Текст книги "Темные ветры империи"

Автор книги: Сергей Куприянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Отошел как бы по нужде, дело сделал и оборачивается уже с пушкой в руке. Пьяный-то пьяный, а целит точно в левое плечо. То есть не в лоб, не в живот, чтобы насмерть, но на серьезное ранение явно не поскупится. И лицо при этом такое нехорошее, замерзшее. Решился. Мне не по себе стало.

Тут я осознал, что вторая бутылка явно была лишней. Повторяю – только собственными рукавами мы и занюхивали. Вот и вся закусь. И озверел человек. Уперся и озверел. Да и вообще как-то не сильно он поддавался на мои уговоры. Скорее, слушал из уважения и для хотя бы частичного искупления собственной вины передо мной в частности и всеми остальными в целом. Я имею в виду прокуратуру, родителей, общество… Что там еще в этом списке гражданских и человеческих обязательств? Он слушал меня, отбывая повинность за неисполнение всех их чохом. Вроде как получал одновременно отповедь и индульгенцию по цене этой самой отповеди.

Ну и какое решение я должен был принять под стволом пистолета, который держит человек, откровенно готовый нажать на курок? При этом я доподлинно знаю, что стрелять он умеет. И неплохо. Хуже того, я знаю это оружие. Уверяю, не мелкашка. И уж тем более не мальчишеская рогатка. Серьезный ствол.

Потом я немало размышлял над сделанным мною выбором. В дороге да в одиночку хорошо думается. Если даже отбросить вооруженную угрозу, хотя как ее отбросишь, я пришел к неутешительному выводу по поводу моей персоны. Слабак. У меня имелись десятки вариантов переломить ситуацию. В конце концов, я опытнее, и предательство, к сожалению, мне не впервой. А уж слабость тем более. Да что тут говорить!

Я отвернулся тогда от него, налил себе очередную и последнюю сотку, принял, покивал, принимая в грудь, и выдал:

«Если ты так решил, то и ладно». Он мне не поверил. «Ты меня отпускаешь?»

«А чего? Прикажешь за узду тебя тащить? Перебьешься».

«Ну а ты как? Я вообще». «Я тоже перебьюсь». «Правда?»

Ббб!.. То есть мама моя дорогая! К мужским соплям я в принципе плохо отношусь. Даже в виде насморка. А уж тут!

Я получил вот такенную порцию откровений!

Смысл жизни. Лубовь опять же. Покой. Кое-что узнал про вредность нашей профессии – как будто я не знаю. Натуральные продукты. Полезная физическая работа. Ох! Далее телеграфом. Бюрократия. Налоги. Коррупция – Коля привел примеры и порывался выпить еще. Я его осадил. Суета. Гонка. Теснота. Оторванность от корней и матери природы. Дурацкие неисполнимые законы, которых никто и не знает. Еще раз бюрократия. Или даже не раз, я точно не помню. Что еще? Да! Последняя попытка построить новое общество, основанное на традиционных ценностях. Вот теперь все нормально, на моих глазах стал появляться новый мессия.

Ну коли так, то мессии оружие ни к чему. Пистолет я у Коли забрал и – пьяный сильно – поплелся к джипу. Помню обрывки мыслей. Надо бы что-то оставить напарнику. Бывшему. А зачем бывшему, а больше того, будущему пророку и вершителю судеб, туалетная бумага? Оторжавшись, я поднялся с земли и заковылял дальше, размахивая конфискованным пистолетом и выделывая неприличные пируэты. При этом еще и подхихикивал время от времени. Почему-то, бес его ведает почему, вопрос с туалетной бумагой смешил меня больше всего, хотя позже, трезво рассуждая, я видел, что без нее местные жители обходятся элементарно. Кстати, подтверждаю, что подсушенный мох, используемый – в числе прочего – в виде пипифакса, отлично справляется с поставленной перед ним задачей. И не одной этой, несмотря на то что у него нет крылышек.

