Текст книги "Восхождение Морна. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5
Алая нить

Изнутри шёл жар.

Обжигающая волна поднялась от ладони к запястью, прокатилась вверх по предплечью, и золотистые линии Оценки на коже налились таким ярким алым светом, что я на секунду подумал, что всё это мне мерещится от усталости.

Конечно, мать его, мерещится! Сейчас проморгаюсь, тряхну головой, и окажется, что это просто блик на мокрой коже, или отсвет рассвета на золотистых линиях печати, или ещё какая-нибудь чепуха, у которой есть нормальное объяснение.

Но нет, на кончиках пальцев по-прежнему подрагивали язычки пламени, похожие на огонёк паршивой зажигалки, которую трясут над мокрой сигаретой. Жалкие, еле живые, они мерцали и вели себя так, будто понятия не имели, что тут делают и кто их вообще позвал.

Я, к слову, тоже понятия не имел, что вообще происходит. Зато прекрасно понимал другое: огонь усиливался. Язычки пламени, секунду назад еле заметные, загустели, потяжелели, и от пальцев потянуло таким жаром, что кожу на тыльной стороне ладони стянуло, как от ожога.

Это уже был не огонёк зажигалки… это было пламя, которого у оценщика ранга Е просто физически быть не могло, и которое горело в пятидесяти шагах от двоих стражников, каждый из которых мог в любую секунду повернуть голову и увидеть то, чему объяснения у меня пока не было.

«Себастьян.»

Кот мягко шагнул вперёд и сел в трёх шагах от меня, мордой к воротам. Так что если кто-то из стражников сейчас глянет в нашу сторону, первое, что он увидит – знакомого всей Сечи фамильяра, который сидит и вылизывает лапу с видом существа, которому принадлежит весь этот двор и все, кто в нём находится.

А уже потом, может быть, заметит его хозяина с полыхающей рукой.

«Вижу. Стойте на месте и даже думать забудьте гасить это усилием воли, вы только хуже сделаете…»

Легко ему говорить. Пламя на пальцах уже перестало притворяться огоньком зажигалки и полыхало в полную силу, обволакивая ладонь целиком. С кончиков пальцев срывались мелкие сгустки, которые падали на брусчатку и гасли с тихим шипением, оставляя после себя тёмные оплавленные пятна. Один угодил в деревянную бочку у стены, и по сухим доскам тут же побежала тонкая рыжая полоса, с весёлым потрескиванием, как будто дерево давно скучало по хорошему огню.

И вот что было по-настоящему странно: я ничего не чувствовал. Рука полыхала, огонь плясал на коже, пламя облизывало пальцы от костяшек до запястья, бочка у стены уже горела в полный рост, а кожа под огнём оставалась прохладной, как будто всё это происходило с кем-то другим, а я просто стоял рядом и смотрел.

Камень стены за спиной шипел и потрескивал от жара, воздух вокруг руки дрожал и плыл, но мне хоть бы что. Огонь жёг всё, до чего дотягивался, кроме меня самого, будто считал хозяина своим и причинять ему вред ему было просто незачем.

Мне бы радоваться, что хотя бы кожа цела, но радоваться мешало то, что бочка у стены полыхала уже вовсю и от неё тянуло дымом на весь двор. Стражник у ворот, тот самый, который за последний час освоил искусство дремать с открытыми глазами, учуял запах горелого дерева раньше, чем увидел огонь. Повернул голову, принюхался, и на сонной физиономии медленно проступило выражение человека, который понимает, что его спокойная смена только что закончилась.

Времени оставалось ровно столько, сколько мужику понадобится, чтобы встать и дойти до нас через двор. То есть секунд тридцать, а то и меньше.

Я попробовал пережать канал. Просто сжать изнутри и задавить поток, как пережимаешь шланг. Грубо, всей хваткой, лишь бы только заткнуть. Но ядро отозвалось тупой болью в солнечном сплетении, пальцы дёрнулись, и пламя, вместо того чтобы послушаться, взбесилось окончательно.

