Текст книги "Восхождение Морна. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11
Ход за мной

Дверь за Надеждой и Сизым закрылась, колокольчик под притолокой коротко звякнул, и Серафима бросилась ко мне.

Она оказалась на мне раньше, чем я успел что-то сообразить. Оседлала, прижалась бёдрами, вдавила меня в подушку ладонями на плечах, и я сквозь зубы втянул воздух, потому что рёбра тут же отозвались такой волной, что перед глазами на секунду потемнело.

– Сим, – выдохнул я. – Потише, мать твою…

Но она не услышала. Или услышала, но ей было плевать. Её ладони уже легли мне на щёки, и привычный криомантский холод лёг на мои раскалённые от жара скулы так, что я едва не застонал от облегчения. Только ладони у неё при этом мелко подрагивали, и вот это было уже совсем не похоже на Серафиму.

А потом она впилась в меня жарким поцелуем.

– Я не могла больше, – выдохнула она мне в губы между короткими, рваными вдохами. – Артём, я не могла больше ждать…

Я поймал её за затылок, вплёл пальцы в волосы и притянул к себе. Она тихо застонала мне в губы, подалась ближе, прижалась к моей груди всем телом, и я почувствовал, как у неё под камзолом часто, рывками, колотится сердце.

– Я думала, ты не выкарабкаешься… – шептала она мне в губы. – Артём, я думала…

– Ну выкарабкался же, чего волноваться?

– Мне сказали, что ты прямо на пороге упал. Что весь белый был, что…

Она говорила это мне в губы, и я чувствовал, как у неё дрожат руки на моих щеках.

А потом поцеловала снова, и поцелуй этот был уже совсем другим. Страх из него ушёл, и на его место встало то, что женщина делает с мужиком, когда убедилась, что он живой и никуда от неё больше не денется.

Её пальцы прошлись мне по груди, а потом она отстранилась и взялась за пуговицы собственного камзола. Одна… вторая… третья… Камзол распахнулся, и под ним ничего не оказалось. Я медленно провёл ладонью от ключиц вниз и почувствовал, как под моей рукой её грудь тяжелеет и наливается, а сама Серафима коротко выдыхает мне куда-то в висок.

И тут краем глаза посмотрел на свою правую руку. От неё шёл пар, повязка под рукавом жгла сквозь ткань, а над самой ладонью, прямо над узором Оценки, плясали мелкие рыжие всполохи – совсем короткие, но шустрые и деловитые, как искры от сырого полена в печи.

– Сим, стой…

Она замерла.

– Что?

Я молча поднял правую руку, чтобы она сама увидела.

Серафима перевела взгляд с меня на мою ладонь, на которой всполохи в этот момент как раз устроили особо оживлённый хоровод, и обратно на меня. В её глазах всё сложилось без слов – соображала Озёрова быстро, особенно в таких делах, где надо переключаться с одной задачи на другую.

– Родовая магия?

– Нет, блин, преждевременное пламяиспускание.

Серафима шлёпнула меня ладонью по плечу.

– Артёёём, ну я же серьёзно.

– И я серьёзно, Сим. Если коротко – сильные эмоции мне сейчас, похоже, категорически противопоказаны. Огонь на любой скачок отзывается, а удерживать его я пока совершенно не умею.

– Так я же рядом. Остужу как-нибудь…

– Остудишь, – согласился я. – Только себя.

– А тебя, значит, нет?

– А меня, Сим, под твоими руками такие эмоции накрывают, что ни один криомант не справится. И потом, ты же сама понимаешь, – я кивнул в сторону двери, – если я сейчас полыхну, наша лавка сгорит синим пламенем. И как мне потом Наде в глаза смотреть?

Серафима посмотрела на меня ещё секунду, после чего неспешно, без всякой обиды застегнула одну пуговицу камзола. Вторую оставила открытой – явно специально, чтобы я имел возможность оценить масштаб упущенной выгоды. Затем уперлась на локоть рядом со мной и улыбнулась уголком рта.

– Жаль, Морн. Очень жаль.

– Сим…

– Да поняла я, поняла, не ворчи.

