Текст книги "Деспот (СИ)"

Автор книги: Саша Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Стоит Маричу скрыться в ванной, меня начинает колотить.

Флешбэками в сознании всплывает разврат, которому я предавалась так самозабвенно.

Моя покорность, готовность принять его… Ни слова, ни писка против.

Как под гипнозом.

Мамочки!

Судорожно прижав к себе мятую рубашку, я сматываюсь в свою спальню и падаю на кровать лицом вниз. В бессильной злости на себя колочу подушку.

Он мог меня взять ещё до того, как заставил кончить, и я умоляла его бы об этом.

В мыслях я так и делала, и Марич видел это по моим глазам.

Ещё бы минута, и он был бы во мне… Как знать, заметила бы я вообще появление Сати?

Ужас в том, что мне все нравилось. Когда он тискал меня, целовал грудь и даже когда трогал меня там… А потом я потерялась в этих ощущениях.

У меня вырывается мучительный стон. Это был мой первый оргазм. До этого Марич только дразнил меня, и я совсем не представляла, чего ждать. Не думала, что это так.

«Секс – это не плохо», – всплывают в памяти его слова. И отягчающим возвращается воспоминание о тяжести его тела на моем. Острая микровспышка внизу живота приводит меня в отчаяние. Неужели теперь я буду реагировать на него так?

Вот что имела в виду Ленка, говорят, что ласки руками мне бы понравились.

Может, и зря я не позволяла Андрею такое.

Вспоминаю, как после просмотра какого-то кино у меня дома его ладонь воровато забралась мне под задравшийся халатик. Пытаясь следовать совету Лены, я не стала пресекать это сразу, но как только Андрей дотронулся до трусиков, я вся сжалась. Перехватив его руку, я сама поцеловала его, чтобы отвлечь, а потом убежала варить кофе на кухню, где притворилась, что мне звонит Ленка, и ей очень нужна моя срочная помощь.

Маричу я ничего не позволяла, он сам…

Но все его прикосновения как солнечный удар.

Стоит ему начать свою игру, и я ничего не могу противопоставить ему.

Тело предает меня в считаные секунды. Покоряется более сильному. Имеющему право на вольности. И естеству плевать на то, что там думает мозг по поводу происходящего. Включаются инстинкты. Меркнет свет. И только гибельные для кинестетика-Насти руки и губы имеют значение. Я плавлюсь, как горячий воск, становлюсь влажной глиной под этими пальцами.

Обиженно всхлипнув из-за очередного спазма, пронзившего киску, я подрываюсь и бегу в душ.

Смыть с себя следы моей страсти.

У меня до сих пор все влажное, смазка даже на внутренней стороне бедра, как свидетельство моей позорной слабости. Промежность пульсирует от прикосновений пальцев, которые, смывая соки, повторяют движения Марича.

Меня снова накрывает, я вспоминаю, как он смотрел видео в душе… Кусая губы, я выключаю воду и жестко растираюсь полотенцем.

Это просто последствия от незавершенного секса.

Я хоть и кончила от неожиданно чутких мужских пальцев, но у меня остается впечатление, что я получила не все.

Нашла о чем жалеть.

Марич явно не передумает, и мне еще придется удовлетворить его.

И все равно меня преследуют грешные мысли о его глазах.

Когда Марич заставил меня на него смотреть в самый интимный момент, в них был такой огонь, что колени становятся ватными, стоит только воскресить в памяти этот взгляд.

Следил ли за мной с таким же жаром Андрей, когда пересматривал видео?

Господи, эта камера… Это трэш.

Зачем ему это, я даже думать не хочу. Марич сказал, что Андрей на меня… Значит, не только деньги его волнуют, влечение тоже есть.

Наверное, мне могло бы польстить его желание, но он сделал это тайком, как гадкий сталкер. Андрей не мог не догадываться, что я буду не в восторге.

Это я довела его воздержанием?