Столб огня вырос до локтя, алые нити поползли по предплечью, добрались до закатанного рукава, и ткань вспыхнула моментально, будто была пропитана маслом. Рукав сгорел за пару секунд, осыпался серыми хлопьями на брусчатку, а кожа под ним осталась такой же прохладной, как и до всего этого безобразия.

Интересно, а как вообще огневики решают вопрос с одеждой? Закладывают отдельную статью расходов? Или у них есть специальные портные, которые шьют из какой-нибудь негорючей дряни и берут за это столько, что проще ходить голым? Потому что если каждое применение магии будет сжирать по рубашке, то никаких денег на гардероб не хватит. Даже моих.

Очередной сгусток сорвался с ладони и шлёпнулся на брусчатку, расплескавшись огненной кляксой, от которой по щелям между камнями побежали тонкие ручейки пламени. Ладно, вопросы моды пока отложим в сторону. Для начала хорошо бы дожить до момента, когда они станут актуальны.

«Господин Морн, вы пережимаете всё ядро целиком. Оценку вместе с огнём. Это как если бы вы наступили на все шланги разом и удивлялись, почему вода хлещет из того единственного, который вы не придавили.»

«И что с этим делать⁈»

«Тоньше работайте! Я чувствую, откуда идёт поток. Он бьёт из канала слева от основного, буквально в пальце от него. А вы сейчас пережимаете всё разом, и Оценку, и огонь, и всё остальное, что там у вас есть. Поэтому и не работает. Вам нужен один конкретный участок, источник утечки, только он, всё остальное отпустите.»

Юморист, блин… Говорит «тоньше», когда у меня рука горит до локтя, рукав догорает, а через двор к нам шагает стражник, которому через тридцать шагов предстоит увидеть то, о чём он к обеду расскажет всем сослуживцам.

Те расскажут знакомым из Нижнего города, те передадут в Верхний, и к вечеру каждый второй в Сечи будет чесать затылок и задаваться вопросом, откуда у молодого Морна с его жалким даром Оценки вдруг взялась такая огненная мощь.

Ведь одно дело мелкие сгустки пламени, которые я и раньше мог точечно швырнуть. Их любой маг с минимальным резервом способен слепить на коленке. И совсем другое – когда из руки рекой льётся настоящий адский огонь. Такое народ запоминает.

А кто-нибудь посообразительнее вспомнит, что Морны – старый огненный род, сложит два и два, и мой главный козырь, о котором пока не знает ни одна живая душа, перестанет быть козырем ещё до того, как я научусь им пользоваться.

Я всё это прекрасно понимал. Как и то, что Себастьян прав и пережимать нужно тоньше.

Проблема была в том, что тоньше я не умел. Всё, на что меня хватало – это давить на канал целиком, со всей дури, как рукой зажимаешь кровоточащую рану, когда под рукой нет бинта. А кот требовал работать пинцетом, причём таким, которого я в руках никогда не держал, и работать им предстояло в темноте, на ощупь, с горящей до локтя конечностью и стражником в двадцати шагах за спиной.

«Левее. Ещё левее. Да-да, вот здесь!»

И я нащупал. Помогло какое-то новое ощущение на стыке Оценки и кошачьего восприятия, которому, вероятно, даже названия пока не придумали. Через него я почувствовал тонкий горячий ручеёк, бьющий из щели в стенке канала, похожий на струю пара из трещины в трубе. Я мысленными сжал его пальцами и стиснул, как смог.

Боль ударила изнутри наружу, будто раскалённую спицу протянули от ядра до кончиков пальцев. Следом по позвоночнику прокатилась волна такого густого жара, что перед глазами поплыли чёрные пятна, и пришлось вцепиться в стену свободной рукой, чтобы не сложиться на брусчатку на глазах у стражника, который был уже шагах в пятнадцати и заметно прибавлял шаг.

Зато пламя на руке дрогнуло, мигнуло пару раз, как лампа перед тем как перегореть, и медленно погасло.

Я стоял, привалившись к стене обеими руками, и дышал через стиснутые зубы, пережидая, пока мир вокруг перестанет мягко покачиваться. В солнечном сплетении пульсировала глухая тягучая боль, похожая на ту, что бывает после хорошего удара под дых, когда вроде бы всё на месте, а вдохнуть полной грудью получается только через раз.

