Текст книги "Реинкарнация архимага 5 (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Гришка молчал долго. Потом спросил тихо:

– А это… не опасно? Для того, кто носить будет?

– Опасно, – честно ответил я. – Если перегрузить – разнесёт к чёртовой матери. Вместе с рукой. Но если рассчитать правильно…

Я замолчал, глядя на чертёж.

– В общем, так. Эту штуку, – я кивнул на трёхзарядный жгут, – Запускаем в мелкую серию. Для десятников и особо доверенных бойцов. А это, – я положил ладонь на чистый лист, – Будет мой личный проект. Назовём его «Эхо».

– «Эхо», – повторил Гришка, пробуя слово на вкус. – Хорошее имя. Оно и убить может. И предупредить.

Я улыбнулся устало.

– Вот именно. Оно услышит. И ответит.

За окном давно была ночь. Гришка задремал в углу, уронив голову на сложенные руки. А я всё сидел над чертежами, вписывая рунные связки одну за другой, пока не начало светать.

К утру у меня была готова принципиальная схема. Антинегатор на шесть зарядов. Съёмный магазин. Индикатор заполнения. И аварийный сброс – на случай, если пойдёт перегрузка.

Оставалось только собрать опытный образец. И проверить на ком-нибудь, кто очень, очень этого заслуживает.

Я посмотрел на восток, где небо уже наливалось розовым, и подумал об Эдварде Линде. О его покровителях в Лондоне. О тех, кто послал поляков с негатором и револьверами на колокольню.

«Эхо» услышит вас всех.

Рано или поздно.

* * *

Следующий мой визит к Куполу был из самых обычных.

Четыре учебника русского языка и толковый словарь Даля, все четыре тома. В издании Общества любителей Российской словесности при Императорском Московском университете.

Телега с пшеничной мукой прилагалась, для лучшего понимания и взаимодействия.

Я выложил книги на чистую холстину, прямо перед границей мерцания. Рядом поставил открытый мешок муки – пусть видит, что плата честная, старая добрая валюта, уже проверенная.

– Вот, – сказал я, обращаясь к неподвижной сфере. – Это – слова. Много слов. Тысячи. Десятки тысяч. Объяснение всего, что я могу тебе предложить. И всего, что ты можешь захотеть у меня спросить.

Тишина. Даже ветер прилёг у моих ног, словно прислушиваясь.

– Я понимаю, что тебе, может быть, всё равно. Что у вас, у Аномалий, свои способы общения, – продолжил я, не повышая голоса. – Но я – человек. Я мыслю словами. И хочу, чтобы ты меня понимала. Не только муку и стекло. Не только обмен. А – смысл.

Я положил ладонь на верхний том.

– Вот это – Даль. Он собирал язык по всей России, по крупицам. Слова живых людей, не мёртвые, не книжные. Про мужика и про царя, про ремесло и про природу. Если ты хочешь понять нас, людей – это лучший ключ.

Я отступил на шаг и замолчал.

Минута. Две. Пять.

Мука лежала нетронутой. Книги – стопкой.

Я вздохнул. Может, слишком сложно. Может, она вообще не воспринимает печатное слово. Может, ей нужны не символы, а субстанция. Или энергия. Или что-то, чего я ещё не понял.

Я уже потянулся забрать книги, чтобы не оставлять их под открытым небом на ночь, как края холстины… дрогнули.

Не так, как в прошлый раз, со стеклом. Иначе. Медленнее. Осторожнее.

Край верхнего тома приподнялся, словно его перелистывала невидимая рука. Страница за страницей, медленно, неуклюже. Бумага шуршала, как осенняя листва.

Я замер, боясь дышать.

Перелистнув около трети книги, невидимая сила остановилась. Страница замерла раскрытой. И тогда произошло то, от чего у меня волосы на затылке встали дыбом.

Прямо на странице, между типографских строк, начали проступать новые знаки. Не печатные. Не чернильные. Они будто вырастали из самой бумаги – серебристые, мерцающие, похожие на те блёстки песка, что Зона отдала мне в прошлый раз.

Я всмотрелся.

Это были не буквы. И не иероглифы. Это была… попытка. Рисунок. Схематичный, детский, но узнаваемый.

Человек. Солнце. Колос. И от человека к колосу – волнистая линия.

Вода? Дождь? Полив?