Что мне делать? Моя голова сейчас взорвется.

Я задаю себе один вопрос за другим, но ответов нет почти ни на какой.

Я даже не могу сказать твердо, что моя влюбленность еще жива. Она сгорела на расстоянии или в моей скорби по родителям, что намного сильнее других чувств? Или она просто отодвинулась на задний план?

А Андрей… любит ли он меня на самом деле?

Мне надо понять. Очень надо, потому что я запуталась в силках из вины, беспомощности и страха.

Весь кошмар ситуации в том, что я не чувствую боли при мысли о возможном разрыве. Только вину. И если все уже в руинах, то надо просто это все прекратить.

Слышу, как Марич выходит из спальни и спускается на первый этаж.

Да. Он же завтракает же в восемь.

А я пропущу. Я не смогу сейчас с ним есть за одним столом.

Как супружеские пары это делают? После ночного разврата садятся за стол и как ни в чем не бывало принимают пищу? Просят передать соль и не представляют друг друга голыми?

Или они представляют, и это нормально?

Мне это недоступно. Я сгорю от стыда.

Надо чем-то себя занять, чтобы не сойти с ума, прокручивая в голове утренние события.

Отправляю несколько вопросов папиной помощнице по поводу поминок. Отписываюсь домработнице, услуги которой теперь почти не нужны. Отвечаю на письмо из свадебного салона.

Это возвращает меня к мыслям об Андрее.

В восемь он, наверное, ещё спит, но я строчу ему сообщение. Прочитает, когда прочитает. Но ответ приходит быстро, хоть я его и не жду.

«Вчера проводил родаков в аэропорт, сплю. До обеда точно не поеду никуда. Давай во второй половине дня определимся, во сколько и где». И смайлики.

Это не очень похоже на Андрея, наверное, спросонья понатыкал, чтоб я не подумала, что он груб.

До обеда я свихнусь. У меня горит. Я не могу ждать. Мне надо объясниться, выяснить, почему он так ко мне стал холоден, правда ли, что он поставил камеру и как ему это в голову пришло.

Я просто съезжу к нему и возьму тёпленьким.

И тут же вспоминаю, что Марич велел предупреждать его, если буду уезжать. Помявшись, понимаю, что не могу заставить себя спуститься к нему. В окно вижу, что шофёр уже выгнал машину к крыльцу.

Спрятавшись за шторами, дожидаюсь, пока Марич сядет в автомобиль и выедет за ворота, и только после этого пишу ему сообщение, что я сегодня поеду в город. Подумав, добавляю, что, если задержусь, дам знать.

Скупой ответ: «Принято», меня более, чем устраивает.

Спускаюсь в холл, и меня перехватывает та женщина в фартуке.

– Анастасия Дмитриевна, я сейчас накрою завтрак.

А где Сати? Но спрашиваю я, разумеется, другое:

– Простите, а как вас зовут?

– Анна, – улыбается она.

– Анна, я не…

– Да вы попробуйте, – всплескивает повариха руками. – Кофе я сейчас сварю, а так Александр Николаевич сказал, что вы рыбку в омлете любите. Я и запекла…

Я сглатываю выделившуюся слюну.

Рыба в омлете…

По моим глазам Анна видит, что я попадаюсь на крючок.

– Ну вот, – радуется она. – Я сейчас в столовой накрою…

А я понимаю, что меня обуял зверский голод.

– Не надо, – бормочу я и иду за Анной, как намагниченная. – Я и на кухне поем.

Шокируя женщину, я, вооружившись вилкой, нападаю на блюдо стоя и почти с урчанием лопаю прямо из формы для запекания.

– Да что ж вы? Господи, деточка, на салфетку, – суетится Анна.

А я ем так, что за ушами трещит, и как я не пытаюсь себя убедить, что радоваться мне совершенно нечему, настроение приподнимается.