Правая рука выглядела, мягко говоря, интересно: рукав сгорел до плеча, на коже ни ожога, ни покраснения, зато алая ветка рядом с бледно-золотистым узором Оценки стала заметнее и чётче, будто кто-то обвёл её свежей краской. Бочка у стены догорала сама по себе, тихо и деловито потрескивая, и от неё тянулся такой густой дымок, что не заметить его мог только слепой.

Стражник слепым не был. Он остановился в пяти шагах, окинул взглядом бочку, дымок, меня с голой рукой и обгоревшим рукавом, кота, который сидел с невозмутимой мордой посреди всего этого безобразия, и спросил с усталым раздражением человека, которому до конца смены оставалось совсем чуть-чуть и которому очень не хотелось заполнять никаких рапортов:

– Ну и откуда пожар?

Дар сработал на автомате, привычно считав мужика за долю секунды: подозрительность на четырнадцати, усталость на семидесяти одном. Ему было настолько плевать на всё, что не являлось его кроватью, что я мог бы стоять перед ним целиком охваченный пламенем, и он бы, наверное, просто попросил отойти от деревянных построек.

– Это мой фамильяр чихнул, – невозмутимо сказал я.

Себастьян медленно повернул голову, посмотрел на меня, а через связь полыхнуло таким возмущением, что я на секунду напрягся, не загорится ли у меня и вторая рука тоже.

Но кот был профессионалом. Так что спустя несколько мгновений справедливого негодования, золотые глаза прищурились, а по связи пришло короткое: «Ну лаааадно, господин Морн… но это в первый и последний раз».

А дальше Себастьян повернулся к стражнику, сморщил нос, потряс головой и чихнул. По-настоящему, с огоньком, выпустив из пасти аккуратный клубок пламени, который разлетелся весёлыми искрами по брусчатке. А потом повернулся к стражнику и выдал такое виноватое жалобное «мяу», настолько нелепое для боевого фамильяра высшей категории, что мне пришлось прикусить язык, чтобы не заржать.

Стражник отшатнулся от искр, потом перевёл взгляд с кота на догорающую бочку, обратно на кота, и на его лице медленно проступило облегчение человека, который получил объяснение. Пускай дурацкое, зато понятное, и, самое главное, ни к чему не обязывающее.

– А… Ну… – он почесал затылок. – Вы бы это… затушили, что ли. И кота своего попоите водой, может. А то тут и так после ночи одни головешки.

Больше вопросов у него не нашлось, поэтому он развернулся и потопал обратно к воротам с таким видом, будто уже жалел, что ушёл со своего места. Я смотрел ему в спину и готов был поспорить на что угодно, что к тому моменту, как стражник доковыляет до своего поста, весь этот эпизод с чихающим котом и горящей бочкой сотрётся из его памяти.

Когда он отошёл достаточно далеко, я позволил себе выдохнуть. Себастьян сидел рядом и невозмутимо вылизывал лапу, всем своим видом демонстрируя, что ничего особенного не произошло и вообще он тут просто мимо проходил.

Но молчание продержалось секунд десять, после чего в голове раздался голос фамильяра:

«Господин Морн. Должен признать, что ваша способность придумывать легенды на ходу впечатляет. Почти так же сильно, как и ваша способность ставить окружающих в идиотское положение. Я только что чихнул огнём и мяукнул на публике, господин Морн. Мяукнул! Как какой-нибудь дворовый котёнок, который наелся перцу и не знает, что с этим делать. А я ведь уже взрослый кот, трижды отмеченный Империей за боевые заслуги, которые этот стражник не способен даже вообразить!»

«Себастьян, благодаря тебе мой секрет остался секретом. И я это ценю.»

«Это ровным счётом ничего не меняет. Тройная порция молока, господин Морн. С мёдом, со сливочным маслом, и с моими глубочайшими соболезнованиями вашему чувству такта, которое, судя по всему, скончалось при рождении и с тех пор ни разу не подавало признаков жизни.»