Признаюсь, за руль я сел, говоря приблизительно, если иметь в виду термин «сел», сильно нетрезвый. На хрен! Отсюда куда угодно и подальше. Что-то мне эти амазонки перестали нравиться. Да и не нравились никогда. Я, в конце концов, прокурор, а не спермодонор. Нашли, понимаешь, тоже мне! Мне не нужны дети на стороне. Вы, может, еще и алименты с меня стребуете? А вот вам мое категорическое нет! Категорическое! Налицо факт насилия. Статья… Не помню, но есть. Я вам подведу правовую базу! И Кольку, пацана зеленого, развели как местечкового лоха. На трех бобах под тюбетейкой.

В общем, думаю, понятно, что в хмельной досаде я могу быть несдержанным на язык. Что-то, допускаю, я исполнял вслух.

Вот ни за что не угадаете, когда я офигел окончательно.

Когда я не очень успешно сконцентрировался на том, чтобы завести машину. Тогда джип еще не был мустангом. Потому что у меня имелся другой товарищ. Картина на кривом заборе – меня мотает на сиденье, я тычу ключом в замок зажигания, дверца открыта, я сам вижу только цель, в которую какой раз пытаюсь попасть ключом, для чего уже щурю левый глаз. И – удача! – попал. Только собрался себе поаплодировать, как слева от меня объявились эти две. Сестрички. Алена и Катя. Кобылки пришли проведать своего жеребчика. И смирненько так стоят, только глазками от земли на меня – торк-торк.

Клянусь! Я протрезвел. И схватил пистолет Егорова, который до этого бросил на правое сиденье.

«Чего надо?!»

«Ты бы остался», – тоненько блеет Алена и мило краснеет. Сестра согласно и очень решительно кивает. Я бы даже сказал, обреченно.

Девки, чего же вы со мной делаете?! То есть они уже, конечно, не… Так они ж сами.

«Не могу, бабоньки», – отвечаю, а самого колотить начинает. Уж очень мне этот подходец не понравился.

«Коля вон остался», – молвит Алена. Она помладше будет.

«У меня дела, извините, барышни. Ехать надо».

«Так, может, тогда вернешься? После». – Это опять она.

А старшая молчит и смотрит исподлобья. И так мне ее молчание не понравилось, просто до ужаса в виде мурашек на спине. Нехорошее такое молчание. С подтекстом. С невысказанной такой угрозой. Нет, про мурашки я, пожалуй, загнул, состояние у меня другое было, скорее боевое, чем испуганное, но то, что не по себе – факт. Расклад выходил такой, что придется мне по матерям моих неродившихся детишек стрелять. Или самому голову сложить. Ну чуял я это. Почему – словами не сказать. Что хотите, на выбор: нюх, интуиция, опыт, шестое чувство, пятая точка голос подала. И ведь вот что интересно. Угрозу чую, а вот способов ее воплощения не наблюдаю. Стоят, ручки на пупочках сложили и ждут. Нет, не должны они в драку-то, они маленьких ждут. Уж тут рисковать они не станут. Не для того все затевалось. Но что же им надо-то еще от меня? Получили свое, так успокойтесь. Все! Окончен бал, и свечки погасили. И так мне не хочется в конфликт переходить, просто словами не описать. Как-никак почти родные люди. Или уже без «почти»? Во задачка-то!

«Ну если с делами нормально управлюсь, чего бы и нет? Загляну, если не прогоните».

Говорю и силюсь улыбаться. Мол, все хорошо и прекрасно. А у самого на душе смута похлеще февральской вьюги. Чувства врасхлест. Даже, ощущаю, копчик вспотел.

У Кати голос пониже, чуть с хрипотцой. Думаю, нарочито это, старшую из себя ставит. Слыхал я, как они шептались, думая, что я сплю. Ощущениями делились. А он чего? А ты как? Краснел, как рак в кипятке. Они ж простые, можно б сказать, бесхитростные, если не то, как они нас взяли.

«Ты куда направляешься-то, а?» – спросила она. Нехорошо так спросила. Во мне адреналин хлещет, вымывая выпитое без остатка.

«С мужиком одним надо встретиться», – небрежно поясняю я и, переложив пистолет в левую руку, будто само собой разумеющееся пытаюсь завести двигатель. Это после двух-то месяцев простоя! Там уже и аккумулятор подсел, и вообще черт его знает что творится в системе. Но не зря наши техники эту машинку вылизывали; им устно передали команду генерального, вот они и старались, зная, что наше руководство сантиментов по отношению к работникам не допускает. Двигатель почти сразу схватился и мощно заработал на подсосе. Ну уже легче.