А рядом – ещё один рисунок. Тот же человек, то же солнце, тот же колос. Но линия от человека к растению перечёркнута крест-накрест.

Не понимаю.

– Ты хочешь… чтобы я поливал? – неуверенно произнёс я вслух. – Или… не поливал? Что означает крест?

Серебристые знаки на странице дрогнули, словно рябь на воде. Исчезли. И проступили снова, но уже иначе.

Теперь рядом с человеком появился ещё один значок. Похожий на… горшок? Да, тот самый глиняный горшок с проросшей пшеницей, что я оставлял в прошлый раз. И от этого горшка к колосу – жирная, уверенная линия. Без креста.

А от человека – линия по-прежнему перечёркнута.

Я смотрел на этот примитивный набросок и чувствовал, как в голове медленно, с хрустом, проворачиваются шестерёнки.

– Ты хочешь сказать… что не я должен давать воду? Что моя роль – не поливать? Моя роль – дать тебе… горшок? Росток? А дальше – ты сама?

Страница согласно вспыхнула серебром. И погасла.

Я выдохнул.

– Хорошо. Я понял. Не человек растит. Ты растишь. Человек только даёт начало. А ты… продолжаешь. Да?

Тишина. Но теперь это была не пустая, а полная тишина. Тишина ожидания.

Я осторожно, не делая резких движений, поднял с холстины раскрытый том. Закрыл его. Положил обратно к остальным.

– Спасибо, – сказал я. – Это очень важный разговор. Я вернусь. И принесу то, что ты просишь. Не муку. Не стекло. Ростки. Много ростков. И посмотрим, что из этого выйдет.

Я подождал ещё минуту – не ответит ли ещё чем, не добавит ли знаков.

Но страницы оставались неподвижными. Мука – нетронутой.

Я забрал телегу с собой. И книги тоже забрал, все учебники и четыре тома.

Но перед уходом, повинуясь внезапному порыву, достал из кармана карандаш, вырвал из блокнота чистый лист и крупно, печатными буквами, написал:

– ЗДРАВСТВУЙ!

Положил лист на то место, где только что лежали книги.

– Это слово, – сказал я. – Самое первое. Самое важное. Для начала разговора. «Здравствуй». Означает: «Я желаю тебе здоровья». И «я рад тебя видеть». И «мы можем говорить».

Лист бумаги слабо шевельнулся, придавленный невесомым, но явным вниманием.

Я развернулся и пошёл к лошади.

У самой границы, уже за пределами досягаемости, я оглянулся.

Лист лежал на холстине. Но слово на нём…

Слово на нём изменилось.

Буквы, написанные моим карандашом, остались. Но под ними, серебристым, мерцающим почерком, проступило другое начертание.

Незнакомое. Чуждое. Но явно – ответ.

Я не знал, как это прочитать. Но я знал, что это – «здравствуй» в ответ.

И улыбнулся.

Диалог состоялся, пусть хоть такой.

Глава 14
Страда

А у нас началась страда… И нет – это не относилось к началу сельхозработ, хотя и до них уже недалеко. Ждём, когда земля хоть немного просохнет.

Страда началась по артефактам. И по письмам.

Несмотря на то, что каждый артефакт был снабжён подробной инструкцией, в которой всё до мелочей было прописано, покупатели писали письма, желая подтверждений своим решениям. Наиболее часто повторялся вопрос – а правильно ли он, помещик, разместил артефакт на своём поле весьма необычной формы. Обычно в таких случаях прилагался чертёж, выполненный от руки, с указанием примерных размеров.

На такие письма в России принято отвечать. Иначе можно недобрую славу заслужить. И всем глубоко плевать, что у меня совершенно нет времени на эту переписку, а решение геометрических задач в стоимости артефакта не предусмотрено. Но я выкрутился! И не поверите, как просто – Вера!

В смысле – дочь профессора.

Наше с профессором предложение – стать секретарём Рода Энгельгардтов, она восприняла с волнением и удовольствием. А обещанный оклад за работу – сорок рублей в месяц, заставил её покраснеть и счастливо захлопать глазами. За дочь профессор поручился – сметлива и старательна. Просто в тот момент, мы ещё не предполагали, насколько!

Свои первые ответы на письма она показала отцу, а тот и мне привёз пару образцов. Безупречно составленное письмо, наверняка не без участия её матушки, написанное каллиграфическим почерком, и план участка, с тремя кругами, заштрихованными разным цветом. Зона сильного, среднего и слабого воздействия артефакта. И внизу гордая подпись – секретарь Рода Вера Александровна Энгельгардт.

