знание пришло ко мне не из моей памяти, а словно из памяти другого человека, который смотрел на этот потолок тысячу раз.

Потом я посмотрел вниз.

Комната была детская, это было видно по мелочам. Деревянная лошадка в углу с облезшим лаком. Стопка книг на низком столике у стены, корешки выцветшие, сложены неаккуратно, будто их то и дело перечитывали и возвращали как попало. Над кроватью – полочка с какой-то мелочью: резные фигурки, камушки, птичье перо в стеклянной баночке.

В углу комнаты курилась жаровня с каким-то очистительным сбором. Запах трав, сладковатый и можжевеловый, смешивался с запахом больного пота и ещё с одним запахом, который я не сразу узнал. Чистым, древесным, как от остывшего кострища, в котором угли ещё помнят, что были огнём.

А посреди всего этого, на широкой кровати с тёмной резной спинкой, лежал мальчик.

На вид ему было лет двенадцать. Худой, с тонкими запястьями и с ключицами, выпиравшими из-под влажного ворота рубахи. Грудная клетка ходила часто-часто и мелко, как у птицы, которую зажали в кулаке. Лицо блестело от пота, волосы слиплись на лбу, и кожа была того особенного нехорошего красного оттенка, который бывает у людей, горящих в жару уже не первые сутки.

Простыни под ним сбились, а одеяло свалилось на пол.

И вот что было странно: тела у меня здесь не было. Я это понимал совершенно отчётливо: ни рук, ни ног, ни груди, ни сердца, которое могло бы стучать. Просто призрак, висящий под потолком и ничего более.

Но когда мальчик внизу делал сухой судорожный вдох, что-то во мне вздрагивало в ответ. Когда его тонкое запястье слабо шевелилось на простыне, у меня сжимались пальцы, которых у меня сейчас не было. Я чувствовал его боль, его жар, его слабость, как чувствуешь жар от костра, стоя в десяти шагах: огонь горит не в тебе, но кожа всё равно краснеет.

Да и лицо у мальчика было какое-то знакомое.

Я всматривался в него сверху и не мог отделаться от ощущения, что знаю его. Не по памяти, не по фотографиям, которых в этом мире отродясь не водилось, а как-то глубже. Скулы, линия подбородка, разлёт бровей – всё это я видел каждый день, когда приходилось бриться перед мутным медным зеркалом в лавке Надежды. Только сейчас те же самые черты были моложе, чище, без складок у рта и без хмурой тяжести во взгляде.

Мальчик повернул голову на подушке. Повернул слабо, в сторону окна, за которым было синее-синее небо, такое, какое бывает в начале зимы, когда воздух вымораживается до стеклянной прозрачности. По карнизу прошла ворона, повернула голову к стеклу, покосилась на мальчика жёлтым глазом и улетела. У мальчика дёрнулась какая-то мышца на виске. Кажется, он попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло.

– Мам… – прошептал он сухим, ломающимся шёпотом. – Мама…

Никто не пришёл.

Мальчик закрыл глаза, а в следующее мгновение по его щеке медленно сползла слеза. Было видно, что это не из жалости к себе, а просто тело сдалось и перестало сдерживаться. У него не осталось сил даже на то, чтобы не плакать. И пока эта слеза ползла от уголка глаза к виску, у меня наверху свело горло так, будто это я сам не мог её удерживать.

А потом стена напротив кровати начала меняться.

Сначала я даже не понял, что именно вижу. Обычные голубые обои в мелкий рубчик на мгновение потеряли резкость, как будто кто-то провёл мокрой ладонью по акварельному рисунку. Потом голубое потекло, смешалось, и на его месте проступила тёмная, густая рябь, фиолетовая по краям и совершенно чёрная в центре. Рябь загустела, уплотнилась и замерла, превратившись в провал, который висел на месте стены так же спокойно и уверенно, как будто имел на это полное право. Из него не тянуло ни теплом, ни холодом. Он вообще ничем не пах. Он просто был.

И из этого провала вышла фигура.

Тёмная бесформенная мантия до пола, скрывающая и плечи, и руки, и всё, что могло бы подсказать, кто перед тобой. Капюшон надвинут так низко, что вместо лица была только чернота. Движение ровное, размеренное, без единой лишней секунды, как у того, кто точно знает, куда идёт и зачем. На груди, под тканью мантии, угадывался плоский предмет на перевязи. Руки в перчатках.