«Далёко?» – с ударением на «ё» спросила Катерина.

«Очень», – уверенно ответил я, ставя ноги на педали так, что мог стартовать сразу.

«Тогда до него не останавливайся».

«Чего так?»

«Нам уроды больше не потребны».

Я будто холодной водой умылся. Ну конечно же! Мог бы и сам догадаться. Уроды. Конечно. Больше их, по большому счету, ничего не занимает. Натерпелись. Этих, со сросшимися и скрюченными пальцами, с вывернутыми ступнями, со всей этой взбесившейся генетикой. В которой, подозреваю, повинны не только кровосмесительные связи. Тут и еще кое-что, в чем ни я, ни мои командиры с их консультантами да экспертами не разобрались. Да и, в общем, не сильно-то хотят, потому что иначе отправили б сюда с нами третьего – или хоть второго! – в чине доктора или кандидата медицинских или иных профильных теме наук с кучей аппаратуры, пробирок и прочих лакмусовых бумажек. Не отправили. О чем-то это говорит. Иногда я свое начальство не люблю.

И я сказал самым проникновенным, самым честным голосом, который только мог воспроизвести, тем более что говорил я правду:

«Обещаю. Ни с кем здесь. Кроме вас. Клянусь!»

Нет, я действительно искренне. Без, что называется, камня за пазухой. Хватило с меня одного раза. По самое… Словом, хватило. Поэтому они мне и поверили. Обе.

«Тогда заезжай, если надумаешь», – сказала Катя.

Ее голос заметно оттаял. И мне вспомнилось, как она, как мы с ней, то есть она со мной… Нет, этот кошмар будет меня мучить до конца дней моих. Хотя, может, не такой уж и кошмар? Если разобраться. Элемент насилия, конечно, присутствовал, но минуты удовольствия тоже. Другое дело, что мне все казалось, что после исполнения, так сказать, супружеского долга эти амазонки аккуратно отправят меня на тот, самый темный изо всех светов свет. Что бы и кто бы не обещал про райские кущи. По – любому, на мне грехов больше, чем то дозволено праведнику. И пусть большинство из них я исполнял по чужой воле, ровно как в случае с сестрами-амазонками. Полагаю, Самый Высший Судья ни хрена не примет во внимание эти обстоятельства.

Сестрицы мне поклонились. Обе разом. Правда, чуть вразнобой, не до конца синхронно, но они же, в конце концов, не кремлевские оловянные солдатики, которых строят в разных позах по сто раз на дню. Обыкновенные деревенские девки. Теперь, пардон для меня, уже бабы. Молодые. Видел я их маму. В смысле, родную. Решительная женщина. Громкоголосая. Эти же, по крайней мере при мне, голосов не повышали. Только рождаемость.

«Ну…»

Хотел вольготно, по московско-молодой привычке бросить «адью», просто от облегчения, от наступления которого элементарно захотелось пошалить. Но сдержался. Еще не поймут. Обидятся будущие мамаши. Ох, и что же мне теперь со всем этим делать-то? Кем я теперь буду значиться? Прокурор-алиментщик? Вот уж наградили, ничего не скажешь. Кстати, ничем другим, кажется, нет. Я в медицинском смысле.

«Ну бог даст, увидимся, – сказал я. – Не скучайте».

«Ты возвращайся», – тоненьким козлетоном проблеяла Алена.

Очень похоже, что она этого хочет на самом деле. Я… Черт! Боюсь я этого, вот что! Я привык сам выбирать, с кем, что и как. И когда тоже. Иначе просто бегу. Иногда позорно. Допускаю, что это издержки профессии, когда в каждом встречном движении видишь подвох. Возможно, просто черта характера. Такая вот, во всю грудь! Через всю наглую харю! Или просто маленькая такая запятая в душе. Червоточинка.

