Текст книги "Аквилон. Маг воды. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15

В коридоре суда было тише, чем в зале.

Публика разбрелась кто куда: одни вышли на улицу подышать свежим воздухом, другие толпились в вестибюле, обсуждая услышанное. Голоса доносились приглушённо, словно через толстый слой ваты.

Надя стояла рядом со мной, и лицо её было напряжённым.

– Почему она это делает? – спросила она тихо. – Она же знает, что было похищение. Она была там, когда Борис признался, ты об этом рассказывал.

Я смотрел на Марину. Она стояла у противоположной стены, одна, глядя в окно. Лицо её было неподвижным, словно высечено из камня.

– Поговори с ней, – сказал я Наде негромко. – Может, тебя она услышит.

Надя кивнула. Мы вместе подошли к Марине.

Она заметила нас и напряглась, но не ушла. Посмотрела на Надю, а меня словно не видела.

– Марина, – голос Нади был мягким. – Зачем ты так поступаешь? Мы же были подругами.

Марина повернулась к ней. Взгляд её оставался холодным.

– Твой друг уничтожил моего отца, – голос звучал ровно, без эмоций. – Опорочил нашу семью. Ты веришь его словам? Я нет.

– Но я была там, – Надя сделала шаг вперёд. – Я знаю, что произошло. Меня похитили, Марина. Это не выдумка, Борис просто отдал меня в руки каким-то мерзавцам.

Марина покачала головой.

– Ключевский лжец, и я не буду ему помогать ни в чём. Он уничтожил моего отца, пусть теперь поплатится за это.

Она отвернулась к окну, показывая что разговор окончен.

Мы отошли.

Теперь я понимал позицию Марины. Она мстила. Для неё это была не защита Бориса, а возмездие за отца. Справедливость её не интересовала.

Словами её не переубедить. Она не верила ничему, что исходило от меня или от тех, кто был на моей стороне. Даже Надя, её подруга, стала для неё частью вражеского лагеря.

Нужен был тот, кому она не сможет не поверить. Тот, кто скажет правду, потому что ему нечего терять.

– Пойдём, – сказал я Наде тихо. – Мне нужно кое-что ей показать.

Я снова подошёл к Марине.

– Я понимаю, что ты мне не веришь, – сказал я спокойно. – Но я хочу, чтобы ты услышала кое-что. Не от меня. От человека, который знал твоего отца лучше, чем ты.

Она повернулась, и в глазах её мелькнуло подозрение.

– О чём ты говоришь?

– Пойдём. Увидишь сама.

Марина не двинулась с места.

– Зачем мне куда-то идти с тобой?

– Потому что ты хочешь знать правду. Даже если боишься её.

Она молчала долго. Несколько секунд, которые показались минутами. Потом медленно кивнула. Любопытство победило недоверие.

Бурлаков стоял у входа в зал, наблюдая за публикой. Когда мы подошли, он вопросительно приподнял брови.

– Мне нужно свидание с заключённым, – сказал я негромко. – С Ерёмой. Это важно для дела.

Бурлаков посмотрел на Марину. Потом снова на меня. Пышные усы его чуть дрогнули.

– Ключевский, перерыв не бесконечный.

– Знаю. Но это может изменить исход процесса.

Он помолчал, взвешивая варианты «за» и «против». Потом решительно кивнул.

– Ладно. Я провожу. Но нужно действовать очень быстро быстро.

* * *

Тюрьма Трёхречья находилась в двух кварталах от здания суда. Массивное каменное строение с узкими зарешёченными окнами и тяжёлыми дубовыми воротами. Над входом висел герб города, а рядом с ним табличка с названием учреждения, облупившаяся от солнца и дождей.

Мы шли молча. Бурлаков впереди, за ним я с Надей, Марина замыкала нашу маленькую процессию. Она не спрашивала, куда мы идём. Может быть, уже догадалась.

Караульный у ворот козырнул Бурлакову и пропустил нас без лишних вопросов. Внутри было холодно и сыро, остро пахло хлоркой и чем-то кислым. Коридоры освещались тусклыми светильникам, и наши шаги гулко отдавались от каменных стен.

«Капле не нравится это место», – голос в моём сознании был тихим, встревоженным. – «Холодно. Грустно. Плохие люди здесь живут».

«Не живут. Ждут».

«Ждут чего?»

«Исхода».

Капля притихла.

Бурлаков переговорил с дежурным офицером, и нас провели в камеру для свиданий на первом этаже.

