Текст книги "Фрилансер. Сверх (СИ)"

Автор книги: Сергей Кусков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

– Протестую! – Это я. – Прежде, чем передать объявление о войне, её высочеством и её командой, а также адекватными сотрудниками МИДа было внимательно изучена процедура такого объявления. Уважаемый трибунал, всё было выполнено согласно нормам международного права, пусть и не слишком распространённым в истории, скажем так, не классическим способом. Я, как спецпредставитель её высочества, готов предоставить полный отчёт по этому вопросу.

– Вопрос снимается! – вмешалась таки Паркинсон. – Сеньор Сантьяго, спешу разочаровать, но данный вопрос проработан коллегией Верховного суда, и с точки зрения законов Венеры война объявлена законно, в соответствии с необходимыми прописанными в нашем законодательстве процедурами.

Тут я немного впал в ступор. Когда это коллегия Верховного суда прорабатывала этот вопрос?

Но с другой стороны, сеньора Паркинсон не зря член ВС. Он знает законы. И, тут следите за руками… С точки зрения Венеры война объявлена законно! Поняли логику? Русские, китайцы, имперцы, сами канадцы, да хоть господь бог могут считать, что мы напали незаконно, то есть без объявления, но с точки зрения законов Венеры – у нас всё в порядке. А на данном суде важно только то, что законно на этой планете, и нигде более.

И вот тут я с сеньорой впервые соглашусь. Ибо международное право, в отличие от любого другого, пишется сугубо победителями. Если ты победил – значит, у тебя было право объявить войну так, как ты её объявил. Именно от этой мысли корёжило Борхеса, именно из-за её неприятия современный МИД парализован, и у Фрейи нет человека, способного навести там порядок. Но история – упрямая вещь, и она говорит, что так было всегда, все времена, все века. Просто наши дипломаты последние несколько десятилетий расслабились. Право для нападения пишет победитель задним числом, проигравший становится злым, плохим и вообще провокатором, если не напал сам. Так что хоть сеньора Паркинсон и сыграла жёстко (сфолила), я ей в душе лишь поаплодировал – она первая на планете, до кого дошло реальное положение вещей, а не ссаки международным правом в глаза – что божья роса.

– Допустим. Но тогда, уважаемый трибунал, другой вопрос, – не унимался Сантьяго. – Да, война законна, был casus belli, была соответствующая процедура объявления, как сказал юноша, неклассическая. Но в этом случае чем руководствоваться нам, на местах? Если нет чёткого юридического понимания, что происходит? Откуда на местах знать, что война законна, если не было официального её объявления согласно принятым классическим нормам?

– Сеньор Сантьяго, слово её высочества о том, как именно должен пройти платёж, вам не достаточно? – А это влез я. – Отданный вам лично приказ за её подписью?

– Сеньор Ши-ма-новский, – имя моё Паркинсон не выучила, читала по шпаргалке, не буду её перехваливать, – попрошу не высказываться без регламентной процедуры передачи слова.

– Уважаемый трибунал, прошу прощения. И прошу слово.

– Говорите.

Вздох. Собрался! Всё, пора заткнуть сеньора и перейти в нападение. Судьба процесса отчётлива, никаких сюрпризов быть не может, но я ж пиарщик – мне нужна картинка, а не только вердикт. И….

– Уважаемый трибунал, у меня сложилось впечатление, что сеньор Сантьяго полностью отдавал отчёт в том, что война началась. Ибо всё, им сказанное, слишком натянуто – цепляние к формулировкам. Есть основной закон. Есть кодексы законов. Есть внутренние инструкции. Но все они в один голос называют войну… Любую войну, не обязательно между Сторонами договора – форс-мажорным обстоятельством. И если я не прав, прошу поправить – я ни разу не встречал договор, где при перечислении форс-мажоров военный конфликт был бы исключён. А значит сеньор должен руководствоваться не мифическими инструкциями королевы Катарины, Оливии, Верджинии или Аделины, а прямым указанием главы государства. Всё иное – от лукавого. Но сеньор активно цепляется за версию о бюрократической накладке, о конфликте инструкций. При том, что, судя по общению с ним, я сделал вывод, что он человек совсем неглупый.

– Сеньор Ши-ма-нов-ский, прошу к делу, без пустых словесных оборотов ненужных эпитетов, не подтверждённых документально.