«До свидания», – чуть не по слогам произнес я и закрыл – очень аккуратно – дверь джипа. И медленно поехал, посматривая в зеркало заднего вида. Они стояли и смотрели мне вслед. Не люблю я долгих прощаний. Во многом из-за этого все мои отъезды в последнее время обставлены очень по-спартански, без ненужных эмоций. Кстати, это сразу мобилизует на дело, на сам процесс, а не на переживания разлуки.

У меня стоит автономная система навигационного контроля, работающая независимо от всяких поставщиков помех почти любого рода. То есть система специфического видеонаблюдения автоматически фиксирует обстановку и привязывает ее к существующей карте. Без ошибок тут, само собой, не обходится, потому что я лишен спутникового сопровождения, но на локальных участках действует безотказно, тем более если речь идет о том, чтобы вернуться по уже пройденному маршруту. Порой это здорово выручает. Особенно в темноте. Такой своеобразный почти автопилот. И я по привычке положился было на него, бездумно руля в соответствии с показаниями курсора, когда на повороте в последний раз посмотрел на моих дамочек. Аленка стояла явно расстроенная, а Катерина зло глядела мне вслед.

Кто-то скажет, усомнившись, дескать, что ты мог рассмотреть в зеркало? Врешь ты все.

Конечно, многих деталей я не увидел. Но мизансцену разглядел и почувствовал. Знаете, хороший актер на сцене порой может обойтись без слов, пользуясь только мимикой и «языком» собственного тела. Иной что-то кричит, мечется по сцене, руки заламывает, срывает голос, а зрителя не пробирает. Не доходит до зала, не трогает. Другой же встанет, лоб рукой обхватит и бормочет что-то себе под нос – текст тот же самый. А зал замер и дышать боится. Проняло!

Вот и здесь то же. Они говорили мне без слов. Катя она вообще пожестче, Алена же девушка нежная, как мне показалось, трепетная. Если первой достаточно было получить свое, то младшая ко мне как-то с нежностью, что ли. Я не рискнул бы назвать это любовью. Знаете, похищение с любовью как-то не вяжется. Тем более первого попавшегося. Впрочем, говорят же, что женская душа потемки.

Там поворот на пригорочке и дорога сразу направо, почти под прямым углом. И вниз. Уклон небольшой, градусов двадцать всего. Может, двадцать пять. Я затормозил, едва оказался за кустами бересклета. Здоровенные такие, подобные мне раньше не встречались. Стою на тормозе и пялюсь перед собой. Что за дела?

Я уже говорил, что протрезвел. Только это не совсем так. Водка в сочетании с адреналином дала дикую, взрывоопасную смесь. Во мне бурлило, кипело и лопалось, выбрасывая облачка горячего пара. Что задела такие? Что, одна свое «лублу» тянет, а вторая яростно открещивается? Так что-то поздно они спохватились. Такие вещи решаются до. Теперь-то уж чего? Все, проехали.

Нет, подумать только, мне ехать надо, ноги уносить, а я тут кроссворды разгадываю.

Да нет, не похоже. Одна явно убеждала. Можно сказать, молила. Вторая же резко возражала. О чем? Против чего?

Я сидел, тормоз в пол, сцепление тоже, движок ровно бухтит себе, но с некоторой натугой. С чрезмерной, я бы сказал. Убрал подсос, для чего мне пришлось чуть наклониться вперед. Достаточно, мотор разогрелся, да и горючку надо экономить. При этом продолжаю бессмысленно смотреть вперед, силясь разгадать увиденную мной пантомиму.

И вдруг как платок с глаз сняли!

Нет, честно. Ведь смотрел все в то же самое место и ничего не замечал. И вдруг увидел. Молодцы! Молодцы молодицы.

Где-то на последней трети спуска, уходящего направо, я явственно увидел следы недавних земляных работ. Потревоженный грунт, неестественные следы тележных колес, земляные крошки на кустах и траве по обочине, заметная рыхлость почвы по краю дороги. И, приглядевшись, увидел контуры ямы. Так и хочется сказать, волчьей. Джип влез бы туда без остатка. Даже не влез – нырнул. Подушек безопасности в нем нет. И что было бы со мной после такого полета? Учитывая бронированное стекло и неизвестную глубину… А еще возможную скорость…

За кустами я разглядел замаскированную ветками кучу земли. Нехилая такая куча. Даже интересно, как же они ее перетаскали? Ну сестрички! Сейчас ваш папа разозлился. Вот теперь как раз разозлился.