* * *

Камера была небольшой, примерно три на три с половиной метра. Стены выбелены известью, которая местами осыпалась, обнажая серый камень. Пол каменный, со стоком в углу. В углах виднелись следы сырости, тёмные пятна, похожие на плесень.

Посреди комнаты стоял деревянный стол с железными ножками, привинченный к полу. По обе стороны от него располагались две скамьи, тоже намертво закреплённые. Дерево было тёмным, отполированным сотнями людей, которые сидели здесь до нас.

Узкое окно под самым потолком давало скудный свет.

Холод здесь был особенный. Не зимний, пробирающий до костей, а тюремный, сырой, въевшийся в камни. Марина ёжилась в кружевном траурном платье, которое предназначалось совсем не для таких мест.

Караульный впустил нас и остался снаружи, глядя через смотровое окошко.

Мы сели на скамью лицом к двери. Марина рядом с Надей, я с краю.

Мы ждали молча, место не располагало к беседам.

Где-то в глубине тюрьмы лязгнуло железо и послышались шаги.

Дверь с противоположной стороны камеры открылась.

Конвойный ввёл Ерёму.

Он изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. Осунулся, похудел. Тюремная роба, серая и мешковатая, висела на нём как мешок. Но осанка оставалась прежней: широкие плечи развёрнуты, голова поднята. Не сломался, просто смирился.

На запястьях тускло блестели адамантиевые наручники, тяжёлые оковы, полностью блокирующие магию. С ними Ерёма был не опаснее обычного человека.

Его усадили на скамью спиной к стене. Цепь от наручников продели через кольцо, вбитое в камень. Конвойный вышел, закрыв за собой дверь.

Ерёма поднял глаза, скользнул по нам равнодушным взглядом, и тут увидел Марину.

Лицо его изменилось. Что-то вспыхнуло в глазах, что-то тёмное и застарелое. Злоба, копившаяся годами.

– О, – протянул он, и голос его был хриплым от долгого молчания. – Сестричка прийти соизволила. Какая честь! Законная дочурка снизошла до незаконного братца.

Марина вздрогнула, словно её ударили. Отшатнулась назад, насколько позволяла узкая скамья.

– Я не твоя сестра, – голос её дрожал от отвращения. – Ты преступник. Убийца. Ты оклеветал моего отца.

Ерёма рассмеялся коротким, лающим смехом, больше похожим на кашель.

– Оклеветал? Я? Да я единственный, кто говорит правду о нашем папаше.

Он подался вперёд, насколько позволяла цепь. Глаза его горели бешенством.

– Хочешь знать, что он говорил о вас? О тебе и твоей матери?

Марина побледнела ещё сильнее. Казалось, она сейчас упадёт в обморок.

– Замолчи, прошу тебя замолчи!

Но Ерёма не собирался молчать. Ему терять было нечего. Завтра или послезавтра его казнят, и это был последний шанс выплеснуть всё то, что копилось внутри годами.

– «Никчёмные курицы», – процитировал он с наслаждением. – Так он вас называл. «Обуза». «Фасад для респектабельности».

Марина прижала руку к груди, словно пытаясь унять боль.

– Твоя мамаша, – продолжал Ерёма, – клуша Елизавета. Отец её терпел ради приличий. Ради того, чтобы в обществе ему кланялись и улыбались. А тебя…

Он сделал паузу, смакуя момент.

– А тебя он называл «пустым местом». Ты была полезна только для выгодного замужества. Продать повыгоднее какому-нибудь дураку с деньгами, вот и весь смысл твоего существования.

– Это ложь, – прошептала Марина, но голос её был слабым, и каким-то надломленным.

– Ложь? – Ерёма оскалился. – Спроси кого хочешь из моих людей, которые знали отца. Они подтвердят каждое моё слово. Он вас презирал. Ты была для него просто вещью.

Марина сидела неподвижно, белая как мел. Губы её беззвучно шевелились.

– А знаешь, кто был настоящим наследником? – Ерёма ткнул себя в грудь скованными руками. – Я, его единственный сын. Отец меня обучал магии. Доверял мне важные дела. Готовил к настоящей жизни. А вас, законную семейку, терпел как мебель. Как декорацию.

Надя обняла Марину за плечи. Та не реагировала, глядя перед собой невидящими глазами.

Я молчал, наблюдая. Не потому, что наслаждался её страданием. Но это был единственный способ достучаться до его сознания.

– Он обещал, – голос Ерёмы стал тише, глуше, и в нём зазвучала горечь. – Обещал, что я получу всё. Что законная семья это временная помеха. Что потом, когда придёт время…

Он замолчал, глядя на свои скованные руки.

