Текст книги "Аквилон. Маг воды. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16

В холле «Серебряного якоря» было тихо. Только портье Михаил стоял за стойкой, листая какой-то толстенный том.

Увидев нас, он отложил книгу и вышел навстречу.

– Господин Ключевский, добрый вечер. Господа вас ожидают в переговорной.

– Спасибо, Михаил. – Я кивнул на чемодан Громова. – Отнесите это в свободный номер, господин адвокат заселится позже. И принесите нам в переговорную чай с бутербродами. Мой гость с дороги, а дело не ждёт.

Портье подхватил чемодан и исчез на лестнице.

Мы прошли через холл к двери переговорной. Громов нёс свой портфель, распухший от бумаг, бережно словно ребенка.

В уже знакомой мне комнате нас ждали.

Бурлаков занял место во главе стола. Перед ним стоял стакан с чаем, уже остывшим. Рядом на столе лежала казённая папка с тиснёным гербом Трёхречья.

Ершов устроился сбоку, ближе к окну. Невзрачный человек с залысинами и усталыми глазами, тот самый прокурор, который сегодня вёл дело Бориса. Перед ним лежал раскрытый блокнот и карандаш.

При нашем появлении оба поднялись.

– Господа, позвольте представить, – сказал я. – Василий Петрович Громов, адвокат из Синеозёрска, специалист по уголовному праву.

Громов шагнул вперёд и протянул руку Бурлакову. Рукопожатие вышло крепким, деловым. Потом он повернулся к Ершову.

– Наслышан о вас, рад познакомиться, – Ершов почтительно склонил голову. – Признаться… не ожидал вас увидеть.

– Я личный юрист господина Ключевского, точнее, как вы уже в курсе, Лазаря Аквилона, – по голосу Громова как обычно было совершенно непонятно, какие эмоции он испытывает. – Так что я прибыл по зову своего клиента, и готов оказать любое содействие.

Мы расселись вокруг стола. Громов устроился напротив Бурлакова, положив портфель перед собой. Я сел рядом с ним. Ершов остался на своём месте.

В дверь постучали, и лакей внёс поднос с чайником, чашками и тарелкой бутербродов. Расставил всё на столе и вышел, плотно прикрыв дверь.

Громов благодарно кивнул, взял бутерброд и откусил, справедливо понимая, что сейчас не до светских реверансов. Юрист в прямом смысле слова попал «с корабля на бал».

Бурлаков отодвинул от себя остывший стакан и положил ладони на стол.

– Итак, господа, ситуация следующая, – он проговорил негромко. – Михась Костолом дал показания и назвал имя заказчика убийства Аквилона. Валентин Лазурин. Кроме его слов у нас ничего нет. Вопрос – как с такими исходными данными привлечь к ответственности аристократа?

Громов слушал, жевал бутерброд и кивал. Взял чашку с чаем, сделал глоток, поставил обратно.

Ершов постучал карандашом по блокноту.

– Если выдвинем прямое обвинение, Лазурины просто не приедут. Будут тянуть время, используют столичные связи, станут давить на губернатора, требовать передачи дела в Синеозёрск. А там у них покровители.

Бурлаков нахмурился:

– В столице дело похоронят, – добавил он. – Михась не доедет или показания потеряются. Я сам хотел передать дело туда, но теперь понимаю, что это была бы ошибка.

Ершов отложил карандаш и сцепил руки перед собой на столе, глядя на Громова с надеждой.

– Мне нужна помощь, господин адвокат. Скажу прямо – я добросовестный работник, но имея на руках фактически «пшик», против людей связями мне не выстоять в одиночку.

Я молча наблюдал за разговором. Своё дело я уже сделал, связал нужных людей вместе и заставил их работать как одна команда. Оставалось наслаждаться тем, как этот отлаженный механизм выдаст результат.

– А Михась точно будет говорить? – уточнил Громов. – Ему то какой резон?

– Он пошел на сделку, – пояснил Бурлаков. – Нападение на сотрудников речной стражи – каторга, но не виселица. По счастью, все стражники остались живы. К тому же он догадывается, что в Синеозерске не доживёт до суда. Если произойдет утечка и о его показаниях узнают Лазурины, его прикончат просто на всякий случай.