С этими словами её ладонь легла мне на правое запястье, и по повязке тут же прошла волна прохлады – такая ровная и точная, что пар осел за пару секунд, а жар под тканью отступил туда, откуда пришёл.

– Что ж делать, если мне попался такой ответственный носитель огненного дара, – добавила Серафима с лёгкой улыбкой.

Я коротко хмыкнул, и какое-то время мы просто лежали молча, пока её прохлада неспешно гасила то, что её же тепло минуту назад подняло.

– Так о чём ты хотел со мной поговорить?

Ответить сразу не получилось. Холод от её ладони успел дойти у меня по руке до локтя, потом до плеча, и только где-то на уровне ключицы остановился.

Наконец я выдохнул.

– Слушай. Когда я был в отключке, со мной кое-что произошло. Точнее, – я чуть помедлил, подбирая правильные слова, – я кое-что увидел. И хотел бы с тобой этим поделиться.

Серафима приподняла голову с моего плеча и посмотрела на меня снизу вверх внимательным, собранным взглядом.

– Интересно. И что же ты там такое увидел?

– Не поверишь, но… себя, только двенадцатилетнего. Как лежал в кровати с сильным жаром, а тут рядом возник человек в чёрной мантии. Зашёл через какое-то подобие портала, достал из-под мантии амулет, приложил мне к груди и… похоже, запечатал мой родовой огонь.

Серафима долго молчала. Потом осторожно произнесла:

– Артём. А ты уверен, что это не жар? Людям в горячке иногда такое видится, что они сами потом в шоке.

Я ждал этого вопроса, так как сам изначально об этом и подумал.

– Да я и сам сначала так подумал, Сим. И про комнату, и про человека в капюшоне, и про отца с белым пламенем – всё это могло оказаться полным бредом. Но там была одна штука, которую на жар уже не спишешь. Я чувствовал всё это не глазами, а как бы изнутри. Понимаешь? Как огонь у меня в груди сжимается под этим амулетом, как его зажимают в кольцо, как вокруг канала затягивается печать. И ощущение от этой печати у меня до сих пор осталось – вот прямо здесь, под рёбрами. То же самое, что я сегодня утром нащупал, когда Себастьян помог мне заглянуть внутрь себя. Один в один…

Серафима молчала.

– Получается, что мой родовой дар уже просыпался когда-то в детстве. А потом кто-то взял и запечатал его. А сейчас то ли связь с Себастьяном её расшатала, то ли просто всё сразу сошлось – возраст, фамильяр, бой со зверолюдами. В общем, эта самая печать трещит по швам, из-за чего огонь лезет наружу. И я его пока не контролирую…

Серафима медленно села, обхватила колени руками и шёпотом произнесла:

– Артём… Ты хоть понимаешь, какого уровня такая магия?

– Ну… наверное, высокого.

– Высокого, – повторила она, покачав головой. – Артём, такой магии в Империи лет сто уже не видели. Запечатать чужой дар, да ещё с отложенным взломом через годы – это ювелирная работа. На такое сегодня способны единицы. Возможно, кто-то из Великих Домов – у них хранятся родовые техники, которых больше нигде нет. Или кто-то из Длани Императора, но способности этих семерых вообще мало что известно.

Она чуть приподняла руку с одеяла, сделала в воздухе какой-то мелкий неопределённый жест, будто слово ей в последний момент не подобралось, и опустила ладонь обратно.

«Ну да, не видели», – подумал я про себя. – «И Приручатели тоже считаются уничтоженными, так что мы это уже проходили».

– Сим, а ведь это ещё не всё. Я этого типа в мантии уже встречал.

Её плечи ощутимо напряглись.

– Когда?

– После боя на арене. Помнишь, когда мы с ребятами победу отмечали в таверне? Я тогда ненадолго вышел, и тут он нарисовался. Разговор тогда вышел коротким, но очень содержательным.

– И ты мне не сказал.

– Сим, я тогда и сам не понял, с кем говорил. Решил, что это просто очень сильный маг, которому я почему-то интересен, и отложил этот вопрос в дальний ящик. А теперь, похоже, этот ящик придётся доставать обратно, потому что складывается там совсем уж неприятная картинка.

Серафима медленно выдохнула и посмотрела на меня выжидающе.