Я прикинул возможность прорыва через кусты. Мне и мелкие деревца не большая помеха, подомну, а вот молодые кедры – категорически не по зубам, даром что они не толще моей руки. Об них можно и зубы сломать. В смысле передок. Весь. Бесповоротно.

Можно было, вероятно, все же найти объезд, но эта дикая смесь, кипящая во мне, взывала к возмездию. Нет, в самом деле! Вы получили что хотели? Под завязку. Скажу не для афиширования, совсем не для рекламы, но нас два раза в год в процессе общего медобследования в числе прочего зачем-то проверяют, так сказать, на спермопригодность. Уж не знаю для чего, но это медицинский запротоколированный факт. В этом смысле у врачей ко мне претензий нет. У этих дамочек тоже, по идее, не должно быть. И тут такая черная, просто чернючая, вопиющая неблагодарность!

Мне захотелось показательно продемонстрировать мое отношение.

Врубил заднюю скорость, чуть газанул, примериваясь – все же алкоголя во мне имелось достаточно для раскоординации, – и отпустил педаль тормоза с одновременным ускорением.

Видно, я был слишком зол и все еще достаточно пьян, поэтому мы – джип и я в нем – вылетели на горку, использовав ее как трамплин. При приземлении меня изрядно тряхнуло, аж зубы клацнули. Да не до них сейчас! Зол я был очень сильно. Сказал бы даже, обижен, но уж больно словцо затасканное. Неоднозначное даже. С обратным смыслом.

Я вообще не сторонник езды в пьяном виде. Даже больше того – противник. Но, знаете, в тотальном отсутствии регулировщиков и проверяющих, пусть все мы их сильно не любим, как-то расслабляешься. А уж после плена особенно.

Сестричек я объехал по короткой дуге, сознательно засыпав вылетающей из-под колес дорожной дрянью. Этот подлый приемчик я в курсантскую свою юность выучил. Когда инструкторы время от времени забывали за нами присматривать, мы, бывало, немало чудили. И не только на автодроме.

Уверен, ничего подобного в жизни моим, так сказать, женушкам видеть не приходилось, а тем более испытывать на себе. Знаете это чудное ощущение, когда вас окатывают водой из ближайшей лужи? Стоишь, ругаешься, смотришь вслед удаляющемуся нахалу, а поделать ничего не можешь. По крайней мере, в этот конкретный исторический момент. Особенно подобное впечатляет, когда спешишь на работу или важную встречу. Тут, конечно, не Москва с ее офисами и зеркальными лифтами, где перепачканное дорожной грязью чмо смотрится совершенно инородно, но я постарался, чтобы произошедшее имело максимальный эффект. И, уверяю, мой маневр удался. Не скажу, что на славу, ибо уж какая в этом слава, но земляной веер, вырвавшийся из-под колес, получился насыщенным и широким, так что досталось обеим. И – прямым ходом в деревню и через нее. Правда, притормозил у нового места жительства моего напарника, надавив на клаксон, подождал с минуту – эффекта ноль. Ну что ж, он свой выбор сделал. Единственное, что я могу для него совершить, это попытаться заехать на обратном пути. Ежели он сам раньше не сбежит от прелестей деревенской жизни.

Вот так и получилось, что я не выехал обратно на старую дорогу с асфальтовым покрытием, здорово обветшавшим, а углубился в дебри, которыми и прибыл в неласковые и неискренние объятия императора Сани и его не менее «гостеприимных» подданных.