Громов дожевал бутерброд, потом снял очки и протёр их платком, единственный жест, который выдавал его волнение и даже азарт. Азарт охотника вставшего на горячий след.

– Вы можете вызвать Лазуриных как свидетелей, – произнёс он.

Бурлаков приподнял бровь, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

– Поясните.

– Свидетелей по делу Михася. Более того, даже имя Костолома называть не будем, назовем это просто «нападением на Речную стражу». Формально, Лазурины привлекаются для дачи показаний. Не обвиняемые, не подозреваемые. Просто свидетели, – Громов потянулся за вторым бутербродом. – У них не будет никаких поводов опасаться. Ставлю свои золотые часы против вашей курительной трубки, что они примчатся сюда хотя бы из чистого любопытства.

– Ну уж нет, мне моя трубка слишком дорога, – Бурлаков впервые улыбнулся.

– А дальше что? – уточнил Ершов. – Слово бандита против слова аристократов. Юристы Лазуриных разобьют показания Михася в пыль.

– Разобьют, – согласился Громов. – это не важно.

– В каком смысле не важно? – удивился Ершов.

– Нам важно выманить их сюда, – догадался я. – Обвинения Михася станут для них капканом.

– А когда зверь в капкане, – кивнул Громов, – с ним можно делать всё, что угодно.

* * *

Кабинет Валентина Лазурина располагался на втором этаже особняка, окнами выходя на озеро. Это была просторная комната с высокими потолками, украшенными лепниной в виде виноградных лоз. Тяжёлые портьеры тёмно-бордового бархата с золотыми кистями были полуприкрыты, и в помещении царил приятный полумрак.

Массивный письменный стол из красного дерева занимал центральную часть комнаты. Стол был слишком большим для этого кабинета и слишком помпезным для своего владельца, но Валентин купил его на аукционе после разорения какого-то графа и очень гордился приобретением.

Вдоль стен тянулись книжные шкафы из того же красного дерева. Книги в них были расставлены по цвету корешков, создавая красивый градиент от тёмно-коричневого к золотистому.

В углу у окна располагался мраморный камин с резной полкой. Над ним висел семейный портрет: покойный отец Валентина в центре, молодая Марианна рядом с ним, а маленький Валентин сидел у её ног. Художник изобразил их счастливым семейством, хотя на самом деле отец умер через год после написания портрета, оставив вдове долги.

На отдельном почётном месте висел портрет нынешней Марианны. Художник запечатлел её холодной и величественной, с тонкими поджатыми губами и взглядом, который словно оценивал каждого, кто смотрел на полотно.

На письменном столе царил относительный порядок. Чернильный прибор из серебра с завитушками и ангелочками занимал правый угол. Пресс-папье в виде льва придавливало стопку непрочитанных бумаг. На отдельном столике у окна стоял графин с коньяком и два бокала, один из которых был наполовину пуст.

Валентин сидел за столом и просматривал какие-то счета. Его лицо выражало скуку, смешанную с лёгким раздражением. Тёмные волосы были тщательно зачёсаны назад и блестели от лака. На пальцах поблёскивали перстни, три штуки, каждый с камнем разного цвета. Он постукивал этими перстнями по столешнице, создавая негромкий ритмичный звук.

Стук в дверь прервал это занятие.

– Войдите, – бросил Валентин, не поднимая головы от бумаг.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл слуга в ливрее. Он нёс серебряный поднос, на котором лежало письмо. Конверт был плотным, из хорошей гербовой бумаги. Печать на нём была незнакомой.

– Корреспонденция для господина, – доложил слуга, приближаясь к столу.

Валентин взял письмо с подноса и повертел его в руках. Он посмотрел на печать и нахмурился. Три реки на синем поле. Герб какого-то провинциального городка, название которого он не мог вспомнить.

Трёхречье, ну конечно же. Долго же они думали над своим гербом. Ни ума, как говорится, ни фантазии.

– Можешь идти, – сказал он слуге, и тот бесшумно удалился, прикрыв за собой дверь.