Облизывая вилку, прихожу к философскому выводу, что человек такая тварь, которая приспосабливается ко всему. Видимо, совесть тоже обретает такие качества, как эластичность.

Усевшись в итоге за кухонный стол с чашкой кофе, под умильным взглядом Анны устанавливаю себе приложение для вызова такси и чувствую себя при этом дикой бунтаркой, хотя Марич мне ничего не запрещал.

Кроме секса с женихом.

Психую. Это невыносимо!

Надо срочно выйти из этого дома, и тогда я перестану думать о сексе.

Это действительно помогает, и, подъезжая к дому Андрея, я уже вполне собрана.

У Кастрыкиных охраны нет, но она и не требуется, посёлок охраняется. Только сигнализация, но раз Андрей дома, то она отключена. Калитка как обычно не заперта. Жених, не приспособленный к кулинарии, часто заказывает еду и, чтобы не тащиться к воротам, оставляет калитку и входную дверь незапертой.

Но я для того, чтобы у Андрея была возможность надеть хотя бы брюки, поднявшись на крыльцо, из вежливости нажимаю на звонок.

Точно спит. Щелчок домофона, позволяющий мне назваться, раздается только через несколько минут. Это тоже дань хорошим манерам. Дверь открывается с приложения в телефоне, там на камере видно, кто пришел.

Я толкаю дверь и прохожу в просторный холл.

По винтовой лестнице мне навстречу спускается Ленка.

Она абсолютно голая. На ней только длинные серьги и ничего кроме.

Нисколько не стесняясь и не пытаясь прикрыться, она подходит ко мне, замершей в ступоре:

– Милости просим.

Глава 14

Я смотрю в наглые глаза, в которых светится триумф, и меня накрывает пониманием, что я дура.

Нет.

Глупая болонка. Так будет точнее.

Со стороны кухни слышно призыв Андрея:

– Кто там, кисунь? Ты мне яичницу сделаешь?

Молча отодвигаю бывшую подругу и иду на голос.

Картина маслом: из-за раскрытой двери холодильника для напитков торчит зад. Голый зад.

Ну просто идиллия в раю. Адам и Ева.

– Я сделаю тебе яичницу. Болтунью, – обещаю я.

Вздрогнув, задница скрывается за дверцей, а над ней появляется взлохмаченная голова жениха. На его шее алеют смачные засосы. Песня просто.

– Настя, что ты здесь делаешь?

Ничего умнее он спросить не мог.

– Ты холодильник-то закрой, – выплёвывая я, – а то яйца испортятся.

– Тебе же дали понять, что тебя не ждут. Что ж, проходи и не удивляйся, – радует меня из-за спины Ленка житейской мудростью.

Понятно, откуда смайлики. Мой дорогой не писал мне ничего, это ясно по его нахмурившемуся лицу.

Андрей бросает на Ленку взгляд и, расправив плечи, захлопывает дверь холодильника, представая в первозданном виде. Ну да, надо же хотя бы перед ней не ударить в грязь лицом. Показать ей, кто здесь вожак прайда и главный самец-осеменитель.

Внешние данные у Андрея впечатляющие. Собственно, это одна из причин, по которым я обратила на него внимание. После одного момента в прошлом я ценю привлекательность мужского тела, а жених подкатил ко мне знакомиться на пляже, выгодно демонстрируя свои стати.

Я только орган его никогда не видела. Да и сейчас стараюсь туда не смотреть.

– Оказывается, – ледяным тоном говорю я, – все самое интересное происходит как раз там, куда меня не зовут.

– Конечно, – мерзко тянет «подруженька». – Ты ж у нас выше этого. Сексом занимаются примитивные люди. Это грязно и противно. А ты у нас ле-е-ди. Да, Настенька?

В ее словах какой-то подтекст, который я не улавливаю.

Удивительно, но я сейчас сосредоточена на своих ощущениях.

Все жду, когда же мне станет невыносимо больно, когда меня захлестнет ужас произошедшего, или что-то подобное.