– И что он тебе тогда сказал?

– Сказал он мне, Сим, ровно одну фразу, которую я с тех пор и прокручиваю в голове.

За дверью в этот момент Сизый принялся громко объяснять Надежде, что сало – это не просто сало, а стратегический запас, которым уважающие себя мужики не разбрасываются, на что Надежда не менее громко сообщила, что сала у неё на полке не лежит уже вторую неделю, и если он так переживает за стратегические запасы, пусть идёт к мяснику и пополняет сам.

Я покосился на пол и поморщился.

Серафима терпеливо дождалась, пока спор внизу утихнет, и снова повернулась ко мне.

– Ну?

– Сам разговор, если честно, не так важен. А вот последняя его фраза меня зацепила.

Я помолчал, давая этой фразе отстояться у неё в голове.

– С тех пор, Сим, я постоянно прокручиваю её в голове. Смысл там был простой: этот тип сделал всё, чтобы я оказался именно здесь, в Сечи. А теперь давай подумаем вместе. После церемонии у отца вариантов было штук десять, и Сечь – далеко не самый очевидный. Можно было отправить меня в глухое родовое поместье под присмотр старой родни и забыть на много лет. Можно было организовать мне тихий монашеский постриг в каком-нибудь отдалённом ордене – в Империи таких десятки, и ни один сосланный оттуда ещё не вернулся. Можно было купить мне офицерский патент в обычной армии и сунуть в захолустный гарнизон на границе с дикими племенами. Можно было, в конце концов, организовать «несчастный случай на охоте» и закрыть вопрос окончательно. А Сечь – это хлопотно и репутационно небезопасно.

Серафима молчала и внимательно слушала.

– Так вот вопрос, Сим. Как этот человек в мантии мог заранее знать, что отец из всех этих вариантов выберет именно ссылку? Слишком уж много «если» для того, кто якобы всё просчитал наперёд.

Серафима молча обдумывала мои слова, а у меня тем временем в голове складывалась собственная картина, которой я вслух делиться с ней пока был не готов.

На самом деле «если» у нашего гостя в мантии было куда больше, потому что вариант с «несчастным случаем» отец попробовал ещё до церемонии – в ту самую ночь, когда наше поместье атаковали наёмники.

И если бы я тогда не отбился, никакой Сечи, никакого разговора с типом в капюшоне и никакого пробуждающегося сейчас огня в природе бы просто не существовало. Выходит, нашему гостю ещё тогда, за много лет вперёд, надо было знать, что в будущем семнадцатилетний мальчишка отобьётся от мастеров Гильдии Теней. А это, вообще-то, уже не предвидение, а что-то на грани ритуальной магии высшего уровня.

Я вернулся к разговору.

– Смотри, Сим. Получается три варианта, и все три мне не нравятся. Либо он заранее знал, что со мной до этого момента ничего не случится, – я не спрашиваю откуда, просто допустим, что знал. Либо был уверен, что я справлюсь с любыми проблемами. Либо есть что-то третье, о чём я пока не знаю, но что гарантировало ему мою выживаемость. И в любом из этих трёх вариантов, Сим, у меня для себя плохие новости. Потому что тогда я для него не самостоятельная единица. Я для него просто фигура, которую он двигает по доске, чтобы она оказалась в нужное время в нужной клетке.

Серафима тихо ойкнула.

– И… и что ты будешь со всем этим делать?

Я поднял глаза к потолку. На одной из балок висел пучок мяты, и с него медленно свешивался какой-то сушёный листок, с каждым движением сквозняка грозясь отвалиться и приземлиться мне прямо на лоб. Я мысленно пожелал листку удачи и вернулся к разговору.

– Ну… в его игры я, если что, играть не собираюсь. Раз он положил столько сил, чтобы я оказался именно здесь, – значит, рассчитывал меня каким-то образом использовать. А использовать себя я не дам никому, Сим. Ни ему, ни кому бы то ни было ещё.

– И какой у нас план?