Валентин взял серебряный нож для бумаг и вскрыл конверт. Внутри оказался сложенный вдвое лист. Он развернул его и начал читать.

По мере чтения выражение его лица менялось. Сначала появилось недоумение, потом лёгкое волнение, а затем что-то похожее на беспокойство. Он перечитал письмо ещё раз, медленнее, водя пальцем по строчкам.

Приглашение явиться в качестве свидетеля по делу о покушении на убийство. Городской суд Трёхречья. Дата заседания через четыре дня. Никаких подробностей, только формальные фразы и официальные печати.

Валентин отложил письмо на стол и откинулся в кресле. Он потянулся к графину, налил себе коньяку и сделал большой глоток. Рука его при этом заметно дрожала.

Покушение на убийство? Какое отношение он, Валентин Лазурин, мог иметь к какому-то покушению в провинциальном городишке? Он попытался вспомнить, что знал о Трёхречье. Торговый город на слиянии трёх рек, порт, добыча русалочьего камня. Но у него там не было никаких связей и никаких дел.

Он сделал ещё один глоток коньяка и поставил бокал на стол.

В этот момент дверь распахнулась.

Марианна Лазурина вошла в кабинет так, словно это была её комната, а не сына. Впрочем, в определённом смысле так оно и было. Весь особняк принадлежал ей, как и большая часть семейного состояния, как и решения, которые принимались в этих стенах.

Ей было за шестьдесят. Седые волосы были убраны в строгую причёску, ни одна прядь не выбивалась из идеального порядка. Лицо её было холодным и властным, с тонкими поджатыми губами. Она была одета в тёмное домашнее платье, без излишних украшений, если не считать простых жемчужных серёг.

Марианна сразу заметила письмо на столе и стакан в руках сына. Её губы сжались ещё сильнее.

– Что случилось? – спросила она без предисловий, подходя к столу.

Валентин молча протянул ей письмо.

Марианна взяла лист и прочитала его быстро, одним взглядом охватив содержание.

– Трёхречье, – произнесла она задумчиво. – Там недавно разгромили какое-то пиратское гнездо. В газетах писали, что вернули товаров на огромную сумму.

– Я тоже читал об этом, – подтвердил Валентин, ставя бокал на стол. – Но какое отношение это имеет к нам?

Марианна постучала пальцем по каминной полке. Это был единственный признак напряжения, который она себе позволила.

– Свидетели, – сказала она, размышляя вслух. – Чему мы можем быть свидетелями? Возможно, кто-то из наших старых знакомых оказался пострадавшим в этом деле. Торговые партнёры, должники. Суду могут понадобиться показания о связях, о денежных потоках.

Валентин оживился. Он встал из-за стола и подошёл к окну, отдёрнув тяжёлую портьеру. Дневной свет залил кабинет, заставив его прищуриться.

– А если нам что-то причитается? – предположил он с надеждой в голосе. – Среди возвращённого имущества могли оказаться наши товары. Или товары наших партнёров. Компенсации пострадавшим, возврат украденного…

Марианна посмотрела на сына с привычным холодным неодобрением. Он всегда хватался за самые оптимистичные объяснения, даже когда ситуация требовала осторожности. Впрочем, идея о компенсации была не лишена смысла.

– Возможно, – признала она. – Но это не объясняет, почему нас вызывают как свидетелей по делу о покушении на убийство.

Валентин пожал плечами. Он уже успокоился, и тревога на его лице сменилась привычным выражением лёгкой беспечности.

– Формальность, – сказал он, возвращаясь к столу. – Провинциальные чиновники любят раздувать дела, чтобы казаться важнее. Может, думают что наше присутствие добавит делу солидности?

– Отказаться будет неправильно, – заключила Марианна. Она отошла от камина и встала напротив сына, глядя на него сверху вниз. – Мы поедем. Послушаем, о чём идёт речь. Возьмём с собой Кречетова на всякий случай.

Валентин кивнул с явным облегчением. Решение было принято, и ему не пришлось принимать его самому.

– Кречетов справится с любыми провинциальными юристами, – согласился он.