Но нет.

Мне действительно противно. И я чувствую себя грязной. Однако лишь из-за того, что мои идеалы были растоптаны: вера в порядочность Андрея, его понимание улетучились быстрее пузырьков шампанского, оставив после себя мутное пойло из недоумения и гадливости.

О! Я далека от осуждения жениха за связь на стороне. Я же действительно держала его на голодном пайке. Он вполне мог увлечься другой. Я не понимаю другого. Зачем было продолжать дохлые отношения? Расстаемся, и сношайся с другой на здоровье. Не понимаю Ленку. Зачем было толкать меня в постель к Андрею, уговаривать меня с ним переспать, если он самой ей нравится? И я ей верила, а она запросто меня предала.

У меня самой рыльце в пушку. Стоит вспомнить последние двое суток и все, что я успела пережить в руках Марича.

Можно сколько угодно оправдывать себя тем, что именно отсутствие поддержки со стороны жениха толкнуло меня на сделку с Маричем, но правда в том, что я чувствовала, что наши отношения с Андреем пошли под откос.

Понимала с того момента, как получила скупое сообщение с соболезнованием и позднее отказ приехать, когда мне угрожала опасность.

Это было очевидно, но я закрывала глаза, цепляясь за руины рухнувшего замка.

Глупая болонка.

В изменившейся реальности мне требовалось сохранить хоть что-то стабильное, неизменное.

И я прятала голову в песок. Чертов Марич, как всегда, прав.

Когда так поступаешь, окружающим удобнее тебя иметь.

А я по глазам Ленки было видно, что она испытывает удовольствие от того моего болезненного прозрения.

Только меня больше злит собственный идиотизм, чем эта измена, которая явно длится довольно давно. Как, наверное, они надо мной потешались. Это меня бесит. И личная слепота.

А боли от предательства нет. То ли оно меркнет на фоне гибели родителей и трех покушений, то ли подсознательно я уже поставила крест на этой помолвке. Я, увы, пока не настолько цинична, чтобы, как предлагал Марич, не разрывать ее из-за того, что буду спать с ним. Я бы не смогла.

Да. Я бы тянула с сексом до последнего, надеясь его избежать, но, если бы это произошло, я бы разорвала все обязательства перед Андреем.

Видимо, Кастрыкин и впрямь лелеял свои матримониальные планы исключительно в меркантильном ключе. А Лена, а может, и не только она, продолжала бы скрашивать его сексуальную жизнь.

Как же мне хочется стереть ухмылку с ее блядских татуажных губешек.

Игнорируя Лену. Я задаю насущный вопрос, который и привел меня сюда:

– Какая прелесть, что ж ты тогда камеру-то мне в ванной установил? Сколько ты на меня дрочил? Месяц? Два? Или пересматривал между перепихоном с нашей милосердной давалкой, – киваю я на Лену, лицо которой перекашивает.

Что? Думала, что я Кастрыкина совсем не интересую, да? Что он от суровой необходимости со мной за ручки держится?

– Ты, – шипит на меня она, больно вцепляясь когтистыми пальцами в плечо. – Да у тебя там смотреть не на что!

– А это, – перевожу взгляд на нее, – надо уточнить у нашего неисправимого дрочера.

Я с удовольствием применяю подкинутую Маричем формулировку.

– Ах, ты сучка! – вдруг бесится Андрей. – Да ты даже моешься как фригидная старая дева! Я все ждал, когда ты хоть пизду брить начнешь…

Как ему не нравится быть дрочером. Даже сделал ко мне пару шагов, сжимая кулаки. Я впервые задумалась, а может ли он поднять руку на меня.

– Ну что ты, коть! – Ленка все сильнее сжимает пальцы на моем плече. – Мог бы спросить меня. Я бы тебе сказала, что Настенька на эпиляцию в салон ходит. Только результат она показывает не тебе. Наша чистюля раздвигает рогатку перед другими…

– Ах ты блядь! – взрывается Кастрыкин, хватая меня конский хвост.