– План простой, Сим. Мне нужны деньги, влияние, сила и люди – причём именно в такой связке, потому что по отдельности ни один из этих пунктов в серьёзной игре не сработает. И вот что забавно: вся эта связка в Сечи собирается в разы быстрее, чем в столице, как бы парадоксально это ни звучало. В столице смотрят, чей ты сын, из какого рода, какая у тебя печать и сколько поколений предков за тобой стоит. А в Сечи на всё это смотреть некому и некогда – здесь смотрят только на то, что ты можешь сделать своими руками и своей головой. И пока я собираю эту свою связку, я заодно готовлюсь к моменту, когда наш гость в капюшоне объявится снова. А он объявится, Сим, в этом можешь даже не сомневаться.

Серафима снова задумалась. В лавке внизу тем временем закончилось неловкое затишье и Сизый с Надеждой снова о чём-то сцепились.

– Надь! Надь! – грохотало из-за пола. – А я знаю, кто сало спёр! Это Себастьян, зуб даю!

– Сизый, не начинай.

– А чё сразу не начинай-то⁈ Я ж своими глазами видел, Надь! Он там у полки тёрся, морду такую корчил, будто он сало в глаза не видал сроду, а сам жуёт чего-то! Ну чисто жулик! Эй, Себастьян, слышь меня? Это ж твои проделки, да? Колись давай, боевой фамильяр, мать твою!

В ответ снизу донеслось выдержанное молчание. А потом – короткий и очень деловой хлопок огня, за которым последовал отчаянный птичий вопль, перешедший в скороговорку.

– Понял, понял, понял! Извини, обознался! Обознался я, Себастьян, с кем не бывает! Ты это… огонёк-то притуши, а? Договорились⁈ Надь, это точно не он! Это, наверное, крысы! Точно крысы!

Надежда внизу хохотала в голос.

А с улицы тем временем доносилось размеренное постукивание молотка – у соседа-сапожника рабочий день был в самом разгаре, и его молоток, похоже, тоже решил поучаствовать в нашем разговоре на правах третьего лица.

Потом Серафима медленно и осторожно заговорила.

– Артём, а раз у тебя пробудился родовой огонь… – она замялась. – Морны ведь теперь, наверное, захотят вернуть тебя обратно.

Я повернул голову и посмотрел на неё. Прядь у виска она так и не поправила, камзол всё ещё был застёгнут на одну пуговицу из трёх, и край ткани у неё на ключице слегка подрагивал в такт дыханию.

У умной женщины гордость устроена просто: она не спросит «а как же я», она спросит про род, про Морнов, про политику. А про себя промолчит и будет ждать, что ты, может быть, всё поймёшь сам.

И я понял.

– Сим.

– Что… – буркнула девушка.

– С родом я разорвал окончательно и возвращаться не собираюсь. И мне без разницы, что там у меня пробудилось: хоть родовой огонь, хоть имперское пламя, хоть целый вселенский танцующий фейерверк прямо на лбу.

Серафима молчала, глядя куда-то в сторону моего плеча, и я продолжил.

– Против них я тоже не пойду. Морны – моя кровь, и этого уже не изменить. Но и возвращаться в столицу я точно не планирую, какое бы у них там совещание по поводу вдруг объявившегося огненного наследника ни намечалось. Пусть они все решения теперь принимают без меня. Пусть послов снаряжают, пусть голову ломают, что со мной делать. Я уже давно дома, Сим, и этот дом теперь называется Сечью.

Серафима медленно перевела взгляд на меня. Уголок рта у неё дрогнул, будто она хотела улыбнуться и в последнюю секунду передумала.

– Понятно.

Серафима ещё секунду смотрела на меня, потом легла рядом, устроилась у меня на плече и положила руку мне на грудь. А сушёный листок с балки именно в этот момент всё-таки отвалился, пролетел по плавной дуге метра полтора и мягко приземлился у меня на самом кончике носа.

– Сим.

– М?

– Сними, пожалуйста. А то мне шевелиться сейчас как-то совсем лениво, а у тебя руки ближе.

Её рука неспешно потянулась к моему лицу, сняла листок двумя пальцами, и Серафима, не глядя, щелчком отправила его куда-то в сторону печки с такой точностью, с какой боевые маги попадают с двадцати шагов в движущуюся цель.

– Так лучше?

– Так лучше, спасибо.