Я сполз по стене и сел на землю, потому что ноги решили, что на сегодня с них хватит, и спорить с ними не было ни сил, ни аргументов. Ядро в солнечном сплетении ныло, как перетянутая мышца после дурной тренировки, когда знаешь, что сам виноват, и от этого только обиднее.

Потому что я и правда сам виноват. На сто процентов, без вариантов. Тренер, который тридцать лет вдалбливал ученикам «не лезь на максимум без разминки», взял и полез на максимум без разминки. Потянулся к огненному каналу на пустом ядре, после бессонной ночи, на голом любопытстве – и получил ровно то, что заслужил. Если бы кто-то из моих подопечных выкинул такое, я бы его так нахлобучил, что парень неделю ходил бы красный до ушей.

А вот сам… Ладно. Умная мысль номер один: не трогать огненный канал, пока ядро не восстановится хотя бы наполовину. Умная мысль номер два: научиться пережимать утечку быстрее и чище, потому что в следующий раз стражник может оказаться потрезвее и полюбопытнее. Умная мысль номер три…

Где-то за стеной загрохотало ведро, и вслед ему полетел такой сочный мужской рёв, что даже петух, оравший с рассвета, притих и, видимо, решил не соревноваться с настоящим профессионалом.

Да уж… пожалуй, умная мысль номер три подождёт. Все умные мысли подождут. Сейчас мне нужно было убедиться, что утечка плотно заткнулась, а не просто притихла, дожидаясь момента, когда я расслаблюсь и отпущу хватку.

Я прижал пальцы левой руки к запястью правой, туда, где алая нить вилась рядом с золотистым узором, и прислушался. Чувствовалась тонкая пульсация, похожая на сердцебиение. Только чужое, незнакомое, с другим ритмом.

Жар за пережатым каналом никуда не делся, он просто отступил, притих и затаился за стенкой, которая ещё час назад была цельной, а теперь больше напоминала глинобитную стену с трещиной, кое-как заткнутой тряпкой.

Ладно, пока вроде держит… Неплохо, для начала.

Себастьян уселся рядом, подобрав лапы и обернув хвост вокруг передних.

«Господин Морн, когда ваш огненный канал дёрнулся, меня обдало таким жаром, что на секунду я решил, будто рядом активировал ядро архимаг. А ведь я за свою жизнь стоял рядом с четырьмя огневиками ранга В и выше. И ни один из них в момент пробуждения не давал такого чистого жара. А у вас, напомню, ядро размером с куриное яйцо…»

«Так что я в очередной раз убеждаюсь в том, что наши с вами пути пересеклись не просто так.»

«Это ты про судьбу, Себастьян?»

«Это я про то, что у вас в груди спит что-то, с чем я ни разу не сталкивался. Ни у одного хозяина, ни у одного огневика, которых я видел в деле. И мне бы очень хотелось, чтобы оно в следующий раз проснулось по вашей команде, а не само по себе. Потому что если это повторится в неподходящий момент, одним чихом мы уже не отделаемся.»

Я хмыкнул, и ядро тут же отозвалось нытьём, будто ему и мои смешки были не по вкусу.

Минуту я просто сидел и дышал. Где-то далеко, в Нижнем городе, забрякал знакомый колокольчик. Старик Фомич, разносчик горячих пирогов, каждое утро выкатывал свою тележку на мостовую ровно в одно и то же время, и по дребезжащему звуку кривого колёсика, подпрыгивающего на стыках камней, можно было представить, как тележка вихляет из стороны в сторону, а Фомич ругается себе под нос и прикидывает, чей прилавок он зацепит первым.

Нормальная жизнь. Мне бы их заботы.

Когда дыхание выровнялось и чёрные пятна перед глазами окончательно рассосались, я посмотрел на свою правую руку. Рукав сгорел до плеча, кожа чистая, ни единого ожога, а рядом с бледно-золотистым узором Оценки на ладони тянулась тонкая алая нить, которой ещё вчера не существовало.