– Отлично! Пожалуй, я бы лучше и понятней не написал! – оценил я качество работы, – Предлагаю поднять ей оклад на десять рублей в месяц.

– Не рано ли? – засомневался счастливый отец.

– Получив такое письмо любой помещик почешет в затылке, а затем ещё три артефакта закажет! – воодушевлённо заверил я профессора, – А затем не раз перед соседями похвастается.

– Может не любой, – приспустил он градус моих эмоций, – Но какая-то финансовая отдача безусловно будет.

– Вот и не стоит жадничать. А Вере передайте моё искреннее восхищение и благодарность, – добавил я от чистого сердца.

Уф-ф… Какую заботу она с нас сняла!

– Может стоит мне в очередной статье по размещению артефактов подробней пройтись? – задумался профессор, глядя на письма дочери.

– И про минеральные удобрения ещё раз написать, – подсказал я ему, напоминая то, о чём мы не раз говорили долгими зимними вечерами, – Но пока мы не увидим на страницах газет восторженные отклики помещиков, которые сейчас недоверчиво покупают артефакты и удобрения «на пробу», аграрной революции в России не произойдёт.

– А ты не замахиваешься ли широко, племянник? – Александр Николаевич отложил пару писем, которые мы только что обсуждали, и снял очки, протирая стёкла замшевой тряпицей. – Революция… Слово-то какое нехорошее. В столице за одни такие слова и в Сибирь сослать могут. Не ровён час, пристав какой услышит.

Я усмехнулся.

– Дядюшка, местный пристав сам у меня артефакт для огорода купил. За полцены, по знакомству. И теперь его капуста размерами с тыкву будет. Так что пристав теперь за мои революции сам кого хошь в Сибирь сошлёт.

Профессор хмыкнул, но глаз не поднял – всё протирал стёкла, хотя те уже давно блестели. Я знал эту его привычку – когда волнуется или обдумывает что-то важное, обязательно найдёт занятие для рук.

– Ты вот что скажи, – начал он после паузы. – Цифры. Конкретные цифры. В статьях я писал об «увеличении урожайности». Об «эффективности минеральных удобрений в сочетании с артефактами». Но ты мне, как артефактор и как… как человек, который с Зоной разговаривает, скажи прямо. На сколько? На сколько реально можно поднять урожай?

Я подошёл к окну. За ним, на ещё не просохшем поле, работники возились с инвентарём, готовились к севу. Обычные мужики в обычных лаптях. Которые через месяц-другой должны были увидеть нечто необычное.

– Помните, Александр Николаевич, мы с вами в декабре опыты ставили? В теплице? С рожью и пшеницей?

– Помню, – профессор оживился. – Три одинаковых делянки. Одна – контрольная, без ничего. Вторая – с вашими артефактами, но без удобрений. Третья – с артефактами и с моими фосфоритами.

– И что мы получили?

– Контрольная – обычный урожай, как в поле. Вторая – в три с половиной раза больше. Третья… – он запнулся, будто до сих пор не верил собственным записям. – Третья дала в пять с половиной – шесть раз больше контрольной. Но это же теплица, племянник! Это идеальные условия! В поле…

– В поле будет меньше по весу, но не в пропорциях. Они, скорей всего останутся на уровне опытов, – согласился и не согласился я. – Не намного. Если, конечно, помещик не дурак и выполнит все инструкции.

Я вернулся к столу, сел напротив.

– Вот смотрите. Артефакт сам по себе даёт прирост. Но он не пашет, не сеет, не поливает. Он только создаёт условия. Помогает зерну взять из земли всё, что можно. А если в земле этого «всего» нет? Если почва истощена десятилетиями хищнического хозяйства?

Профессор кивнул, подхватывая мысль.

– Тогда артефакт вытянет последнее и урожай будет, но земля умрёт. На следующий год – пустыня.

– Именно. А минеральные удобрения, ваши фосфориты и прочие, возвращают земле силу. Не на один год – на десятилетия. Артефакт плюс удобрения – это не просто урожай, а восстановление пашни. Система. Круговорот.

Я достал из ящика стола лист с расчётами, которые вёл последние недели.