– О, прошу простить уважаемый трибунал, но эпитет нужный! – воздел я руки к небу. – Поясняю. Этот человек, понимая, что делает, отдал преступный приказ. После чего не ударился в бега, а именно так бы поступил я на его месте, как и любой здравомыслящий человек. Он не просто остался, но и совершенно уверен, что с ним всё будет хорошо – вы посмотрите на его спокойный вид и довольное лицо. Он не производит впечатления человека, который не понимает, что ему грозит.

– Сеньор Ши-ма-новский, это ваши личные домыслы! – повторилась Паркинсон, наливаясь для приличия краской.

– Личные.

– Я знаю, что вы не любите соблюдать судебные процедуры, но…

– Уважаемый трибунал, я высказываю мнение о том, что обвиняемый действовал не в одиночку, а в составе группы лиц, – перешёл я к сути. – И эта группа лиц – участники мятежа, который только что был подавлен в столице, либо сочувствующие ему самого высокого ранга. И прошу разрешение на экспресс-допрос, прямо сейчас, с целью дознания, чьё именно распоряжение выполнил сеньор. Кто этот человек, и почему сеньор Сантьяго так уверен в том, что ему ничего не будет за государственное преступление.

Непонимающие вытаращенные глаза Паркинсон: «Хуан, ты в своём уме? Мы ТАК не договаривались! Что за слом сценария?»

Да, нарушил сценарий. Ибо работаю на картинку, а как ещё заткнуть упыря – не сообразил. Ну, Маргарита, не тупи, не такой это и слом! Просто веди себя естественно!

– Сеньор Ши-ма-новский, думаю, что ваша просьба не совсем законна, – покачала председатель головой. – Либо совсем незаконна. Но если вы ходатайствуете о передаче дела на доследование, в связи с новыми возможными обстоятельствами…

Я еле заметно отрицательно покачал головой, сделав «страшные» глаза.

– Уважаемый трибунал, я, как представитель её высочества, ходатайствую о передаче дела на доследование с целью выявить дополнительные обстоятельства преступления! – А это громко и вслух – пусть кое-кто за пределами зала понервничает.

– Хорошо. У обвинения есть что сказать?

– Никак нет, ваша честь! Обвинение закончило.

– Хорошо. Трибунал удаляется на совещание. – Стук молоточком.

Совещание будет проходить в гримёрке, на том же уровне, что и сцена. Проход к ней и саму гримёрку охраняет два взвода девчонок, вокруг них ФСИНовцы, а в третьем кольце весь блок оцеплен «Братством» во главе с Максом. За безопасность я не переживал. А значит почему бы и не сделать совещание по протоколу, в отдельной комнате? Ибо тут во дворце камеры внутреннего наблюдения, и мы, повторюсь, их не глушили. Вальяжно идущие и запирающиеся судьи – то, что надо для медийной картинки, никто не придерётся. А вот внутри в гримёрке глушилка стоит. И, войдя, судьи её активировали – я не могу даже текстовку Маргарите скинуть, с пояснением, что ей делать.

Десять минут. Больше не за чем – и так всё ясно, дело предельно простое с кучей фактов и подтверждений. Но надо написать бумагу нужной формы с нужными подписями – вот как раз эти десять минут на оформление. Послышался шум в коридоре (я остался сидеть на сцене на выделенном мне месте), затем за кулисами, и. наконец, тройка судей в мантиях вышла назад, на сцену, на рабочее место. Судьи у нас сидели лицом к залу, а обвиняемых сажали к залу боком, но так, чтобы на суд они смотрели лицом – почти как в амфитиатре в корпусе. Нормально получилось. Маргарита искоса бросила на меня вопросительный взгляд, я снова еле-еле отрицательно покачал головой. Лёгкий еле уловимый кивок в ответ – поняла. Ибо сомневалась.

Стук молоточком.

– Тишина, прошу!

Зал, эти десять минут активно гудевший, с выходом суда замолчал, а сейчас заткнулись и самые активные. Тишина.

Вздох сеньоры председателя, и, сама, ибо приставами мы не запаслись:

– Решением межведомственного трибунала… – Далее статус и регалии, перечисление, – на основании… – Перечисление законов… – Обвиняемая… – Полное имя женщины из казначейства. – … Согласно статьи… пункт… а также статей… и… признаётся виновной в диверсионной деятельности в пользу Республики Канада, и приговаривается к смертной казни.