Огонь Морнов проснулся. Тот самый родовой дар, отсутствие которого на церемонии Пробуждения стало приговором, из-за которого отец вычеркнул меня из наследников и сослал на край Империи. Тот самый огонь, ради которого великие дома столетиями подбирают браки, выращивают родословные и который от меня не ждал уже никто.

А он взял и проснулся, сволочь капризная. В ссылке, в полуразрушенном дворе на границе с Мёртвыми землями, без ритуалов, без наставников и без отцовского благословения.

Я устало ухмыльнулся…

Даже представить себе не могу, какое лицо будет у Родиона Морна, когда он об этом узнает.

Глава 6
Запечатанное пламя

Со двора я вышел, намотав обгоревший обрывок рукава на правую ладонь так, чтобы алая нить рядом с узором Оценки никому не бросалась в глаза. Вышло криво и неаккуратно, будто я только что подрался с какой-нибудь кошачьей компанией в подворотне и наскоро перевязал руку. Но в целом сойдёт. Для утренней Сечи, в которой половина встречных выглядит хуже, чем я, – такие детали гардероба не являлись чем-то необычным.

Ощущения в солнечном сплетении были откровенно странными. Ядро было на месте, и с ним было всё в порядке. Я это чувствовал. Но за ним, там, куда я утром полез и откуда с трудом вышел, теперь что-то неприятно шевелилось. Ровно так, размеренно, как тлеющий уголь под слоем пепла, который вроде бы потушен, но стоит дунуть – и снова разгорится.

Себастьян трусил у левой ноги и молчал. Через связь от него шло ровное сосредоточенное внимание, практически без комментариев. Кот явно чувствовал, что хозяин не совсем в порядке, и от этого его, кажется, самого слегка потряхивало.

«Себастьян, ты там живой?»

«Живой, господин Морн. И внимательно слежу за вашим каналом. Он у вас сейчас как старая бочка, перетянутая свежим обручем. Обруч хороший, а доски внизу подгнившие. Если вас не затруднит, постарайтесь на ближайшие пару часов обойтись без сильных эмоций и физических нагрузок.»

«Постараюсь.»

Кот чуть сбавил шаг, поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх долгим, внимательным взглядом – так смотрит жена на мужика, который в третий раз за месяц клянётся, что завтра с утра точно бросит пить, и при этом одной рукой уже тянется к рюмке.

После чего фамильяр отвернулся и пошёл дальше, всем своим видом давая понять, что слова мои он услышал, принял к сведению и уже прикидывает, как помягче эти слова прокомментировать, чтобы не обидеть своего хозяина.

«И почему мне в это… так слабо верится, господин Морн.»

Ворота в Нижний город я прошёл без приключений. Двое стражников на посту посмотрели на меня мельком, зацепились взглядом за сгоревший рукав, потом за размотанную ладонь.

Старший из них, сутулый дядька с обвисшими щеками и красными глазами, пришедшими от двенадцатичасовой смены и плохого вина, махнул рукой и отвернулся. Вся его жизнь сейчас сводилась к ожиданию, когда его наконец отпустят домой, и до меня ему было ровно столько же дела, сколько до мухи, пролетевшей мимо.

А вот второй, молодой, с едва пробившимися усами и настороженным взглядом, явно был в карауле недавно и на всё смотрел с таким пристальным вниманием, будто ему лично поручили ловить шпионов.

Дар сам собой скользнул по обоим. На молодом задержался чуть дольше, считывая готовность доложить о странном ученике Академии с обожжённой рукой кому угодно, кто первым спросит. Пропускная способность, ранги, ошибки в тренировках – всё это выскочило передо мной строчками, и я только поморщился, потому что прекрасно знал, что за бесплатной информацией сейчас прилетит счёт.

«Господин Морн, при всём моём к вам уважении, я искренне не понимаю, каким образом вы умудряетесь держать в голове одновременно и расчёты Игната, и тренировочные программы на каждого из ваших подопечных, и с десяток подобных вещей, но при этом простое и недвусмысленное пожелание воздержаться от расхода ядра пролетает мимо ваших ушей быстрее, чем я успеваю его озвучить. Вы сейчас просканировали двух случайных мужиков, которые вам и задаром не сдались, а мне теперь переживать, хватит ли у вас ресурса дойти до лавки или вы будете любезно отключаться по дороге, изящно подставляя физиономию под городскую брусчатку.»