Марианна наблюдала за сыном, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на презрение. Он был слабым и недальновидным, как и его отец. Но он был её сыном, единственным наследником, и она защищала его так же, как защищала семейное состояние, потому что одно было неотделимо от другого.

– Я позвоню Кречетову сегодня, – сказала она, направляясь к двери. – Пусть готовится. Выезжаем завтра, чтобы прибыть к дате заседания с запасом времени.

Валентин снова кивнул. Он уже потянулся к графину с коньяком.

Марианна остановилась на пороге и обернулась.

– И прекрати пить днём, – произнесла она холодно. – Это дурная привычка, которая не красит главу рода.

Она вышла, и дверь закрылась за ней беззвучно.

Валентин смотрел на дверь несколько секунд. Потом перевёл взгляд на портрет матери над камином. Холодные глаза на полотне смотрели на него с тем же выражением, что и оригинал минуту назад.

Он поджал губы и налил себе ещё коньяку. Побольше, словно назло.

* * *

Ратуша Трёхречья стояла на главной площади города, и её каменные стены помнили времена, когда вместо бойкого торгового городка здесь стояла крепость, прикрывавшая речные маршруты.

Толстые, тёмные, сложенные из серого камня, как я выяснил, они пережили три осады и два пожара. Над входом висел герб города: три серебряные реки на синем поле.

Я остановился у подножия широкой лестницы. День выдался ясным, солнце играло на начищенных бронзовых ручках дверей.

Надя стояла рядом со мной. Она была одета в элегантное платье светло-голубого цвета, которое удивительно подходило к её глазам. Простая, но изящная причёска открывала шею и плечи.

– Готова? – спросил я, предлагая ей руку.

– Нет, – честно призналась она, но всё же взяла меня под локоть. – С недавних пор я не люблю сюрпризы. Но это ничего не меняет, правда?

– Абсолютно ничего, – подтвердил я, и мы начали подниматься по ступеням.

Приглашение на приём было очень пафосным и настолько же непонятным. Нас обоих очень хотели видеть, но так и не объяснили, зачем.

Правда, учитывая, как к нам относились в городе, я не ожидал подвоха.

Я был одет в свой лучший костюм, тёмно-синий кашемировый. На безымянном пальце правой руки поблёскивал перстень Аквилонов, теперь я носил его не скрываясь.

«Капля тоже хочет посмотреть!» – голос в моём сознании был нетерпеливым. – «Там блестяшки будут? Красивые?»

«Будут. Но ты не показывайся».

«Капля знает. Капля умная».

Мы поднялись по ступеням и вошли внутрь. Прохлада каменных стен сразу окружила нас. Служитель в ливрее с гербом города поклонился и жестом указал направление.

– Господа прошу вас.

Мы прошли по коридору с низкими сводчатыми потолками, мимо старинных гобеленов со сценами из истории города. Двустворчатые двери в конце были распахнуты настежь.

Я замедлил шаг, чтобы рассмотреть это место. Мне приходилось бывать в местах и роскошнее, но в нём была своя суровая красота.

Каменные стены зала были почти чёрными, отполированными веками до тусклого блеска. Потолок уходил высоко вверх, и его поддерживали рёбра из морёного дуба, потемневшего от времени. Между рёбрами сохранилась старинная роспись: три реки, текущие с разных сторон и сливающиеся в центре свода. Краска потускнела и местами осыпалась, но рисунок всё ещё читался ясно, и в нём угадывалась рука мастера, жившего несколько веков назад.

В торцевой стене зала были прорублены три высоких стрельчатых окна, узких, как бойницы древней крепости, но вытянутых до самого потолка. Витражи в окнах были простыми, без сложных картин, только синее и белое стекло, игравшее оттенками воды и неба.

Три ряда колонн из бледно-голубого мрамора с серебристыми прожилками делили зал на нефы. В центре пола была выложена мозаика – герб Трёхречья, шагов десять в поперечнике. По ней никто не ходил, все обходили стороной.

Вдоль стен стояли дубовые скамьи для публики, и сейчас они были заполнены до отказа. Купцы в дорогих сюртуках с вышитыми знаками гильдии на нагрудных карманах. Чиновники в форменных мундирах держались особняком. Дамы в нарядных платьях обмахивались веерами и перешёптывались.