Какое-то время мы просто лежали. За стеной сапожник размеренно стучал молотком, где-то на крыше переругивались две наглые голубки, не поделившие между собой участок подоконника, а сквозь маленькое окно под самым потолком на одеяло у нас в ногах падала узкая полоса пыльного солнечного света, в которой лениво плавали какие-то мелкие пылинки, никуда не торопящиеся и, судя по всему, считающие весь этот мир исключительно своей собственностью.

Надо было пользоваться моментом.

– Сим…

– М?

– Я тут ещё кое о чём решил тебе сказать.

Серафима чуть приподняла голову.

– Последние несколько месяцев я пытался лавировать в этом городе. Договаривался с Кривым, вёл дела с мадам Розой, сторонился Щербатого. Теперь вот и с Гнедичем пришлось торговаться, хотя он в моей схеме совершенно бесполезен. Но что поделаешь, такова игра. В которой, впрочем, я вполне успешно крутился.

Я медленно перевёл взгляд на потолок.

– Вот только крутиться я уже устал. Раз у этого урода в мантии хватило наглости годами лепить из меня то, что ему нужно, то пришло время показать ему, что материал в его руках оказался с характером. А значит, пора преподнести ему парочку очень неприятных сюрпризов.

– И с чего ты собираешься начать?

Я тяжело вздохнул и перевёл взгляд с потолка на неё.

– А всё очень просто, Сим. Для начала, я заберу этот город.

Глава 12
Своя Система

Мы с Серафимой спустились по скрипучей лестнице, и первым, кого я увидел в зале лавки, был Степан.

Он сидел на табурете у стены, поставив на колени старую кожаную папку, и одет был так, что я в первую секунду чуть не присвистнул. Тёмный пиджак явно не по размеру – в плечах тянул, в поясе болтался. Под ним свежая белая рубаха с каким-то нелепым кружевом у горла, которое ему, по-моему, впарила за три копейки тётка на рынке. Волосы зачёсаны назад и щедро приглажены чем-то жирным, отчего у висков они блестели, как начищенные сапоги. На груди – медная булавка с зелёным стёклышком, которое изо всех сил пыталось изображать изумруд.

Короче, мужик собрался как мог. И вложил в эти сборы всё, что у него было. И даже чуть больше.

За последние несколько месяцев я успел хорошенько узнать Степана. В Сечи его знал каждый второй, а с каждым третьим он когда-то либо пил, либо ходил в Мёртвые земли, либо хоронил общего знакомого. Такой человек в любом городе на вес золота: через него можно завести чуть ли не половину нужных знакомств. А если и не познакомит – мало ли какие у них отношения, – то хотя бы подскажет, что за рыба тот или иной ходок, и с чем его едят.

И я очень вовремя на него наткнулся.

Когда мы только начинали раскручивать тему со страховками, почти сразу же упёрлись в одну очевидную проблему. Сам я контактировать с каждым ходоком не мог – у меня на это просто не хватало времени. А Игната, молодого пацана-тихоню из Академии, ходоки всерьёз не воспринимали.

Роза, само собой, тут же предложила своего человека. Он тоже из ходоков и всегда специализировался на решении разных мутных вопросов. Я само собой отказался, так как человек Розы в первую очередь будет слушаться именно её приказов, а не моих. А меня это не устраивало.

Вот тут Степан и пригодился. Мужик, которого знал весь город и который, в свою очередь, знал про каждого ходока в городе. Атаман пришёл с претензией – Степан с ним поговорит. Ватага хочет пересчитать взносы – Степан съездит и разберётся. Плачущая вдова стоит у нашей лавки – Степан выйдет, выслушает и всё обязательно уладит.

После последнего выхода в Мёртвые земли Степан за стены города больше не выбирался. Не по возрасту и способностям, что поделать. А вот новая работа ему определённо нравилась.

Надежда за прилавком расставляла по полке какие-то банки, Сизый устроился на полу у окна и с интересом разглядывал что-то у себя под крылом, а Себастьян лежал на подоконнике с прикрытыми глазами. По ходу, утомили мы фамильяра.

Степан при виде меня приподнялся с табурета, но я махнул ему ладонью и сам дошёл до стола у окна. Тело после долгого жара было немного не в форме: ноги слушались с ленцой, плечи тянуло вниз, а каждый шаг отдавался в висках тупой волной. Но в целом, чувствовал я себя на удивление отлично.