«Прости, Себастьян… я на автомате.»

«На чём, простите?»

«На автомате. Это… ну, когда тело само делает что-то без участия головы. Привычка, рефлекс, называй как хочешь.»

«Любопытное слово. Запомню. Так вот, господин Морн, именно это меня в вас и беспокоит, знаете ли. Ваш, как вы изволили выразиться, автомат работает исправно, а вот голова, которая должна бы его иногда притормаживать, судя по всему, выходит на прогулку отдельно. Постарайтесь их в ближайшее время познакомить друг с другом, если вас не затруднит.»

Я покосился на кота. Откуда он вообще знает, что у меня в голове? Он что, мысли читать научился?

Фамильяр приостановился, тяжело вздохнул, как вздыхают люди, которым в сотый раз приходится объяснять очевидные вещи, и покачал головой.

«Нет, господин Морн, я не умею читать ваши мысли. Просто про все ваши, с позволения сказать, подвиги знает уже вся Сечь. Это, увы, давно не секрет.»

Точно читает, засранец усатый. Я ещё раз покосился на него с подозрением. Себастьян поднял на меня золотые глаза, покосился в ответ, и какое-то время мы шли молча, поглядывая друг на друга с видом двух шулеров, каждый из которых только что заметил у соседа в рукаве лишний туз.

Ладно, я действительно накосячил. Если хозяин через пять минут после лекции об аккуратном обращении с собственным ядром начинает это ядро напрягать по полной программе, хозяину не грех и получить по шее. Пусть даже словесно.

Чтобы не зацикливаться на неприятной теме, я заставил голову переключиться на что-нибудь полезное, благо недоделанных дел у меня накопилось столько, что их хватило бы на три жизни. Голова послушно перебрала несколько вариантов и остановилась на Академии, куда, вообще-то, надо бы заглянуть. Не сегодня, разумеется. Но вообще надо.

Я ведь там, вообще-то, числюсь, и даже немного учусь.

Студент первого курса, благородный Артём Морн, сосланный в Серые Холмы за то, что не получил серьёзного родового Дара. Студент, правда, из меня получился специфический. По-крайней мере, в общаге я не ночевал уже, дай бог памяти, недели три.

Сначала жил в комнате над лавкой Надежды, потом перебрался в выкупленное здание напротив, где тренировал Данилу и остальных ребят, которые показались мне перспективными. И если на первых порах меня это хоть немного тревожило (вдруг хватятся, вдруг староста начнёт возбухать, вдруг преподаватели будут возмущаться), то сейчас выяснилось, что хватиться меня в Академии некому.

И, если честно, невелика беда. Всё, чему там учат на первом курсе, я мог бы пересказать за один вечер, и ещё осталось бы время поспать. Если бы кто попросил, я бы и пересказал – благо список короткий.

Общие знания по миру. География. История, причём такая, в которой сплошные победы и ни одного поражения, как будто Империя за триста лет ни разу не получала по шее. Математика на уровне «посчитай, сколько горбуш в пяти мешках, если в одном семь».

А вот с чем дело тут обстоит действительно неплохо, так это с боевыми искусствами и владением оружием. Студентов гоняют серьёзно: меч, копьё, короткий клинок, лук, даже арбалет. Из преподавателей сплошь бывшие ходоки да гвардейцы, программа выстроена толково, и к концу первого курса любой, кто не прогуливает и работает головой, уверенно держит клинок и в учебном спарринге способен дать сдачи.

Одна беда – физической подготовкой с ними никто всерьёз не занимается. Утренняя зарядка, пробежка пару раз в неделю, и на этом все успокаиваются, считая задачу закрытой. В результате получается специфический боец: техничный, с поставленными руками и чистыми движениями, только вот дыхалки у него хватает ровно на пару минут, пока противник не возьмётся за него всерьёз.