– А потом сдох как собака. И я здесь. А ты там, на воле, в фамильном особняке. Вот и вся справедливость.

Марина закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Караульный постучал в дверь, а после заглянул в окошко.

– Время вышло.

* * *

Мы вышли в коридор. Ерёму увели обратно в камеру, и лязг его цепей ещё долго отдавался эхом в каменных стенах.

Марина шла как во сне. Всё, во что она верила, оказалось ложью. Любящий отец презирал её. Счастливая семья была фасадом. Человек, которого она обожала и чью память защищала, считал её пустым местом, годным только на продажу.

Надя шла рядом с ней, поддерживая под локоть. Молчала. Что тут скажешь?

Мы вышли во двор тюрьмы. После сырого холода камеры свежий воздух показался удивительно теплым. Марина остановилась.

– Я дам новые показания, – глухо проговорила она.

Я кивнул.

– Спасибо.

Она повернулась ко мне. В глазах её не было больше ненависти, только усталость.

– Ты не оклеветал его, – сказала она тихо. – Ты сказал правду. Я просто боялась в неё поверить.

Я помолчал, подбирая слова.

– Сохранить честь, заключается не в том, чтобы отрицать истину, – сказал я наконец. – Сохранить честь значит принять её и быть достаточно сильной, чтобы жить с ней дальше. Ты не виновата в том, что делал твой отец. Но ты можешь исправить часть того зла, которое он совершил.

Марина смотрела на меня долго, и я не мог прочитать выражение её лица.

Потом она отвернулась и пошла к воротам.

Бурлаков посмотрел на часы.

– Нужно торопиться, – произнес он отрывисто. – Перерыв почти закончился.

* * *

Зал суда снова был полон.

Публика рассаживалась по местам, обмениваясь шёпотом и многозначительными взглядами. Перерыв прошёл, и теперь все ждали продолжения. На балконе дамы поправляли платья и веера, мужчины переговаривались вполголоса. Напряжение висело в воздухе, почти осязаемое.

Я сидел на своём месте в первом ряду. Надя рядом, её рука касалась моей. Марина устроилась несколькими местами дальше, бледная, но собранная.

Красовский сидел за столом защиты, откинувшись на спинку стула. Поза его была расслабленной, почти ленивой. Он поправлял шёлковый платок в нагрудном кармане и время от времени бросал взгляды на публику с видом человека, который уже выиграл.

До развала дела было далеко, но он четко обозначил свою линию и приготовился бить в одну точку. Марина в его глазах представала самым беспристрастным свидетелем. И этот свидетель был на его стороне.

Борис на скамье подсудимых тоже выглядел спокойнее, чем утром. Бледность никуда не делась, но в глазах с золотыми искрами появилась надежда.

Судья Рыбин вышёл из совещательной комнаты и занял своё место. Взял молоток, стукнул по столу.

– Заседание продолжается.

Голос его звучал ровно, официально. Он посмотрел на обе стороны, потом на публику.

– Есть ли у сторон дополнительные свидетельства или заявления?

Прокурор переглянулся со своим помощником и покачал головой. Красовский небрежно махнул рукой.

Тишина повисла над залом.

И тогда Марина встала.

Шёпот прокатился по рядам. Красовский резко повернулся к ней, и всю его расслабленность как ветром сдуло.

– Ваша честь, – голос Марины был тихим, но в тишине зала его слышал каждый. – Я хотела бы дополнить свои показания.

Шум усилился. Публика зашепталась, заёрзала на скамьях. На балконе кто-то охнул.

Рыбин посмотрел на Марину, потом на Красовского. Тот замотал головой в каком-то отчаянном жесте, понимая что его не ждет ничего хорошего.

Пауза длилась несколько секунд.

– Свидетель имеет право дополнить показания, – произнёс судья наконец. – Подойдите к кафедре.

Марина вышла из ряда и пошла к свидетельской кафедре. Шаги её были медленными, но твёрдыми. Чёрное траурное платье шуршало по паркету. Она не смотрела ни на кого, только прямо перед собой.

Красовский вскочил.

– Протестую! – голос его загремел на весь зал. – Свидетель уже дал показания! Изменение показаний в ходе процесса является прямым признаком давления на свидетеля! Требую отвести свидетеля!

Он развёл руками в широком театральном жесте, обращаясь одновременно к судье и к публике.

– Это неслыханно! Это грубейшее нарушение процедуры!

Рыбин взял молоток и стукнул по столу. Потом заколотил их, пока не установилась полная тишина.