– Я тут прикинул. Если взять среднюю помещичью землю в нашей полосе, не чернозём, а так… суглинки да подзолы… Обычный урожай ржи – сам-три, сам-четыре. С одним артефактом – сам-семь, сам-восемь. С артефактом и правильным внесением фосфоритов по вашей методе – сам-двенадцать, сам-пятнадцать.

Профессор присвистнул. Для него, агронома-практика, эти цифры значили больше, чем для любого министра, придуманные сводки.

– Сам-пятнадцать… – повторил он. – Это же… это же прокормить можно втрое больше народу на той же земле. Этак цены на хлеб упадут до копеек. Это…

– Это – голод в России кончится, – закончил я за него. – Раз и навсегда. Если, конечно, не будет дураков, которые специально хлеб сжигают, чтобы цену держать. Но таких мы… лечить будем. Артефактами. Другими. Зато сколько народа для промышленности можно будет высвободить! Пора стране выбираться в мировые лидеры промышленности!

Профессор долго молчал, глядя в одну точку на стене. Потом повернулся ко мне, и в глазах его стояли слёзы. Не от слабости – от нахлынувшего чувства.

– Знаешь, Владимир… Я ведь несколько лет этому посвятил. Статьи писал, опыты ставил, с мужиками спорил, доказывал, что землю любить надо, а не драть как сидорову козу. Что удобрения – это не блажь, а наука. Что можно кормить страну, а не нищенствовать на самых обширных землях мира! – он сжал кулак. – И что? Смеялись надо мной. Чудаком считали, профессором заумным, от жизни оторванным. А ты пришёл со своими артефактами, со своей Зоной… и за полгода сделал то, о чём я эти годы лишь мечтал.

– Дядюшка, – мягко сказал я. – Без вашей науки мои артефакты были бы просто дорогими игрушками. Бесполезными побрякушками. Это вы дали им смысл. Вы наполнили форму содержанием. Я – только инструмент, а система – наша общая. Нашего Рода.

Он вытер глаза платком, кашлянул, прогоняя нахлынувшую слабость.

– Ладно… Ладно. Значит, сам-пятнадцать. И это не предел?

– Не предел, – покачал я головой. – Есть идеи, как поднять до двадцати и выше. Но там нужны уже не просто артефакты роста, а кое-что посерьёзней. То, что Зона дала в последний раз. Чёрный кристалл. Я пока не понял его природу, но чувствую – это не про урожай. Это про… качество. Про что-то совсем иное. Я, как вы знаете, травничеством балуюсь. И должен заметить, что многие травы, выросшие рядом с Куполом, обладают куда более высокими свойствами, чем те же образцы, добытые на берегах Волги.

– Растения мутируют, и это добавляет им усиленные свойства? – тут же уловил дядюшка мою мысль.

– Не знаю. Но зелья получаются гораздо сильней, а некоторые, так вообще неповторимы, – вспомнил я свой трудный, но удачный опыт с модификатором. – Не исключено, что с помощью Зоны можно и по два – три урожая в сезон снимать, вот только пока не знаю, как с ней об этом договориться.

Профессор перекрестился.

– Господи, прости… Это уже не агрономия. Это… это как в Библии, манна небесная.

– Не манна, – улыбнулся я. – Работа. Просто работа на другом уровне. Где человек не только пашет, а… договаривается. С землёй. С Зоной. С миром.

Я помолчал.

– Но до этого ещё далеко. А пока – будем работать с тем, что есть. Ваши статьи, мои артефакты, Верины письма. И через год, когда у первых сотен, а может тысяч помещиков урожай взлетит до небес, когда соседи увидят и побегут спрашивать «как» – тогда и начнётся настоящая революция. Тихая. Без крови. Без баррикад. С плугом, артефактом, хорошим зерном и мешками удобрений.

Профессор встал, подошёл к окну, долго смотрел на поле, на мужиков, на лужи и бегущие ручьи.

– А знаешь… я ведь доживу, наверное. Увижу. Спасибо тебе, племянник.

Я подошёл и встал рядом.

– Это вам спасибо, дядюшка. За науку. За веру. И за Веру, которая дочь, – усмехнулся я. – Кстати, насчёт неё. Я серьёзно насчёт прибавки. Десять рублей – не деньги за такую работу.

– Ладно, – махнул он рукой. – Уговорил. Обрадуем девку. А то она всё переживает – достойна ли такой чести, Роду служить.

– Достойна, – твёрдо сказал я. – Ещё как достойна. Из неё такой секретарь вырастет – министры нам завидовать будут.