Техника техникой, а в реальной драке от такого бойца толку как от фарфорового сервиза в кабацкой потасовке: смотреть приятно, а в деле развалится раньше, чем дойдёт до замаха.

Ну и магия, куда же без неё. С ней, впрочем, отдельная история.

Первокурсников гоняют по базе на том уровне, на котором у них физически не хватает ядра. Вот тебе формула, вот тебе поза, вот тебе концентрация – давай, создавай искру. Ребёнок со спящим почти ядром мучается час, выжимает из себя каплю, гаснет, получает от преподавателя насмешливое «слабо, следующий», идёт в угол и садится ждать, пока остальные помучаются. А потом все вместе идут в столовую есть перловку.

И каждый раз, когда я про это думаю, мне вспоминается один мой старый знакомый. Звали его Палыч, и в прошлой жизни он был моим старшим наставником, одним из тех, кого встречаешь в зале и надолго запоминаешь. Так вот Палыч терпеть не мог, когда в зал приводили ребёнка и с порога пихали ему в руки боксёрские перчатки.

«Прежде чем бить,» – говорил Палыч, – «научи его стоять. Прежде чем стоять – научи падать так, чтобы не сломал себе шею. Прежде чем падать – дай ему нормально подышать, а то у него диафрагма как у новорождённого котёнка, три раза ударишь и забирайте покойничка.»

Мы тогда первое время смеялись над этими словами. Да и сам Палыч к тому располагал: сухой, злой, похожий на старого цепного пса, который давно забыл, зачем его привязали, но лаять по привычке всё равно продолжает. А потом выяснилось, что из его группы за десять лет никто не получил серьёзной травмы, и смеяться над ним мы как-то резко перестали.

Так вот, к чему я это. Академия в Серых Холмах – это зал, куда приводят ребёнка со слабым ядром и с порога пихают ему в руки условный «файербол», который он физически не может удержать. И ребёнок, ожидаемо, этот файербол роняет себе под ноги, обжигается, идёт в угол и всю жизнь думает, что он бракованный. А он не бракованный. Он просто не готов. Ему сначала надо…

– Морн…

Шёпот. Тихий, почти на грани слуха, но пришёл он откуда-то со стороны, в обход обычной мешанины уличных звуков, будто кто-то наклонился к самому уху и выдохнул моё имя в висок. Я замер посреди улицы и медленно повернул голову на звук.

Сбоку, в глубине какого-то двора, горело красное пятно открытого огня. Тут же потянуло запахом железа, раскалённого угля и прогоревшей окалины, от которого в носу сразу защипало и захотелось отвернуться. Я не отвернулся. Ноги сами сделали пару шагов в ту сторону, потом ещё пару, и только когда я оказался почти в воротах двора и в лицо мне ударила плотная, жирная волна жара, я понял, что смотрю в горн.

Кузница была низкая, приземистая, с закопчённым потолком, на балках которого висели заготовки – подковы, петли, какие-то скобы, звякавшие друг о друга от каждого движения воздуха. Горн стоял у дальней стены, вытянутый, с широким раструбом, и угли в нём дышали медленно, будто спали. Воздух над горном плыл, как плывёт вода у самого берега в жаркий день, и в этом плывущем воздухе, прямо посреди багрового жара, я увидел лицо.

Это была девушка…

С огненными узорами по щеке и шее, идущими вверх от подбородка к виску. Узоры горели тем же тёплым оранжевым светом, что и угли вокруг них, и только это делало их заметными – они росли из огня, были частью огня, и всё же складывались в рисунок, слишком точный для случайного мерцания. Глаза у девушки были тёмные и очень спокойные. Она смотрела на меня в упор и, кажется, знала, кто я такой, куда я иду и что у меня сейчас происходит внутри.

Твою ж мать.

– Вам чего, господин?

Голос был прокуренный, уставший, и шёл откуда-то из глубины кузницы, из-за горна, где в полумраке что-то пересыпалось и шуршало. Я с усилием оторвался от пламени, будто выдёргивал взгляд из вязкой глины, и увидел самого кузнеца. Широкий, в кожаном фартуке, с ведром в руке, с разводами сажи на скулах и с той спокойной усталостью в лице, которая бывает у людей, работающих у огня всю жизнь. Он смотрел на меня без особого интереса и просто ждал ответа.