– Протест отклонён, – голос Рыбина был твёрже, чем раньше. – Свидетель имеет право дополнить показания по собственной инициативе. Это предусмотрено процессуальным кодексом.

Он посмотрел на Красовского, и в его взгляде мелькнуло что-то новое. Уверенность, и как бы не злорадство.

– Продолжайте, госпожа Гриневская.

Красовский медленно опустился на стул. Лицо его было напряжённым, румянец сменился нездоровой бледностью. Он догадывался, что происходит. И не мог ничего сделать.

Марина стояла за кафедрой. Руки её лежали на деревянных перилах, пальцы чуть побелели от напряжения. Она смотрела прямо перед собой, в какую-то точку на противоположной стене.

– Ранее я заявила, что не слышала признания подсудимого, – голос её был ровным, почти монотонным. – Это… не соответствует истине. Я ввела суд в заблуждение и готова ответить за это.

Гул прокатился по залу. Кто-то ахнул. Красовский подался вперёд, вцепившись в край стола.

Марина продолжала.

– Я была рядом, когда Борис Златопольский признался в организации похищения. Это произошло в гостиной нашего дома. Подсудимый говорил об этом открыто. Он не сбегал от пиратов. Его прислали с требованиями, когда план провалился.

Она сделала паузу и глубоко вздохнула.

– Данила Ключевский ничего не выдумал. Всё, что он говорил, чистая правда.

Шум в зале усилился. Публика загудела, заговорила в полный голос. На балконе дамы обмахивались веерами, громко обсуждая происходящее. Такой драматичной истории суд Трёхречья, в котором обычно обсуждались торговые тяжбы, видимо не знал со дня открытия.

Красовский вскочил снова. Лицо его побагровело, глаза метали молнии.

– Давление! – закричал он, и голос его сорвался на визг. – Свидетеля запугали! Это очевидно! Требую расследования обстоятельств! Этот процесс превращается в фарс!

Он ткнул пальцем в мою сторону.

– Этот человек оказал давление на свидетеля во время перерыва! Показания получены незаконно!

Рыбин взял молоток и ударил по столу. Звук разнёсся по залу как выстрел.

– Господин адвокат! – голос его загремел, перекрывая шум. – Ещё одна подобная выходка, и я прикажу удалить вас из зала!

Красовский замер с открытым ртом.

– Свидетель дал показания под присягой, – продолжал Рыбин. – По собственной инициативе. Суд не усматривает оснований ставить эти показания под сомнение. Суд принимает их к рассмотрению.

Красовский стоял несколько секунд, словно не веря услышанному. Потом медленно опустился на стул. Он достал платок из нагрудного кармана и промокнул лоб, и руки его заметно дрожали.

Театральность, которая так хорошо работала утром, теперь играла против него. Он переигрывал в отчаянии, и публика это видела.

Марина вернулась на своё место. Она шла медленно, глядя в пол. Села, сложила руки на коленях. Не смотрела ни на кого.

«Громкая тётя больше не громкая», – тихо заметила Капля в моём сознании. – «Грустная тётя. Капле её жалко.»

Мне тоже. Своим поступком, Марина вернула к себе уважение. И судя по разговорам в зале, не только моё, но и всего Трехречья.

Прокурор поднялся со своего места. Лицо его было по-прежнему невзрачным, но в глазах появился блеск.

– Ваша честь, позвольте подвести итог.

Рыбин кивнул.

– Показания госпожи Гриневской подтверждают версию обвинения, – прокурор говорил чётко, размеренно, загибая пальцы. – К ним добавляются показания госпожи Светловой, потерпевшей. Показания свидетелей захвата пиратской базы. И, наконец, собственное признание подсудимого при задержании.

Он сделал паузу и посмотрел на Бориса.

– Вина подсудимого очевидна и полностью доказана.

Рыбин кивнул, листая бумаги перед собой. Лицо его было сосредоточенным. Столичный адвокат больше не производил на него впечатления.

– Суд удаляется для вынесения приговора, – объявил он и стукнул молотком.

Публика зашумела, задвигалась. Напряжение спало, и люди заговорили в полный голос, обсуждая увиденное.

Надя сжала мою руку.

– Мы выиграли? – спросила она тихо.

Я посмотрел на Красовского, который сидел за столом защиты с каменным лицом, уставившись в пустоту. Потом на Бориса, бледного и неподвижного на скамье подсудимых.

– Ещё нет, – ответил я. – Но почти.

* * *

Зал ждал.