Я заметил несколько знакомых лиц. Купец Воробьёв, с чьей головы уже сняли бинты, сидел в третьем ряду с семейством и улыбался, кивая мне как старому знакомому.

В первом ряду я увидел Бурлакова и Волнова. Бурлаков был в парадной форме, а Волнов надел свою лучшую жилетку. Заметив мой взгляд он показал мне большой палец и подмигнул.

Служитель провёл нас к местам в первом ряду. Надя села рядом со мной. Я накрыл её руку своей и слегка сжал, и она благодарно улыбнулась.

Часы где-то в глубине здания пробили полдень. Шёпот публики стих, и все взгляды обратились к возвышению в дальнем конце зала.

Дверь за возвышением открылась, и в зал вошёл глава городского совета.

Пётр Игнатьевич Вязов был грузным мужчиной за шестьдесят, с тяжёлым лицом и усталыми глазами. Седые бакенбарды по старой моде обрамляли его щёки. Одет он был консервативно, в тёмные тона, а на шее висела тяжёлая золотая цепь с гербом города, знак главы совета.

– Жители Трёхречья, – начал он низким голосом. – Гости города. Господа представители гильдий и служители закона.

Он выдержал паузу, давая залу замолчать окончательно.

– Мы собрались сегодня, чтобы отдать должное тем, кто защитил наш город. Тем, кто рисковал жизнью ради справедливости.

Вязов говорил неторопливо, взвешивая каждое слово.

– Вы все знаете, что произошло. Преступная сеть, которая действовала в нашем городе поколениями. Пираты, которые грабили торговцев на наших реках. И человек, который должен был защищать закон, но вместо этого предал его.

Несколько человек в зале переглянулись. Все знали, что речь идёт о Григории Гриневском, хотя Вязов не назвал его имени.

– Я возглавляю городской совет двадцать лет, – продолжил глава совета. – И впервые за всё это время мне стыдно за одного из его членов. Это пятно на репутации нашего города.

Он снова помолчал, давая словам осесть.

– Но есть и другое. Есть те, кто помог вскрыть эту гниль. Кто не побоялся выступить против преступников, несмотря на опасность. Кто заслуживает нашей благодарности.

Вязов посмотрел прямо на меня.

– Данила Ключевский. Прошу вас подняться на возвышение.

Надя сжала мою руку на мгновение и отпустила. Я встал, прошёл по проходу между рядами, обошёл мозаику с гербом и поднялся по трём ступеням.

Вязов смотрел на меня с искренним уважением.

– Этот молодой человек прибыл в наш город совсем недавно, – сказал он, обращаясь к залу. – Никто не ждал от него ничего особенного. Но именно он раскрыл преступную сеть, которая грабила нас годами. Именно он рисковал жизнью, чтобы остановить пиратов.

Он повернулся к столику рядом с кафедрой и открыл бархатный футляр синего цвета. Внутри лежал серебряный ключ.

Знак был размером с ладонь, из потемневшего от времени серебра. Головка ключа была выполнена в форме герба Трёхречья. К ключу крепилась тонкая серебряная цепочка.

«Блестяшка!» – Капля была в восторге. – «Красивая блестяшка!»

«Тихо, малышка».

«Данила даст Капле поиграть⁈»

– Город Трёхречье открывает перед вами свои двери, – произнёс Вязов. – Мы присваиваем вам звание почётного гражданина. Этот ключ даёт вам право беспошлинной торговли на территории города и бесплатной стоянки в порту.

Он надел цепочку с ключом мне на шею. Ключ был холодным и тяжёлым, и он лёг на грудь поверх костюма.

Зал взорвался аплодисментами.

Я поклонился коротко.

– Благодарю вас. Для меня это честь.

Аплодисменты усилились. Внутри разливалось незнакомое теплое чувство. Когда-то я сам строил города и повелевал ими. Затем стал беглецом, скрывающим собственное имя. И вот теперь нашёлся город, который захотел принять меня в качестве своего.