– Нет, – сказал я. – Ничего. Показалось.

Он пожал плечами и снова отвернулся к своему ведру. А я перевёл взгляд обратно в горн.

Только вот лица там уже не было. Сейчас это был просто огонь. Багровые угли, раскалённая добела железяка сверху, жар, который бил в лицо ровной волной, и тонкая струйка голубоватого дыма, уходящая вверх, к закопчённому потолку. И я, как дурак, стоял в воротах чужого двора, дышу чужим дымом и смотрел на чужой горн.

«Господин Морн?»

«Всё нормально.»

«При всём уважении, господин Морн, ничего нормального в том, что произошло, я не вижу. У вас сейчас по каналу прошла волна, которая лично мне отозвалась ощущением, будто меня со всей дури пнули под рёбра. Такое, знаете ли, не случается с людьми, у которых „всё нормально“. Что вы видели?»

«Ничего, Себастьян. Просто показалось.»

«Не юлите со мной, прошу вас. Я достаточно давно живу на свете, чтобы отличать „показалось“ от „увидел что-то и сделал вид, будто не увидел“. Так что вы видели?»

Я почувствовал, как кот, шагавший у ноги, поднял на меня морду и не сводит взгляда. По связи шло такое настойчивое требование ответа, что проще было бы соврать на допросе у Громобоя, чем сейчас отвертеться от этого золотоглазого следователя.

«Потом, Себастьян. Дай дойти до лавки, и уже там я расскажу всё по порядку, честное слово.»

Кот промолчал. Но молчание его было не примирительным и не согласным – оно было того особого сорта, который у людей бывает, когда они говорят «ладно» с таким выражением лица, что сразу понимаешь: никакого «ладно» не будет, и через час к этому разговору мы вернёмся с той же точки, на которой только что расстались.

«Хорошо, господин Морн. Как скажете.»

После кузницы я принципиально не смотрел ни на какие открытые огни. Отводил взгляд от витрин с жаровнями, от дверей кабаков, где на кухне что-то жарилось, от мальчишки-факельщика, бредущего домой с потушенным факелом в руке. Обычно я таких не замечаю, а сейчас цеплялся взглядом за каждый источник тепла, будто кто-то во мне без моего спроса проверял, не выглядывает ли оттуда знакомая девушка с узорами на лице.

Чтобы отвлечься, я заставил мыслям вернуться туда, где им было спокойнее всего, – к Академии и к тому, чему там учат. Мысль пошла охотно, будто только и ждала, что её позовут обратно.

И первый же вопрос, который сам собой встал, был простой: что, собственно, этим ребятам могло бы помочь? Вот реально помочь, а не так, как сейчас, когда их пять лет мучают теорией, а потом выпускают в Сечь с напутствием «ну, там уже как-нибудь справишься».

Первое и главное – тело.

Магу со слабым ядром без нормальной физической подготовки вообще ничего не светило. Вся его магия сводилась к крохам, и если за этими крохами не стояла рука, умеющая держать меч, и ноги, умеющие унести его от того, с кем эти крохи не сработали, маг получался одноразовый. Сжигал он свою каплю, и на этом сказочка заканчивалась. Стой, жди, пока тебя прирежут.

Я бы сделал по-другому. Полностью отстранил бы первокурсников от магических практик на весь первый год и загрузил их совсем другим. Бег. Общая физическая подготовка. Работа с оружием. Борьба, может быть, плавание. Разбор анатомии тварей из Мёртвых земель, чтобы человек знал, куда бить спиногрызу, где слабые места у костолома и почему от стеклянной сколопендры лучше просто убегать и не геройствовать.

И отдельным большим блоком – как драться против магов разных стихий. Как уходить от огненных атак, причём так, чтобы тебе не поджарили задницу. Как встречать ледяные заклинания и не превратиться в красивую сосульку во весь рост. Как не задохнуться, когда воздушник пытается выкачать из тебя воздух. Ну и дальше по списку…