Глава 7. ВИКИНГИ

Когда частокол жадного и несговорчивого Сани пропал из виду, потерявшись за деревьями, Бор, скакавший впереди отряда, сменил направление движения. Уходить от траков казалось делом бессмысленным и опасным. Разведчики, постоянно наблюдающие за тварями, говорили, от страха захлебываясь словами, что в этот раз они движутся с невероятной скоростью. Да и простая прикидка показывала, что, хотя они и уступают в скорости лошадям, при этом почти не останавливаются. Бор вел своих людей третьи сутки, а расстояние между ним и зверьми не сокращалось, если не наоборот. Правда, приходилось делать остановки и ночевки, чтобы дать отдых людям и лошадям. Тракам же, похоже, останавливаться просто не приходило в голову. Что-то неведомое гнало их вперед так, будто за их спинами вплотную следовал какой-то неведомый, всепоглощающий ужас. На людях Бор демонстрировал невозмутимость и уверенность в себе, на самом же деле он таил в себе страх и неуверенность. Сколько может продолжаться гонка? Лошади уже не выдерживают. Люди тоже вымотались. А впереди зима. Тех припасов, что удалось взять с собой, хватит ненадолго.

Что впереди? Голод? Смерть? Он легко предоставлял умирать другим, сам же собирался жить долго и счастливо, для чего строил кое-какие планы. Кроме того, имелось еще одно обстоятельство, почему он не хотел идти на запад. Если с Саней у него, в общем, были мирные, хотя и напряженные отношения – мелкие кражи скота и грабежи подвод можно легко списать со счетов, как-нибудь договорятся, дело знакомое, – то на западе он порезвился в полный рост. Там его ох как хорошо помнят! И при случае не преминут вернуть должок. Тем более сейчас, когда он движется обессиленный, с женщинами, детьми и всем скарбом. Теперь он не боевая единица, а удобный объект охоты. Не понимать этого он не мог. Имелся и еще ряд обстоятельств, по которым не стоило покидать обжитых мест.

По всему выходило, что траков следовало пропустить, а самому вернуться и готовиться к зимовке и воплощению кое-каких планов – если повезет.

Он строил свой расчет на том, что траки боятся воды. То есть раньше всегда боялись, хотя в этот раз им каким-то образом удалось перебраться через реку, пускай и не самую широкую.

То, что император ему не поможет, Бор, в общем, предполагал. Сам бы в такой ситуации он тоже вряд ли протянул руку помощи. Другое дело, что судьба Сани фактически предрешена. Ров его сухой, завален всякой дрянью; совсем расслабился император. А это значит, что со дня на день можно будет занять его цитадель. Конечно, большая часть припасов пропадет, но – лазутчики доложили – очень много поднято на высокие помосты, куда тракам не подняться. Люди, в основном старики и дети, укрывшиеся там же, Бора не смущали. Главное, что он продемонстрировал Сане собственную слабость, явив ему самую ущербную, самую жалкую часть своих людей.

– Нильс! – подозвал он старшего сына, бывшего у него за посыльного.

Тот ударил пятками молодую кобылку и подскочил к отцу, почтительно наклонив голову.

– Я тут, батя!

Бор одобрительно покосился на отпрыска. Ну что за парень растет! Родительское сердце тает от гордости и радости. Но на людях показывать этого никак нельзя.

– Дуй к Ланду. Скажешь, что мы идем на Сестру. Спешно идем.

– Так он же знает! – изумился сын.

– Я тебе повторить должен? – спросил Бор и начал медленно поднимать плетку, на конце которой желтели ржавчиной три крупные гайки разной величины. С замаха такими пробивают череп волка от макушки до самого языка.

Нильс не стал дожидаться продолжения и, рванув повод, ударил лошадь пятками так, что та скакнула с места, унося всадника. Поаккуратней бы надо, лошадей не хватает.

Проводив сына коротким взглядом, обернулся на своих людей.

– Ходу! – крикнул он. – Теперь ходу!

И, не дожидаясь остальных, перешел в галоп. Сначала легкий. Потом все нарастающий. Нужно успеть.

Река Сестра не была ни большой, ни глубокой. В самых глубоких местах вода едва доходила до седла всадника. Но это в хорошие, полноводные годы. В этом же она изрядно обмелела, хотя и не потеряла своего напора; коня, зашедшего по брюхо, напором воды просто сбивало с ног. Но – если он встал боком. Мордой же против течения выстоять вполне можно, только кому это нужно? До Бора никто не задумывался о том – зачем. Ведь обычно требуется всего лишь переправиться, для чего лошадей ставят в пару бок о бок, а то и по трое.