Публика переговаривалась вполголоса, но без прежнего оживления. Напряжение сменилось чем-то другим, тяжёлым и давящим. Все понимали, чем закончится дело. Вопрос был только в том, насколько суровым будет приговор.

Прошло полчаса, или больше. Я не следил за временем.

Судья Рыбин вошёл в зал и прошёл к своему месту. Шаги его были твёрдыми, уверенными. Он сел, положил перед собой лист бумаги и обвёл взглядом зал.

Тишина была такой полной, что я слышал, как скрипит паркет под ногами судебных приставов у двери.

Рыбин откашлялся.

– Городской суд Трёхречья, – начал он читать, и голос его был ровным, – рассмотрев дело о похищении девицы благородного происхождения Надежды Светловой…

Я слушал. Рыбин перечислял факты дела, показания свидетелей, улики. Голос его был монотонным, но в этой монотонности была своя торжественность. Ритуал правосудия, отточенный веками.

– … на основании показаний свидетелей, представленных улик, признания подсудимого при задержании и дополненных показаний свидетельницы Гриневской…

Рыбин сделал паузу. Поднял глаза от бумаги и посмотрел прямо на Бориса.

Голос его окреп.

– … постановил: признать Бориса Андреевича Златопольского виновным в похищении девушки благородного происхождения.

Выдох прокатился по залу, словно волна.

– Приговор, – продолжал Рыбин, – лишение дворянского титула и ссылка сроком на пятнадцать лет.

Борис сидел неподвижно, словно его ударили.

Лицо его стало серым, землистым. Глаза, ещё недавно горевшие золотыми искрами, теперь были пустыми, мёртвыми. Губы беззвучно шевелились, но никаких слов не выходило.

Пятнадцать лет. Лишение титула. Для наследника древнего рода это было хуже смерти. Карьера уничтожена. Имя опозорено. Будущее, которое казалось таким блестящим, превратилось в бесконечную серую пустыню ссылки.

Красовский что-то говорил ему, наклонившись к самому уху, но Борис не реагировал. Сидел как каменный, глядя в пустоту.

Публика зашумела. Кто-то одобрительно кивал, кто-то качал головой в удивлении. Столичного аристократа осудили в провинциальном суде. Такое случалось нечасто. Деньги и связи семьи Златопольских не помогли.

Надя сжала мою руку, и я повернулся к ней.

Она улыбалась. Устало, но с облегчением. В глазах её стояли слёзы, но это были слёзы освобождения. Кошмар, который начался с похищения, наконец закончился.

– Спасибо, – прошептала она.

Я покачал головой. Благодарить было не за что. Я просто сделал то, что должен был сделать.

Конвойные подошли к скамье подсудимых.

Борис встал, и движения его были механическими, как у марионетки. Он не сопротивлялся, когда его взяли под руки. Не понадобились даже блокирующие наручники, он просто шел, переставляя ноги.

На пороге он обернулся.

Наши глаза встретились. В его взгляде больше не было ни вызова, ни надменности. Только что-то похожее на недоумение, словно он до последнего не верил, что это происходит на самом деле. Что он, Борис Златопольский, наследник древнего рода, чемпион академии, действительно осуждён и отправляется в ссылку.

Потом его увели, и дверь закрылась за ним.

Красовский собирал бумаги со стола. Проигрыш давался ему тяжело. Десять лет без поражений, и вот теперь провинциальное дело, которое закончилось так унизительно. Он сложил документы в портфель, застегнул его и вышел из зала, не глядя ни на кого.

* * *

А вечером того же дня я встречал на пристани адвоката Громова. Как всегда безупречно одетый, он сошел на берег с небольшим дорожным чемоданом и портфелем, распухшим от бумаг.

По дороге до гостиницы я вводил его в курс дела. Особенно Громова заинтересовал суд над Борисом. Услышав о провале Красовского, он удивлённо поднял бровь. Видимо, был под впечатлением от репутации столичного коллеги.

– Как думаете, он будет подавать на апелляцию? – спросил я.

– Непременно, – кивнул Громов. – Только это вряд ли что-то даст.

– Почему? – мне стало любопытно. – У семьи Бориса большие связи…

– В обществе крайне не любят, когда похищают благородных девиц, – пояснил адвокат. – Любой судья или прокурор, который станет работать с этим делом будет помнить, что у него самого есть дочь или сестра. У Красовского был шанс представить всё как романтический побег. Но он провалился. Так что теперь Борис ответит по всей строгости.

За разговорами мы быстро дошли до гостиницы, где в переговорной нас уже ждал Бурлаков. Одну битву мы выиграли, теперь предстояло победить в войне.