Вязов поднял руку, и шум стих.

– Но это ещё не всё. Купеческая гильдия Трёхречья также желает выразить свою благодарность.

Из первого ряда поднялся дородный мужчина с золотой цепью на шее, знаком гильдейского старшины.

– Купеческая гильдия преподносит герою денежную награду, – объявил он. – Десять процентов от стоимости возвращённого и конфискованного имущества. Это наша благодарность за разгром пиратской сети, которая грабила нас годами.

Он поднялся на возвышение и передал мне запечатанный конверт с гербом гильдии.

– Здесь вексель Торгового банка, – пояснил старшина вполголоса. – Сумма немалая.

– Благодарю. Деньги пойдут на доброе дело.

Старшина кивнул с удовлетворением и вернулся на своё место.

С моим награждением церемония только началась. Награды из рук Вязова получили и Бурлаков «за блестяще проведённую операцию», и капитан Вера Ильинская и другие отличившиеся стражники.

Ближе к финалу к возвышению прошел Бурлаков.

– С позволения главы совета, – обратился он к Вязову, который кивнул. – Речная стража Трёхречья желает вручить отдельную награду.

Он повернулся к залу.

– Во время операции против пиратов многие наши товарищи были ранены. Некоторые тяжело. И все они выжили. Все двадцать три человека. Это первый случай в истории нашего подразделения, когда после такого боя мы не потеряли ни одного бойца.

Голос Бурлакова стал мягче.

– Это заслуга одного человека. Целителя, который работал без сна и отдыха. Надежда Светлова!

Надя вздрогнула. Она явно не ожидала этого, и я видел, как краска залила её щёки. Она посмотрела на меня, словно ища поддержки.

– Иди, – сказал я тихо. – Ты это заслужила.

Она встала и пошла к возвышению. Движения её были чуть скованными от смущения, но она держалась прямо.

Бурлаков открыл футляр. Внутри на бархатной подложке лежала награда в виде звезды. Восьмиконечная, серебряная, размером чуть меньше ладони на голубой шелковой ленте.

– Обычно эту награду вручают за храбрость в бою, – сказал Бурлаков. – Но доктор Светлова вела свой бой за жизни наших товарищей. Это первый случай в истории, когда Звезду вручают целителю. И заслуженно.

Он бережно передал награду Наде.

– Благодарю вас, – сказала она, и голос её слегка дрожал. – Я просто делала свою работу.

– Нет, – возразил Бурлаков. – Вы делали гораздо больше.

Зал снова взорвался аплодисментами, громче, чем раньше. Кто-то крикнул «Браво!».

Надя вернулась на своё место рядом со мной. Звезда на её груди поблёскивала в свете из витражных окон.

– Поздравляю.

– Я не ожидала, – призналась она. – Совсем.

Вязов произнёс заключительные слова о новой главе в истории города и о благодарности защитникам. Церемония закончилась, и началась неформальная часть.

Люди поднимались с мест, подходили к нам, пожимали руки, говорили слова благодарности. Я отвечал на рукопожатия, кивал, благодарил в ответ.

Когда поток поздравляющих схлынул, ко мне подошел прокурор Ершов. Произнеся стандартные слова поздравления, он вдруг склонился ко мне и прошептал почти неслышно.

– Лазуриных видели на пристани. Они прибыли вечерним водоходом. Ваша ловушка сработала.

* * *

Городской суд Трехречья определённо переживал пик своей популярности. Если бы сюда продавали билеты, их расхватывали бы скорее, чем в столичную оперу.

Сегодня посмотреть на знаменитого бандита собрался весь город.

Михась Костолом занимал центральное место на скамье подсудимых. Высокий, с бритой макушкой и шрамом через всё лицо, от виска до подбородка. Он был одет в тюремную робу, но его взгляд оставался спокойным, оценивающим, как у мясника, который прикидывает, с какого куска начать разделку.

На запястьях тускло поблёскивали адамантиевые наручники, массивные звенья цепи уходили к кольцу в полу.

Его подручные, Серый и Бычок находились рядом.