Я сразу его узнал. Тот самый силуэт, та самая мантия, та самая манера двигаться, будто весь мир вокруг существует только с разрешения этого человека. Мы уже виделись. Мы уже разговаривали. Но вот чего я точно не ожидал, так это увидеть его здесь, в детской комнате юного Артема.

И я понятия не имел, кто именно прячется под капюшоном мантии.

Мальчик внизу, судя по всему, был уже в бреду, потому что на появление гостя из стены он отреагировал не криком и не попыткой отползти, а тем, что его измученное тело вдруг чуть расслабилось. Через нашу связь прокатилась тёплая, густая волна, похожая на облегчение. То ли мальчик в бреду принял фигуру за кого-то своего, то ли действительно знал, кто пришёл. Понять это сверху я не мог.

Фигура беззвучно подошла к кровати и осторожно села на край, стараясь не качнуть матрас. Рука в перчатке легла мальчику на лоб, и по его телу прошла волна расслабления: плечи, которые, казалось, давно забыли, что можно не сжиматься, наконец опустились. У меня наверху от этого прикосновения тоже прокатилось тихое, успокаивающее эхо, будто кто-то и мне положил ладонь на лоб.

– Ещё слишком рано… – произнесла фигура искажённым голосом. – Тебе пока нельзя его пробуждать. Ты не готов.

Мальчик попытался что-то ответить, но не смог и вместо этого издал жалкий сухой хрип.

– Молчи, – произнёс незваный гость.

После чего его рука ушла со лба, скользнула под мантию и вытащила оттуда то, что я зацепил взглядом при её появлении – плоский предмет, висевший на перевязи.

Это был амулет. Тёмный металл, не серебро и не сталь, а что-то глубже, с матовой поверхностью, как у старого свинца, только тяжелее на вид. Форма – неправильная капля, как будто расплавленный металл вытянули за вершину и дали застыть. В центре – камень. Тусклый, бурый, без блеска, похожий на ссохшуюся кровь.

Тень держал этот амулет за короткую рукоять, обшитую потёртой чёрной кожей. Рукоять была длиной в половину детской ладони.

– Прости, – произнёс голос из-под капюшона. – Будет очень больно…

Рука в перчатке медленно приложила амулет к груди мальчика, точно над солнечным сплетением, и в первое мгновение ничего не произошло. Тусклый бурый камень в центре капли просто лежал на влажной ткани рубахи.

А потом камень ожил.

Сначала он налился багровым светом, будто в самом его центре кто-то развёл маленький костёр, и от этого свечения по телу мальчика прокатилась волна жара, такого густого и плотного, что мальчика выгнуло на кровати всего разом, от пяток до макушки.

Меня наверху обожгло вместе с ним. Тела у меня не было, а всё равно обожгло, и ощущение оказалось таким настоящим, что на секунду я чуть не зарычал от боли.

Следом за жаром пришёл холод. Такой же плотный, только в обратную сторону: от груди мальчика к пальцам рук, к ступням, к кончикам ушей, вымораживающий всё на своём пути, словно кто-то запустил в горячее тело ледяную реку и она понеслась по венам, выжигая за собой тепло.

А потом началась пульсация. Быстрая, частая, бьющая в собственном ритме, который не совпадал ни с сердцем мальчика, ни с моим. Ритм был древний и тяжёлый, и шёл он откуда-то из самой глубины магических каналов. Оттуда, где, судя по тому, что я успел увидеть утром через Себастьяна, у меня самого спал родовой огонь.

И тут мальчик закричал. По-настоящему, в полный голос, выгнулся дугой и запрокинул голову. Крик ударил в меня снизу через нашу связь, и я закричал вместе с ним. Беззвучно. Потому что кричать мне было нечем, а остановиться я уже не мог.

Затем я увидел его огонь.

Увидел не глазами, а тем внутренним зрением, которым я утром смотрел через Себастьяна на собственное ядро. У мальчика ядро было в том же месте, что и у меня, и канал от ядра шёл в ту же сторону – широкий, мощный, с такими стенками, что сразу становилось понятно: это древняя магистраль, пробитая поколениями, и пламя Морнов шло по ней сколько стоит род. Из этой магистрали сейчас рвалось пламя. Не сочилось, как у меня сегодня утром, а именно рвалось.