Профессор хмыкнул, но в глазах его светилась отцовская гордость.

А за окном, на поле, где-то далеко-далеко, в сиреневой дымке весеннего утра, я вдруг увидел едва заметное, призрачное свечение. Не магическое – другое. То самое, серебристое, от Зоны. Оно пульсировало ровно, спокойно, будто дышало в такт с пробуждающейся землёй.

Я улыбнулся про себя.

– «Здравствуй», – подумал я. – «И спасибо за наш разговор».

* * *

Аномалия, словно понимая некоторые наши трудности, время от времени выкидывает из-под Купола мутантов. В основном тот скот, который не успели выгнать за пределы региона до его расширения. То свинья-матка выскочит, с несколькими подсвинками, то овец полторы дюжины. И нет, они далеко не так агрессивны, как те мутанты из Булухты. Бойцы даже сумели взять нескольких особей живыми, и они за неделю привыкли к тому, что их кормят, и даже на ограду перестали бросаться.

Учёный Совет в великое возбуждение пришёл, когда профессор предложил им довольно дорого выкупить нескольких живых особей для дальнейшей доставки в Петербург. И я могу этих деятелей понять. За визит высочайших лиц в какую-то из Академий, где будет организован зверинец, не одну награду можно заполучить. А затем и вовсе аттракцион организовать. Про Тварей все жители столицы наслышаны, но посмотреть своими глазами… Тут смело за вход можно деньги брать, и немалые. Любопытствующие в столице никогда не переведутся. Семьями будут приезжать, чтоб на такие диковины поглядеть.

Но меня куда более радовал другой момент. Полугрюмов предложил замороженное мясо мутантов ряду купцов в Камышине и Саратове. И покупатели нашлись. Но тут меня не столько деньги интересовали, как тот флер опасности, который сопровождал эти объявления и покупки. Ну, и слухи о таких продажах. Ведь это были реальные туши, подтверждающие, что «Отряд Энгельгардта» работает, и не пропускает Тварей в сторону города. Вроде и трофеи есть, которые можно потрогать руками, а то и вовсе попробовать на зуб, и оба города спокойно живут. Это ли не чудо…

Проверки от государственных чиновников и армейцев… они были. Сначала часто, чуть ли не через день, а потом сами собой понемногу затихли. Взяток за них никто ни разу не предложил, а тут ещё весенняя распутица. Чиновники первыми всякий интерес потеряли, хотя в победных реляциях не раз описали «тройное кольцо защиты, созданное под их контролем». За что многие получили награды и повышения.

Признаться, когда я об этом услышал, то лишь посмеялся.

Россия. Многоступенчатое очковтирательство здесь – система, которая создавалась веками, ещё задолго до «Потёмкинских деревень» и скорей всего, пересмотру не подлежит.

Так было, так есть, так будет. И тут, пожалуй, лишь Александр Первый с его Аракчеевым из правил выбивается. Сумел, всеми нелюбимый Аракчеев и воровство среди армейских интендантов сократить в разы, и чиновников приструнить. Жаль, команды у них не сложилось. Вдвоём воровство в России не победить.

Кольцо, где у нас уже создана целая система застав и оповещений, работает. И лишь немногие знают, что особой нужды в нём нет. Уже нет или пока нет – это вопрос вопросов! Положа руку на сердце, я надеюсь на первый вариант, но, опять же – чуждый Разум…

Я пока только пытаюсь продраться через логику его ответов, но того же японца, наверное, в разы легче понять, даже не зная культуру его страны и не владея их языком, чем иноземного посланца. Там хотя бы понятен механизм общения. А тут… поле не паханное.

Задачка предстоит архисложная, но чем сложней задача – тем выше и весомей приз победителя! Прорвусь!

* * *

В очередной мой приезд к Куполу я взял с собой не только привычный груз муки и экспериментальных образцов, но и кое-что новое. Полудюжину горшков с пророщенной пшеницей – таких, как в прошлый раз. Только теперь каждый горшок был помечен: на одном – красная тряпица, на другом – синяя, на третьем – зелёная. И на каждом – нацарапанный символ: солнце, вода, земля, воздух, огонь, человек.

– Для статистики, – объяснил я Гринёву, который косился на мои приготовления с суеверным ужасом. – Посмотрим, на что Купол откликнется.