Я сидел в первом ряду для публики, у прохода. Рядом со мной устроилась Надя, а Громов занял место с другой стороны, его портфель стоял на полу у ног. Бурлаков сидел чуть поодаль, в форме при всех регалиях.

Но главное было не это.

Через несколько мест от нас, в том же первом ряду, сидели Лазурины.

Валентин выглядел именно так, как я его видел в следящем амулете у Аглаи. Крепкий, широкоплечий, но сутулился, словно пытался казаться меньше. Тёмные волосы зачёсаны назад. Глаза у него бегали, никогда не останавливаясь на чём-то одном.

Увидев Михася на скамье подсудимых он заметно занервничал. Даже приподнялся, словно собираясь немедленно уйти. Но был остановлен решительным движением своей матери.

Сейчас Марианна сидела рядом с сыном, неподвижная, как статуя. Она смотрела на скамью подсудимых без всякого выражения..

Рядом ними устроился их юрист. Громов успел сказать мне, что его фамилия Кречетов, и что они хорошо знакомы. Это был коренастый мужчина с мощной шеей и круглым добродушным лицом. Лысеющий, с остатками волос, аккуратно зачёсанными набок, он улыбался тёплой располагающей улыбкой. Внешность обманчивая, Громов предупреждал, что это один из лучших адвокатов Синеозёрска.

Кречетов что-то негромко говорил Марианне, и она чуть кивала, не поворачивая головы.

Лазурины не смотрели в мою сторону. Они вообще ни на кого не смотрели, держась с высокомерием столичных аристократов, вынужденных присутствовать среди провинциальной черни.

Часы над дверью пробили десять. Дверь совещательной комнаты открылась, и в зал вошёл судья Рыбин.

Он прошёл к своему месту, сел, взял молоток и постучал по столу.

– Слушается дело о нападении на сотрудников Речной стражи, – объявил он. – Подсудимые: Михаил Костров, Фёдор Быков, Григорий Серов. Обвинение представляет прокурор Ершов.

Он посмотрел на пустой стол защиты и перевёл взгляд на секретаря.

– Подсудимые отказались от услуг защитника, – сообщил тот.

По залу пошли удивленные шепотки, хотя для меня это не стало неожиданностью. Таковы были условия сделки со следствием, которую заключил Михась.

– Принято, – Рыбин перевернул страницу в деле. – Прокурор, вам слово.

Ершов поднялся со своего места. Сегодня он выглядел собраннее, чем на нашем совещании в гостинице, серый костюм сидел ладно, а усталость в глазах сменилась сосредоточенностью.

– Ваша честь, – начал он ровным голосом, – в ходе следствия подсудимый Михаил Костров изъявил желание дать показания, касающиеся широкого круга преступлений. Обвинение просит заслушать эти показания.

Рыбин посмотрел на скамью подсудимых, прищурив свои хитрые глаза.

– Подсудимый Костров, желаете дать показания?

Михась медленно поднялся. Цепи на его наручниках звякнули. Он обвёл взглядом зал, и его глаза на мгновение остановились на Лазуриных. Уголок рта чуть дёрнулся. Не улыбка, скорее намёк на неё.

– Желаю, – сказал он хриплым голосом.

– К трибуне.

Конвоир отстегнул цепь от кольца в полу, и Михась тяжело двинулся к свидетельской трибуне. Когда он встал за ней, его массивная фигура возвышалась над залом. Он положил огромные руки на край трибуны, и наручники блеснули в свете, падавшем из высоких окон.

Михась начал говорить медленно, растягивая слова.

– На Стражу мы и правда напали, было такое. Но это была ошибка, недоразумение. На самом деле мы должны были забрать у Ерёмы одного человечка.

– Что за человечка? – уточнил Ершов, – и с какой целью забрать.

– Лазаря Аквилона, – хмыкнул Михась. – Полгода назад я получил заказ на его голову. И теперь должен был передать его заказчику.

Валентин Лазурин резко втянул воздух. Краем глаза я видел, как он побледнел, и его рука метнулась к горлу, словно ему вдруг стало трудно дышать. Марианна осталась неподвижной, но я заметил, как побелели её пальцы, сжавшие край скамьи.