Крики, ор и истерика, но девочки скрутили сеньору и мягко заткнули, закрыв ладонью рот и нос.

Далее Маргарита назвала имя второго обвиняемого, её начальника. Перечисление всего-всего-всего… И также закономерно:

– … Признаётся виновным в диверсионной деятельности в пользу Республики Канада и приговаривается к смертной казни.

Тут девочки сразу сработали на опережение, не дав сеньору вопить, но он и не сильно стремился – был куда слабже духом, чем подчинённая.

Третий обвиняемый.

Четвёртый.

Пятый.

А вот и шестой – сам сеньор министр.

– Сеньор Карлос……… Сантьяго……… (у нас, латиносов, очень длинные имена, особенно у аристократии). Признаётся виновным в диверсионной деятельности в пользу Республики Канада. И приговаривается к смертной казни.

– Ходатайство представителя главы государства, – а это оговорка, постучав молотком – ибо в зале всё же поднялся лёгкий шум, – о передаче дела на доследование отклоняется ввиду достаточности доказательной базы обвинения по деятельности обвиняемого в соответствии с данным обвинением, и недостаточным обоснованием необходимости передачи дела со стороны королевского спецпредставителя.

Стук молоточка.

– У меня всё, всем спасибо.

Члены трибунала встали, Маргарита поправила мантию. Обменялся с нею взглядом – поддерживающе кивнул. Успокоил. Судя по облегчению на лице, она до последнего думала, что не поняла, чего я хочу. Я ж мальчишка, мало ли что молодому и не опытному в голову взбредёт?

Да, повод надуманный. Вернуть дело? В связи с чем? Ни одного аргумента, ни одной улики для этого. А если реально хотели бы подтянуть к процессу наказания кого-то из «крыши» – кто мешал нам вначале сделать это, а уже потом устраивать процесс?

Фишка в самих словах – мне надо было произнести их на всю страну. Ибо Сантана смотрят нас, ручаюсь, в прямом эфире. Не напугаю, нет – таких людей очень непросто напугать. Но я обозначил, что могу и их притянуть к «вышке» вместе с протеже.

Пятерых упирающих и голосящих обвиняемых… Теперь уже обвинённых, девочки Сюзанны по моему жесту попытались поставить в ряд. Фиг вам – изба североамериканских индейцев! Обвинённые не только голосили (а оператор та вообще орала на пол-итальянского), но и вырывались, брыкались, лягались, и только жёсткие захваты королевских телохранителей не давали им разгуляться. И речи не шло ставить их в ряд для «процедуры расстрела».

– Давай по одному, раз так не выходит, – согласился на компромисс я. Да, картинка не такая эффектная, но и затягивать казнь тоже не хорошо.

Теперь дело пошло. Пленника, скрученного, ставили более менее ровно, выпрямляли, не давая согнуться или дёрнуться, «Жало» к затылку… Пиу!… И аккуратно положить бездыханное тело на напольное покрытие сцены, в самой передней части, почти на авансцену. Видно со всех ракурсов, и особенно хорошо – с балкона. Встретился глазами с сеньором Серхио – тот держал маску равнодушия, но я видел, ему нравилось. Театрал этот сеньор Серхио!

Второй казнимый.

Третий.

И так пять раз. Под истерические шепотки в зале, не переходящие в шквал криков или ор. Все слишком сильно обалдели от… Жестокости? Нет, наверное. Неотвратимости? Не совсем верная формулировка. От… Быстроты, и смелости реализации? Ибо напомню, при Лее Филипповне не было произведено ни одного подобного мероприятия, все скользкие процессы заканчивались договорами с элитой, уступками в пользу королевского клана, но без кровопролития. Подсознательно люди и сейчас ждали помилования в зале суда, последнего китайского предупреждения, замену наказания на сроки в тюрьме… А оно вон как – реальные трупы на сцене.

Визг, дескать, мёртвые тела, будет, но чуть позже, когда до клерков в зале дойдёт масштаб (там много женщин, а женщины не любят вид трупов). Но пока общее обалдение почти в тишине.

– Сеньор Сантьяго, разрешите вопрос? – усмехнулся я стоящему рядом министру. – Вы что, не понимали, на что идёте?