Амулет на груди давил.

Пламя упиралось в амулет, пыталось его оттолкнуть, обойти, смести и… не могло. Амулет был сильнее. Я увидел, как из камня в центре пошла тонкая сеть линий, и эта сеть начала оплетать пламя, сжимать его, прижимать ко дну канала. Пламя билось, изгибалось дугой в разные стороны, и с каждой секундой становилось меньше.

Оно постепенно сжималось до размера кулака. Потом до размера куриного яйца. Потом до яркой точки где-то на самом дне канала, у самого ядра. И вокруг этой точки камень амулета выдавил тонкий золотистый контур – круг, с внутренней стороны покрытый мелкими знаками, которые я не успел рассмотреть.

Мальчик перестал кричать.

Он уже и не дышал почти. Выгнутая спина медленно опустилась на простыни, голова запрокинулась и глаза закатились. Я сверху видел, как жар отступает от его лица – не сразу, слоями, от щёк к вискам, от висков к шее. Через несколько секунд кожа стала просто горячей. Ещё через несколько – просто тёплой.

Артём затих. Глаза закатились, голова откинулась на подушку, и дыхание выровнялось, став тихим и ровным, как у человека, который наконец-то провалился в глубокий сон. Тело перестало гореть.

Тень убрал амулет одним коротким, привычным движением, спрятал его обратно под мантию и на несколько секунд замер над мальчиком, положив ладонь ему на щеку.

Потом наклонился к лицу мальчика, осторожно поправил ему мокрую прядь на лбу и тихо произнёс одно единственное слово:

– Прости…

Затем он выпрямился, повернулся к стене и поднял руку. Стена пошла тёмно-фиолетовой рябью и там начал открываться портал.

И в этот момент в коридоре загрохотали шаги.

Тяжёлые, быстрые, с лязгом металла о камень, и дверь в комнату влетела внутрь с такой силой, что ударилась о стену и отскочила обратно. На пороге стоял Родион. Волосы растрёпаны, торчат клоками, парадный боевой доспех застёгнут поверх ночной рубашки, левая застёжка на нагруднике болтается незакрытой. Глаза широко раскрытые, светлые, и в них не было привычного холодного расчёта.

В них была ярость.

Родион увидел Тень, увидел провал в стене и вскинул руку, из которой в следующее мгновение ударило ослепительно белое пламя.

Но Тени там уже не было.

Фигура скользнула в провал за долю секунды до того, как пламя достигло стены, и портал схлопнулся за ней, проглотив остатки фиолетовой ряби. Огонь врезался в голые голубые обои, прожёг их насквозь и ушёл в кирпичную кладку, оставив на стене чёрное оплавленное пятно размером с человеческий рост.

В комнате пахло горелой штукатуркой и палёной бумагой.

Родион стоял посреди комнаты с вытянутой рукой, на пальцах которой ещё догорали остатки белого пламени, и дышал тяжело, с хрипом, как человек, который только что пробежал через весь дом и на бегу швырнул заклинание, на которое в нормальной обстановке потратил бы втрое больше времени.

Потом пламя на пальцах погасло, и отец посмотрел на стену с оплавленным пятном, на кровать, на мальчика, и ярость на его лице сменилась чем-то совсем другим, мягким и беззащитным, чего я у Родиона Морна раньше не видел ни разу. Он пересёк комнату в три шага, рухнул на колени прямо на ковёр, и протянул руки к лицу мальчика.

– Артём, – сказал он. – Сынок…

Голос у него был хриплый и чужой, совсем непохожий на тот ровный, холодный, выверенный тон, которым отец разговаривал со мной на церемонии Пробуждения и при отправке в Серые Холмы. Сейчас этот голос звучал совершенно иначе.

Он положил мальчику ладонь на лоб и замер.

– Живой, – прошептал он. – Господи, живой.

И по его лицу медленно поползла слеза, одна, от уголка глаза к виску. Родион её не заметил, потому что смотрел на сына и больше в эту секунду для него ничего не существовало.

Я смотрел на него сверху и не узнавал этого человека, ведь он не имел ничего общего с тем хладнокровным ублюдком, который заказал убийство собственного сына.

Что же с тобой произошло, Родион Морн…