– От кого вы получили этот заказ? – спросил Ершов, и в его голосе не было ни тени удивления. Он знал ответ заранее.

Михась повернул голову и посмотрел прямо на Валентина.

– От него, – он поднял скованную руку, указывая пальцем. – Валентин Лазурин. Он заплатил мне за убийство Аквилона.

Зал взорвался. Люди вскакивали с мест, пытаясь лучше рассмотреть Лазуриных. Зрители с балконов свесились с риском свалиться вниз. Судья бил молотком по столу, требуя тишины, а конвоиры у дверей напряглись, готовые действовать.

Валентин вскочил на ноги. Лицо его из бледного стало багровым.

– Ложь! – выкрикнул он, и голос сорвался на визг. – Это грязная ложь! Я требую…

– Сядьте! – рявкнул судья с неожиданной силой. – Сядьте немедленно, или я прикажу вывести вас из зала и взять под стражу!

Кречетов схватил своего клиента за рукав и силой усадил обратно на скамью. Добродушное лицо юриста не изменилось, но хватка у него была железная. Он что-то быстро шептал Валентину на ухо, и тот постепенно затих, хотя руки у него продолжали дрожать.

Марианна не шелохнулась. Она сидела так же прямо, как и минуту назад, и только её глаза медленно обшаривали зал. Она о чём-то догадывалась.

Судья наконец восстановил порядок и вытер платком лоб.

– Подсудимый, – обратился он к Михасю, – вы понимаете серьёзность своих обвинений?

– Понимаю, – ответил тот спокойно. – Готов повторить под присягой. И доказательства есть.

– Какие доказательства?

– Камзол. С гербом Аквилонов. Я отдал его заказчику как подтверждение, что работа выполнена.

Новая волна шёпота прокатилась по залу.

Кречетов поднялся со своего места. Лицо его по-прежнему было добродушным, а голос мягким и обаятельным, как у любимого дядюшки, который рассказывает сказку на ночь.

– Ваша честь, я представляю интересы свидетелей Лазуриных. Мы возражаем против этих показаний.

Он развёл руками, словно извиняясь за необходимость говорить очевидные вещи.

– Перед нами слово закоренелого преступника, который торгуется за свою жизнь. Классическая попытка смягчить наказание, оговаривая невиновных людей. Мои клиенты – уважаемые члены общества, и их репутация не может быть запятнана показаниями убийцы.

Публика зашепталась. Аргументы звучали убедительно, Кречетов знал своё дело.

– Возражение принято к сведению, – сухо ответил Рыбин. – Но показания будут занесены в протокол. Каждое слово.

Секретарь кивнул, скрипя пером.

Ершов снова поднялся.

– Ваша честь, в связи с показаниями подсудимого обвинение просит вызвать дополнительного свидетеля.

– Какого свидетеля?

Ершов выдержал паузу, и я видел, как он расправил плечи перед тем, как произнести следующие слова.

– Лазаря Аквилона. Жертву покушения.

В зале стало очень тихо. Валентин застыл с открытым ртом, Кречетов замер на полуслове. Даже Марианна чуть повернула голову.

Рыбин нахмурился.

– Прокурор, вы утверждаете, что жертва покушения жива?

– Да, ваша честь. И присутствует в этом зале.

Ершов повернулся ко мне.

– Я вызываю свидетеля Лазаря Аквилона.

Я встал со своего места и увидел, как на меня уставился Валентин Лазурин.

– Нет, – прошептал он. – Это невозможно.

Михася увели обратно на скамью подсудимых, и мы разошлись в проходе. Я встал за трибуной и положил руку на Кодекс, произнеся формулу присяги. Рыбин кивнул, разглядывая меня с нескрываемым любопытством.

– Назовите своё полное имя.

Я посмотрел на Лазуриных. На Валентина, который сидел белый как полотно, вцепившись в спинку переднего сиденья, и на Марианну, которая не отводила от меня своих холодных глаз.

– Лазарь Аквилон, – сказал я. – Законный наследник рода Аквилонов.

«Данила сказал своё настоящее имя!» – Капля была взволнована. – «Теперь все знают, кто Данила?»