– Иди в ад, щенок! – Надо отдать должное этому аристо, он держался. Его две девочки страховали, но сеньор стоял сам, не висел у них на руках. Был бледен, да, и, кажется, понял, что всё по-взрослому, но всё же стоял ровно, не визжал и не вопил, не просил пощады и не грозил карами небесными. Уважаю таких.

– Сеньор, всё равно. Вы видели за окном сотни тысяч горожан с оружием в руке. Вы видели, как Веласкесы жёстко за всё взялись и не прощают тех, кто выступил против них, зачищая их семьи. Зачем вы в это влезли, зная, что правила изменились?

– А они изменились? – злобный оскал. – Они выпустили вперёд волчонка, не напившегося ещё на своём веку крови, чтобы порвал некоторых их самых одиозных врагов за них. Которого волчонка, то есть тебя, потом сольют, когда придёт время. А с теми, кто остался, договорятся – они как раз дойдут до кондиции, когда готовы идти на любые уступки. Не льсти себе, что «завалил» меня. Тебе просто дают резвиться, делая грязную работу.

– Вы не открыли мне новую галактику, – едко парировал я. – Но вы не ответили. Оно того стоило?

– Иди к чёрту! Давайте уже, стреляйте! Я готов.

– О, нет, сеньор Сантьяго. Не так быстро… – коварно усмехнулся я и дал знак Кассандре. А та подтолкнула вперёд Мию и Розу.

Вот тут, наконец, тишину и прорвали голоса и звуки из зала. В том числе истеричные. В том числе просьбы прекратить – «мы всё поняли». Ибо это было красиво – голосящего сеньора, которого таки прорвало, когда понял, что иглой в затылок не отделается, распяли косым крестом, прицепив к рукам и ногам лебёдки, вздёрнув его вверх с помощью механизма, поднимающего занавес. После чего между ног сеньора поставили газовый баллон, рядом с которым водрузили горелку. Которую запалили, сделав так, чтобы пламя касалось мотни самым-самым верхом, не спалив сеньора к чертям раньше времени. Но именно на самом верху пламени самый сильный жар. Расплавивший брюки, и начавший спекать… То, что под ними.

В зале блевали. Многие. Блевал кто-то из девчонок Сюзанны. Несколько человек из «Братства» свалили со сцены, хотя не должны были (но их охраняемые объекты уже мертвы, так что это не нарушение). Паркинсон с пристяжными заседателями вообще свалила сразу, понимая, что я тот ещё выродок и собираюсь устраивать трешак. Дескать, они вынесли приговор, а дальше то, что творил я – на моей совести, они не при чём. Правильная позиция. Но сам я при виде разворошенных обугленных анатомических подробностей сеньора впал в состояние ступора. Ибо вспомнились вдруг другие обезображенные трупы. Которые делали трупами из живых людей боевики диаспор, вооружённых нашими аристократами из клановых запасов. Издевались над пойманными нашими мирными, особенно над женщинами, «венерианскими шлюхами». Вспомнились венерианские десантники, погибающие в ядерном огне под куполом Сердца Млечного Пути – у них пламя на несколько миллионов градусов пожарче было. Вспомнились все парни, и наши, и марсиане (и те и те для меня наши, пусть одни и сражались против Веласкесов), которых в шести окружающих дворец куполах накрывала арта. И вспоминались погибшие рядом со мной, когда я сам, лично, ездил по городу между зелёными зонами чтоб организовать гражданскую оборону. Если б не Кассандра и её чутьё, и сам мог остаться там, ибо не все наши клановые бойцы дошли до нужного купола.

Тысячи людей погибли!

Потому, что моральные уроды из аристократии возомнили себя «жёнами Цезаря». Как вот этот сеньор, переведший врагу четыре миллиарда четыреста миллионов империалов после того, как в одном только Ванкувере на улицах растерзали под тридцать тысяч наших рабочих и туристов. Там наш кластер – верфь, куча производств на побережье, далеко ходить не надо, и многие рабочие жили не на территории окружённого охраной посёлка, а просто в городе. Канада же союзник, мы ж друзья, чего в военном городке в бараках ютиться?..