Бойцы остались на дальней заставе, я пошёл к границе один. Выложил горшки в ряд. Рядом – мешок муки, на всякий случай, для поддержания «коммерческих отношений». И сел на землю, скрестив ноги, лицом к мерцающей сфере.

– Я знаю, что ты меня слышишь, – сказал я негромко. – И знаю, что ты понимаешь больше, чем показываешь. Давай поговорим. Не знаками. Не обменом. Словами. Мне так проще.

Тишина. Даже мутанты, которые обычно бродили где-то на периферии, сегодня куда-то попрятались.

– Вот смотри, – я взял горшок с красной меткой, где был нацарапан символ солнца. – Это – свет. Ты уже забрал у меня стекло. Значит, понимаешь, что свет важен. Для меня. Для ростков. Для жизни.

Я поставил горшок на место, взял синий, с символом воды.

– Это – вода. Без неё тоже ничего не растёт. Я могу принести воду. Могу не приносить. Скажи – надо?

Я ставил горшки один за другим, объясняя каждый символ. Земля. Воздух. Огонь – тепло. Человек – я сам, мои намерения, мои вопросы.

Когда я закончил, Купол молчал. Но молчал иначе, чем прежде. Не пусто – напряжённо. Будто прислушивался, переваривал.

Я ждал.

Прошло полчаса. Час. Солнце поднялось выше, припекая уже по-весеннему. Я начал думать, что эксперимент провалился, и придётся возвращаться ни с чем.

Но тут один из горшков – тот, что с символом земли – медленно, очень медленно, втянулся в мерцающую поверхность. Исчез бесследно, даже тряпица не выпала обратно.

Я замер.

Прошла ещё минута. Из Купола выпало… нечто. Похожее на тот самый чёрный кристалл, что я получил в прошлый раз. Только не один – их было три. И рядом с ними – горсть серебристого песка, уже знакомого.

Но самое главное – на песке, ровным слоем рассыпанном, кто-то (или что-то) оставило знак.

Круг. В круге – точка. И от круга – три расходящиеся линии. Как лучи. Или как ростки.

Я смотрел на этот простой рисунок и чувствовал, как в голове что-то щёлкает, вставая на место.

– Земля, – сказал я вслух. – Ты взял землю. И отдал… камни. И песок. И этот знак. Что он значит? Что из земли растёт? Что из неё можно сделать три вещи?

Тишина. Но теперь – ожидающая. Словно Купол ждал, догадаюсь я или нет.

– Три вещи, – повторил я. – Три артефакта? Три направления? Или три ответа на три моих вопроса?

Я перебрал в памяти всё, что знал о рунах, символах, магических соответствиях. Круг с точкой в центре – это часто обозначало «начало». «Источник». «Зерно». А три луча – развитие, рост, распространение.

– Ты говоришь мне: «Начни с земли. Из неё вырастет три». Так?

Купол чуть заметно запульсировал, и я готов был поклясться, что это – согласие.

Я осторожно собрал кристаллы, а песок ссыпал их в холщовый мешочек. Горшки, которые остались, не тронул. Пусть лежат. Может, заберёт позже. Может, оставит как знак того, что разговор продолжается.

– Спасибо, – сказал я, поднимаясь. – Я вернусь. И принесу что-то из земли. То, что вырастет. И тогда, может быть, ты покажешь мне следующий шаг.

Я поклонился – не низко, но уважительно – и пошёл к своим бойцам.

За спиной, уже на границе слышимости, мне почудился лёгкий, почти музыкальный звон. Будто кто-то провёл пальцем по хрустальному бокалу.

Я не оглянулся. Нельзя. В таких разговорах важна не спешка, а последовательность.

* * *

На месте остановки меня ждали встревоженные бойцы.

– Вашбродь! – Гринёв подбежал, едва я показался из-за бугра. – Мы уж думали… Часа четыре вас нет! Чуть на поиски не бросились!

– Всё в порядке, – успокоил я его. – Разговор был долгий. Но, кажется, продуктивный.

Он покосился на мешочек в моей руке, но вопросов задавать не стал. Не его уровень.

– Едем в имение, – распорядился я. – И передай Самойлову – пусть готовит людей. Кажется, у нас намечается… новая страда.

– Какая, вашбродь? – не понял Гринёв.

Я усмехнулся, глядя на запад, где за горизонтом прятался Купол.

– Посевная, Гринёв. Пожалуй, самая важная посевная в нашей жизни.