Ланд, при рождении получивший сакральное имя Ландау, по жизни сократившееся до того, что есть, был племянником Бора. Причем они почти ровесники. В этом эксперименте он отвечал за самую боеготовную часть института, которую требовалось скрыть от глаз императора и его соглядатаев, которые везде, начиная от разбросанных повсюду пасек до козлопасов, забиравшихся на самые отдаленные земляничные поляны. Саня всего лишь примитивный хозяйчик, не способный видеть перспективу. Вот и делает плохо просчитанные ходы вроде того, что пытается наладить торговлю. Какая может быть торговля там, где важен порыв, стратегическое мышление и видение будущего? Даже смешно! При этом настораживает, что он, опираясь на совершенно иррациональную концепцию, достигает результатов. Вот целый город построил. Хотя, если рассудить логично, зачем? Впрочем, это не исключает того, что его мелкими достижениями можно воспользоваться. Можно и должно. Оставшиеся у кромки леса двое наблюдателей на резвых конях должны были сообщить о том, чем закончится дело у Сани. Пока же нужно позаботиться о собственной безопасности.

На скаку Бор позволил себе оглянуться лишь раз, как бы проверяя своих людей. И на самом деле проверял, но больше всего ему хотелось поймать взгляд Кури, его женщины, которую он вскоре собирался объявить своей третьей женой. Но увидеть смог только ее ярко-красный платок, хотя и этого было достаточно для того, чтобы чаще забилось сердце. Сейчас довольно и этого. В последнее время его тянуло к ней просто неудержимо. И, не будь сейчас ситуация столь отчаянной, он не стал бы считаться с обычаями и просто привел бы ее в свою палатку. Никто б и слова не сказал, разве что кое-кто из стариков поворчал бы, да и то больше для порядка. Молодые же в этом легком нарушении законов усмотрели бы лишь лихое бесстрашие их отчаянного и мудрого вожака. Но весь год Бора преследовали неудачи, что здорово портило ему жизнь. Не фатальные, скорее обыденные, мелкие, почти незаметные, но он давно научился за мелким видеть большое, указание сверху, перст судьбы. В начале года, еще зимой, младший сын Резен сломал руку, спрыгивая с лошади. Восемь лет мальчишке, а какой удалец! И ведь сколько уже раз это проделывал, и все ничего. А тут даже непонятно что произошло, ведь прыгал в сугроб, где поломаться, кажется, вообще невозможно. Потом, уже весной, лучший охотник института Юрай подставился под секача, который вспорол ему бок словно ножом. Сам добрался до стоянки, но спасти его уже не сумели. Вскоре мальчик Геры – это уже когда пошли на летнее кочевье – полез в развалины и об какую-то ржавую железку рассадил себе руку так, что думали, придется отрезать. Обошлось, вылечили, выходили, но пальцы у него до сих пор плохо работают. Потом у того же Геры ни с того ни с сего сдохла лошадь. Жалко, хорошая была коняшка. Днем начала буйствовать как будто ни с чего, рваться с привязи, ее пытались успокоить, водой лили, сонную траву давали. Ничего не помогло. К вечеру это был уже труп с выкатившимися сизыми глазами, в которых, казалось, застыл ужас. Большая охота на оленей, устроенная Бором в начале лета, сорвалась самым непонятным образом. Накануне олени были, разведчики уверенно доложили, а утром, когда на облаву вышли с полсотни мужчин, только и удалось завалить что старого жилистого лося-одиночку, непонятно как не съеденного волками еще зимой.

И неважно, что неделей позже добыли сразу восемь косуль и медведя, а жена Ньюта родила двоих крепких мальчишек. На душе легче не стало. Искусство руководителя заключается в том, чтобы за мелкими на первый взгляд неприятностями увидеть настоящую проблему. Бор все ломал голову – какую? Но то, что в этом году траки пойдут осенью, не ожидал. Да и никто не ожидал.