Нет, у меня даже позывов рвотных не было, как когда-то в подземельях под Дворцом. И когда девочки знаками показали, что всё, сеньор «одвухсотился» и выключили горелку, обработав тело из углекислотных огнетушителей (коими периодически по чуть-чуть подрабатывали, сбивая пламя с загорающейся одежды сеньора), обошёл его со стороны зала, то есть спереди. М-да, хорошо, что я давно не ел – ком всё же подступил к горлу. Но вот появившаяся от этого зрелища злость «дала по шарам» так, что руки задрожали. И я понял, что поймал «волну», как называю это состояние. Достигаемое лишь на некоторых исполнениях на концертах – когда максимально открыт и способен задавить своими эмоциями кого угодно. Я в такие моменты настолько искренен, что зритель прощает всё, чувствуя то, что и я. А потому быстро зашёл за кулису и набрал номер, стоявший всё это время на запрете входящих.

Ответили не сразу, гудка с десятого.

– Да, Хуан? – Голос абонента подавленный, его обладательница была в состоянии обалдения, и не надо заливать, что аристократы её уровня такие все из себя прожженные циники, их подобным говнищем не проберёшь. Ещё как проберёшь! И из себя вывести можно.

– Софи, ты одна, или нас слушает сейчас весь ваш клан?

Пауза, осознание, приход в себя. Наконец:

– Хуан, минуту, услышит весь.

Пауза, и через время мужской голос, причём явно говорящий в большом помещении – эхо акустики.

– Да, Хуан. Это герцог Сантана. Мы тебя слушаем.

– Сеньор Сантана… – усмехнулся я и сбился – распирал смех. Ибо почувствовал, как крепится на том конце сеньор. ОНИ МЕНЯ БОЯТСЯ! Меня! Мальчишку! Только сейчас оценив, что ничем не лучше Ортег, Торресов и иже с ними, и только что чуть не наступили на те же грабли.

– Сеньор, я знаю, кто отдал приказ Карлосу Сантьяго «слить» деньги через договор в Канаду. И знаю, почему.

– Хуан, не понимаю, о чём ты, – ушёл в отказняк дедуля.

– Сеньор, одно из двух! – повысил я голос, чувствуя, как дрожат ладони. – Или мы говорим в открытую, как есть, и договариваемся. Или вы прячетесь за формулировки и отрицаете, пытаясь поиметь меня – но тогда никаких договоров. И если начнётся война – то будет война. Не надо считать, что мы к ней не готовы – только к ней мы все эти дни после снятия осады и готовились.

– Ты понимаешь, к чему такая война приведёт? – усмехнулся он. Но я чувствовал в его голосе не только превосходство, но и всё ещё разъедающий страх. Он верил, что мы настолько отмороженные, хотя мы отмороженные не настолько.

– Разумеется, сеньор Сантана. Но даже если это будет последняя война для клана Веласкес, обратной дороги у нас нет. А значит нет и выбора – будем воевать.

– Не надо делать поспешных выводов и заявлений! – всё же одумался он и включил заднюю.

– Тогда давайте без юридической казуистики. Она мне сегодня надоела– в печени сидит!

– Хорошо. Спрашивай, – сдался он.

– Зачем вы это сделали?

– Сделали что?

– Приказали Сантьяго «слить» четыре с половиной миллиарда врагу.

– Я бы не сказал, что это был приказ, Хуан. Это… Было коллегиальное решение. Ты сильно меня переоцениваешь, считая, что я могу приказывать таким людям, как Сантьяго.

– Мы заигрались, да? – усмехнулся я, перейдя к сути, минуя политесс. – Веласкесы?

– Если скажу, что так не считаю – я совру, – дипломатично не бросил он это в лицо.

– Сеньор Сантана, знаете, почему я с вами разговариваю? Почему ваш дом до сих пор не окружён, и бойцы Сто второго не готовятся к его штурму?

– Догадываюсь, но буду благодарен, если ты это озвучишь сам. Во избежание – вдруг что-то понял неправильно? – снова ушёл собеседник в дипломатию.