– Здорово, Степан. Давно сидишь?

– С утра, Артём Родионович. Мне Надежда Петровна чайку налила, так что я не скучаю.

– Два раза уже налила, – буркнула Надежда от прилавка. – И пряники поставила.

– И они были очень вкусными.

Серафима бесшумно прошла к печке, взяла с лавки чайник и пристроилась у окна с другой стороны стола. Села, положила ногу на ногу и обхватила кружку ладонями.

Я подтянул к себе табурет.

– Ну и с чем пришёл?

Степан положил папку на стол, расстегнул, достал три листа и разложил их передо мной в ряд. Почерк у него был аккуратный, буква к букве, с завитушками в конце каждой строчки. Всегда меня удивляло, как у мужика, который половину жизни провёл по уши в болотной дряни Мёртвых земель, выходит такой каллиграфический почерк.

– У меня тут три вопроса, Артём Родионович. И к каждому, чтоб мне провалиться, хрен знает с какого конца подступиться. Я и так крутил, и эдак, – ни хрена не выходит. Голова уже дымится, а придумать ничего не могу.

– Ну давай с самого простого.

– Тогда с Жмура и начнём, – он постучал пальцем по верхнему листу. – Ватага у него свежая, я там ещё половины в лицо не знаю – собрал он её месяца полтора назад, не больше. Ну и на прошлой неделе записались к нам двое – Семёнов и Кузин, оба вроде как жмуровские. Пришли, вписались, взнос отстегнули, руку мне пожали – всё чин чинарём, красота. А вчера Хрусталёв-младший притащился и выдаёт: слышь, Степан, а нет у Жмура никакого Семёнова и никакого Кузина. А есть Серёга-Копыто и Митяй-Нытик, которых городская стража уже месяц ищет за поножовщину в кабаке. Они, красавцы, под чужими именами к нам и записались, чтоб по бумагам нигде не светиться. А Жмур в курсе, само собой. Молчит, своих прикрывает.

– И в чём беда?

– А беда вот в чём, Артём Родионович. Если один из этих двоих в Мёртвых землях останется, у нас по книгам выплата пойдёт семье Семёнова или Кузина. А семей таких по нашим бумагам не существует, сам понимаешь. Кто именно должен деньги получить, мы не знаем. Просто фамилия и всё. При этом Семёновых и Кузиных в Сечи – пол-города, у каждого третьего в родне такой найдётся. И рано или поздно какая-нибудь баба услышит краем уха, что вот, мол, страховая выплачивала за Семёнова. А у неё как раз муж-Семёнов в Мёртвых землях сгинул совсем недавно. И она припрётся к нам за деньгами. А мы ей – извини, не твой Семёнов. Она – как не мой, вот же в книге записано! И пойдёт разговор, что Морны деньги зажали, сироту обделили. После такого нас полгода вся Сечь полоскать будет, в жизни потом не отмоемся.

Степан откинулся на стуле и посмотрел на меня терпеливо, как смотрят на доктора, от которого ждут диагноза.

– И вот я эту задачку, Артём Родионович, кручу уже второй день. Так верчу, эдак верчу, ночью просыпаюсь – опять она у меня перед глазами стоит. И ни с какой стороны не подступишься, хоть тресни.

Он поёрзал на стуле.

– Выпихнуть этих двоих из списков – вариант никакой. Жмур-то сам по себе ватажник так себе, звёзд с неба не хватает. Только вот он при Кривым ходит, и если мы сейчас Жмура щёлкнем по носу – это всё равно что Кривому в морду плюнуть. А Кривой нам этого не простит, повод у него найдётся законный. Скажет: вот, мол, Морны со своими страховщиками начали честных ходоков гонять. И весь третий порог начнет от нас шарахаться, потому что за Кривым там половина мелких атаманов сидит.

Степан постучал пальцем по листу.

– Оставить всё как есть – тоже нельзя. Это ж бочка со взрывным зельем у нас под задом, сидим на ней и ждём, когда рванёт. А рванёт обязательно, вопрос только когда.