До Сестры скакали час десять; Бор засек время по своей «Победе». Когда-то добыл часы сам, ему еще и одиннадцати не было. Снял с руки лично застреленного им торговца бутылками, очень ценимыми всеми хозяйками. Особенно те, где крышка с резьбой. Старший брат – отца тогда уже не было в живых – прилюдно наказал за торгаша, которых, так повелось, никто не трогал. Но часов не отобрал и потом, наедине, слегка подмигнул одобрительно. Мужчина в семье растет! Бутылки тихо и без шума разошлись по хозяйкам. Через десять лет Бор сместил его с поста руководителя. Когда они купались в озере, подплыл снизу и резко схватил за причинное место. Брат закричал, раскрыв рот, и пошел ко дну, глотая воду. Старые пришли к выводу, что его скрутила судорога, и Бор занял его место. Хотя кое-кто сомневался, это видно было, но вслух свои сомнения никто не решился высказать. Уже тогда знали, что Бор зла не забывает.

Впрочем, добро он тоже помнил, и помнил хорошо. При нем владения института расширились многократно. Люди успели забыть про то, что такое голод. Не все знали, но тот же Саня, к примеру, платил ему за спокойствие, поставляя зерно и изделия из железа. Ахмед, разводивший свиней, каждую осень давал отличную солонину. Старовер-химик Костя не скупился на соленья – грибы и капуста не переводились в институте до весны. А уж как он принимал! Какие песни пел под гармонь! Заслушаешься. А под его «слезу», которую он гнал ведрами, так вообще. Наташка-рыбак, страшная образина, жестокая как сам черт, ее мужики боятся хуже худшего, злющая и отчаянная, платила Бору за то, чтобы он разобрался с соседями за нее. Ни уговоры, ни набеги ее не страшили. Чуть чего – все на лодки и в озеро на острова. Поди возьми их! И еще она унизительно коверкала его имя, называя Борей. Ну когда-нибудь он с ней разберется до конца. Хоть бы и нынешней зимой, когда на озере встанет лед. Никуда она не денется. Потому что глупая она баба, своего счастья не знает.

На берегу Сестры он не дал людям передохнуть. Тут же размотали веревку, и трое мужчин на хороших лошадях вошли в воду, налаживая переправу. Через десять минут к деревьям на обеих берегах реки привязали трос. Переправа началась.

Следующая переправившаяся тройка сразу принялась раскладывать костры. Вода в Сестре холодная до того, что не приведи бог в нее свалиться. После зуб зубом будешь ловить час, не меньше.

– Женщин с детьми, – негромко командовал Бор, стоя на берегу. Что-то Ланд запаздывает. И Нильс с ним, кстати, тоже. Не случилось ли чего?

Здесь, в этих лесах, обитают Медведи. Семья, человек двадцать или около того. Точно никто не знает. Промышляют охотой. Поговаривают, будто и человечинкой не брезгуют. Против Ланда с людьми им, конечно, слабовато, но заманить могут. Натура у них такая, звериная. Сожрать не сожрут, горла не хватит, а вот загубить без счета могут. Не Медведи – волки! От вида крови с ума сходят.

– Слушай, Бор, – обратился к нему Курчав, его еще Трехпалым кличут. В молодости с рысью добычу не поделил. Старый, на коня сам еле залазит, обычно внук помогает. Известно, что Курчав тайно говорит против него. Но – семья у него большая, сыновья, брат, внуки. И осторожный до оргазма. И сам живет по заветам. Уже немолодым сменил имя на сакральное. Люди его уважают. Так что пока не тронешь.

– Чего хочешь, Курчав?

– Ты того чужака, на машине, помнишь?

– И чего?

– Присмотреться бы к нему. Как думаешь? Чувствую, выгоду мы с него поиметь можем.

– Как это?

Бор невольно скосил взгляд. Сейчас как раз переправлялась Кури на низкорослой кобылке, высоко задирая ноги над водой, чтобы не промочить. Эх, смотреть бы да смотреть. Как она ловко за веревку-то держится. По телу Бора разлился жар.

– Поторговать бы с ним, – раздумчиво проговорил старик, будто невзначай блеснув золотыми часами с дарственной гравировкой на какого-то Успенского. Бор еще в детстве на них заглядывался. «От членов ученого совета с уважением и благодарностью». Каждую буковку, каждую бороздочку он своим детским пальчиком прощупал-погладил, ноготком колупнул. Только надпись непонятная. Буквы наполовину кривые, гнутые.