– Сеньор Рафаэль, сеньор Сантана. Его сотни миллионов, выложенные на игровой стол в памятном матче в покер. Эти миллионы показали мне, что у вас есть долгосрочная стратегия работы со мной и Веласкесами. Долгосрочная – это когда не на день, и не два, а на десятилетия. И я понимаю, что страх может затуманить разум даже очень сильных людей, и вопреки долгосрочной стратегии можно сорваться и сделать тактически, то есть сиюминутно, не самый умный поступок. И я даже не обвиняю лично вас – вы могли пойти на поводу у клана – когда их много, не всегда есть возможность вразумить и убедить в неправильности взглядов ВСЕХ родственников. Но у вас есть эта грёбанная стратегия! И только потому я не отдал такой приказ.

– И что ты предлагаешь? – Голос сеньора куда более уверенный: торг – стихия этого человека.

– Сантьяго «накосячил» – за это наказан. Как вы поняли, я не собирался это обсуждать, и тем более прощать. Просто в назидание, чтобы ни у кого более не возникло мысли попытаться нас поиметь. Также с вас четыре с половиной миллиарда – или коллегиально платите, или сами, или будем делать конфискацию кланового имущества Сантьяго – сами решите, дадите ответ до завтра. Вам же скажу следующее. Все, кто не участвовал в мятеже, даже кто сочувствовал, но оружие не взял… Невиновны. И остаются при своих. Паровозом тащить их, подшивая к делу, мы не будем.

Это были самые важные слова, и, как только произнёс их, стало легче.

– Рубио и его коллеги – моя игрушка. Они тоже накосячили, и за своё ответят, но после отработки косяка я их отпущу. Конфискаций и посадок не будет. Мы не тронем ни один клан, ни одну семью, если все будут соблюдать нейтралитет и проявлять здравомыслие. Да, Фрейя может раскрутить маховик репрессий, но мы готовы остановиться, если вы не будете дёргать тигра за усы и раздражать нас. И тем более никаких акций, ударяющих по государственной безопасности!

– Я понял тебя Хуан, – облегчённо сказал Дедуля. – Я правильно понимаю, что твои слова – это слова Фрейи?

– Именно, сеньор. Мы согласовали позицию, я лишь её рупор.

– Мне нужно время, чтобы донести сказанное тобой до всех своих… Партнёров. Чтобы они перестали нервничать и не наделали глупостей.

Пауза. Закономерно – нельзя дать ответ сразу. Но какое будет решение – уже предельно ясно.

– По канадским миллиардам также дам ответ чуть после, – и тут дедушка взял паузу. – У меня вопрос по Европейской конфедерации…

– Не сейчас! – покачал я головой, оглядываясь. – Сейчас я не уполномочен вести такие переговоры.

Правильно, а то ещё выманит у меня плюшки за нейтралитет в грядущем дележе земель Конфедерации. А я и так лопухнулся с Империей, когда не был уполномочен – ни дай бог повторить ошибку.

– Единственное, что… – решился озвучить следующее требование, насчёт следующей планируемой операции. – Нет, не прошу, и даже не требую. Уведомляю! Я забираю журналистов, которые лили откровенную грязь в начале конфликта. И подчеркну, только открыто предвзятых. Любая попытка защитить их, даже если они работали на вас или кого-то из союзных вам семей – и я разозлюсь.

– Не злись, Хуан. НАШИ журналисты держали осторожный нейтралитет. – Темя для дедули была неприятной – я пообещал амнистию, но после продолжил ставить условия. Что не есть гуд, а значит не надо больше борзеть.

– Вот и хорошо. В таком случае я с пониманием отнесусь, что они и далее выберут осторожный нейтралитет и не станут раздувать истерику, когда под каток попадут их менее умные и нечистоплотные собратья.

– Это все твои условия? – напряжение в голосе.

«Твои». Чувствуете? Но тут и правда мои – Фрейя выше операции с журналистами, которую планирую. Я её ещё не посвятил в детали, ибо сам пока не знаю – пока разбираюсь с террористами на космодроме, да вот с трибуналом над министром только что разрулил.

– Да. Все. В остальном все вопросы будем решать двусторонними контактами, и, мой совет, не рискуйте больше самодеятельностью. Лучше пусть Софи по старым каналам свяжется, и мы всё обсудим – самому неприятно сжигать людей, да ещё так мерзко, да ещё перед всей планетой!

– Хорошо, Хуан. С тобой приятно иметь дело.

Дедуля рассоединился. Меня же начало отпускать, и отходняк после проснувшихся способностей это всегда неприятно, с лёгким привкусом металла во рту.