– Подожди, Степан. А с какого перепугу стража вообще в наши бумаги полезет? Мы ж им не подотчётны.

– Стража-то нет, Артём Родионович. А вот городская казна – да. Мы ж с каждого взноса в казну отчисляем, как положено, по закону. И раз в квартал казначейские крысы к нам приходят и книги проверяют: сколько взносов, с кого, сколько выплат. Всё чин чинарём, за этим следят. А дальше всё просто: зарплата у писаря казённая, невеликая, а семью кормить надо. И тут к нему стражник на чарку подсаживается: слышь, говорит, дружок, по нашим данным Серёга-Копыто где-то в жмуровской ватаге прячется под чужой фамилией. Полистай, мол, бумаги, нет ли там кого новенького из жмуровских. И монету ему на стол. Писарь полистает, а там – на тебе! – Семёнов значится, свеженький, как раз из ватаги Жмура, записался недавно. Стражнику больше и не надо: Копыто они в лицо знают, а ватага та самая, и записался недавно – вот и вся разгадка. Пошли брать.

– Погоди, Степан. А как эти двое вообще по Сечи передвигаются, если их стража уже месяц ищет? На улицу же нос не высунуть.

– А они по Сечи и не ходят, Артём Родионович. Дома отсиживаются, а как ватага на выход собирается – выбираются окольными путями, задворками. До ворот добираются так, чтоб ни одному патрулю на глаза не попасться. А уж на самих-то воротах их никто не проверяет. Там на выходе в Мёртвые земли стражники все прикормленные, ватаги им сколько себя помню отстёгивают, а они в дела ходоков носа не суют. Выходишь – иди с богом, возвращаешься – с тебя долю с добычи, и гуляй на все четыре стороны. Списки они не ведут, лиц не запоминают, а если и запоминают – молчат. Так что пока Копыто с Нытиком в Мёртвых землях трутся да по домам сидят – они чистые. Вот если начнут по городу шляться, да в кабаках бухать, так да – поймают.

Он потёр ладонью лоб.

– Вот потому переписать в книгах настоящие имена – вариант никакой. Жмур на стенку полезет, и будет по-своему прав: он своих под чужими именами схоронил как раз для того, чтоб такие вот щели прикрыть. А если стража до жмуровских людей через наши бумаги всё-таки доберётся – Кривой самого Жмура первым и сожрёт. За то, что подставился.

Он развёл руками.

– И я, Артём Родионович, совершенно не понимаю как эту проблему решить.

Я пробежал глазами по листу ещё раз. На самом деле думать тут было нечего.

– Да всё просто, Степан. Ты эти имена из книги убери, и дело с концом.

– Как это убери? Нельзя же так, Артём Родионович. Казённые крысы пронюхают, и нам потом не отмыться. У них на такие штуки чуйка как у голодной собаки на кость: чуть что не по форме, сразу в задницу вцепятся, не отдерёшь.

– Да ты не горячись. Убирать из общей книги никого не будем. Просто введём отдельный учёт, для особых ватаг. Кто хочет, тот в него и вписывается, по желанию.

– Это как?

– А так. Для обычных ватаг всё остаётся по-прежнему, поимённо. А для тех, у кого есть причины не светить своих людей в бумагах, заводим немного другой способ работы. Страховка у них назначается не на человека, а на атамана. Жмур перед выходом нам подтверждает: веду столько-то людей, вот столько взносов с меня, вот такая сумма. А кто именно у него в ватаге идёт под этими взносами, его забота, не наша. Если кто не вернулся, Жмур лично приходит и говорит: такой-то не пришёл, семья там-то, платим туда-то. Соврал атаман, значит, отвечает своей репутацией, и дальше мы с ним не работаем. Не соврал, так и отлично, все довольны.

– А казна?

– А казне мы в отчёт подадим общую сумму по ватаге. Всё же по закону поступает, ни копейки мимо. Просто за этот особый порядок Жмур нам сверху ещё платит, за приватность. Скажем, десятую часть от взноса сверху. И таких, как он, в Сечи думаю ещё пару десятков наберётся.

Степан молча переваривал услышанное.

– Хм. А ведь Жмур после этого первый за нас глотку рвать будет. У него в ватаге таких… – он чуть замялся, подбирая слово поаккуратнее, – с разногласиями с законом человека четыре. А может и все шесть, если покопаться.

– Вот и отлично. Жмур получает спокойствие за своих, а мы получаем с него доплату и самого Жмура в должниках. Плюс атаманы из помехи становятся нашими людьми: они и раньше все страховые случаи подтверждали, а теперь это закреплено напрямую. И ходоки такой порядок сразу одобрят, у них слово атамана и так дороже любой бумаги с печатью.

Надежда у прилавка тихо фыркнула и покачала головой.

– Красииииво, – протянул Сизый с пола и восхищённо щёлкнул клювом.

– Ладно, Степан, что там дальше?

Степан придвинул второй лист и потёр подбородок, разглядывая его так, будто за эти два дня успел выучить наизусть.

– Второй вопрос у меня такой. По городу слушок пошёл, Артём Родионович. Не самый приятный.

– Ну-ка, что за слушок?

– Складчина наша, говорят, ловушка. Мол, Морны по миру всякого насмотрелись, хитростей полный мешок, а теперь приехали в Сечь и решили здешних ходоков за жабры взять. Мол, Артём с отца денег запросил, получил отказ, и вот теперь своим умом крутится. Соберёт, значит, с ходоков полную казну взносами, а потом в один прекрасный день соберёт сундуки и фьють – в столицу, к папе под крылышко. А ходокам за все труды останется только кукиш с маслом нюхать. Слушок пока не громкий, шепотком разговаривают, оглядываясь. Но прилипчивый, зараза. Митяй говорит, в «Хромом» уже пару раз за вечер такие разговоры слышал, и мужики кивают, вроде верят.

– Имена кто пускает знаешь?

– Думаю, Щербатый с Кривым воду мутят. Или кто-то из их шестёрок по указке, лично-то они руки марать не будут. Им это сейчас выгоднее всех остальных. Ходок, который в складчину вписался, к ним за займом на лекаря уже не побежит, не нужен он ему стал. А на этих займах у них, сами знаете, полгорода на крючке сидит. Плюс, кстати, и скупка их тоже потихоньку просаживается: ходоки массово в нашу лавку сдавать идут, у нас же цены помягче. С двух концов им прилетает, вот и огрызаются как могут. Прямо-то они теперь не сунутся, кишка тонка после всех ваших дел. Но втихую гадить будут, это уж как ни крути. Не для того они свой куш в Сечи десять лет по крохам собирали, чтоб из-за какого-то мальца его…

Степан осёкся на полуслове. До него дошло, что именно он только что сказал и кому. Лицо у него разом осунулось, он выпрямился на стуле и посмотрел на меня совершенно другим взглядом.

– Артём Родионович, вы простите, я не то… я не имел в виду, что вы… это я их так, с их колокольни, значит, передавал, как они сами говорят…

Я отмахнулся.

– Да брось, Степан. Всё понятно.

Степан выдохнул и чуть обмяк на стуле.

Всё, что он только что рассказал, было ожидаемо. Скупщики и ростовщики в Сечи жили за счёт того, что держали ходока в постоянной финансовой петле: взнос за выход, долг за снарягу, кредит на лечение, заём на похороны. Так что любой инструмент, который хоть ненадолго вытаскивал ходока из этой петли, был для них врагом номер один. А я им сейчас подрывал сразу оба бизнеса – и скупки, и займы.

– Так. А где конкретно распускают слухи?

– Если по-честному, то основных мест четыре. «У Хромого» – это само собой, вечерами, под пиво. У «Парной» с утра, когда мужики из бани выползают размякшие и языкастые. А на базаре – у мясных рядов и у скупок, где ходоки днём добычу сдают. Вот там слухи и крутятся сильнее всего.

– А из наших там кто-то постоянно трётся? Чтобы послушал, о чём народ шепчется.

– В «Хромом» наши каждый вечер сидят, человека по три-четыре. У «Парной» с утра бывает Хрусталёв-младший, у него там кума-банщица, ему и так всё рассказывают. А на базаре Кузьмич днями толчётся, у него там и родня полрынка, и делишки свои.

– Ясно, Степан. Достаточно.