– Ты что несешь! – офигиваю я.

– Правду, – мерзко улыбается Лена. – Я тут хотела навестить несчастную подругу, потерявшую родителей. И увидела, что она уже утешилась. Выходит в обнимку с Маричем и еще тремя мужиками. Распробовала, наконец, Настюш?

– Ты мне не говорила, – злой взгляд Андрея впивается в Лену.

– Не успела, хотела приберечь на сладкое, – скалится сука.

– Отпусти! – я дергаю головой, потому что еще немного, и Кастрыкин меня оскальпирует.

– Отпустить? С хрена ли? – ревет он. – У меня, оказывается, развесистые рога. А мне ты заливаешь, что целочка еще на месте! Сейчас я попробую, есть ли там что-то ценное. Мне положена компенсация за выебанный за год мозг.

И эта скотина другой рукой лезет ко мне под футболку.

– Убери лапы, ублюдок! Вот у тебя есть дырка!

Ленка заламывает мне руку, и от острой боли на глазах выступают слезы.

– А я, – подружка цедит мне на ухо, – помогу сладенькому. Посмотрим, как тебе понравится. Может, даже друзей позову, чтоб тебе веселее было, чистенькая ты наша. Скоро звание почетной давалки станет твоим.

Глава 15

Страх, лютый ужас от непонимания, паника, шум в ушах и пульс, бьющий в виски.

Мой мозг не ищет никаких выходов.

Он в ступоре, но, слава богу, в дело вступают инстинкты.

Я лягаюсь, как бешеная кобыла. Жаль, что я не на каблуках, с удовольствием бы вонзила шпильку в незащищённые яйца ублюдка. Извиваюсь и вырываюсь изо всех сил.

– Да ты заебала, – не выдерживает Кастрыкин и наотмашь бьёт меня ладонью по лицу.

Я чувствую удар, но больно становится не сразу. Оглушенная и физически, и самим фактом произошедшего, я обмякаю на секунду.

– Давай её на диван, – подсказывает Лена.

Осознав, что сейчас все станет совсем плохо, я утраиваю усилия. Сопротивляюсь, но их двое. Может быть, я могла бы справиться с одним, но Ленка не на моей стороне…

Подтащив меня к дивану за волосы, Андрей наваливается на меня.

Мерзко от его отвратительной рожи, покрасневшей от натуги, мерзко от чужих лап, забравшихся под футболку и больно сжимающих грудь, мерзко находиться под ним.

– Да вставь ты ей уже! Сразу станет смирнее, – командует Лена, и Андрей оставляет в покое надорванную футболку и берется за пуговицу на джинсах. И ему даже удается расстегнуть ее и молнию.

Я кричу, чувствуя, как в джинсы забирается его рука, и, чтобы добиться послушания, Кастрыкин хватает меня за горло и придушивает. Пальцы впиваются, лишая меня доступа воздуха, в глазах все плывет.

– А потом, когда мы все чудно повеселимся, я, наконец, сбрею твои сивые патлы, Принцессочка, – обещает Лена.

– Ну что, невестушка? Отсасывать уже научилась?

Он снова замахивается, и я, зажмурившись, отворачиваюсь, но вместо удара слышу хлопок. Рука на горле замирает, и только звон разбитого стекла где-то там на кухне заставляет Кастрыкина замереть и оглянуться, давая мне передышку.

– Ты кто такой? – зло и как-то истерично спрашивает он.

Я не вижу, к кому он обращается, но секундой спустя хватка на шее ослабевает, а потом и исчезает.

Ленка, взвизгнув, отпускает мои волосы.

Почувствовав, что тело освободилось, я, кашляя и держась за горло, съеживаюсь в позу эмбриона и сползаю на пол. Приподнимаясь на дрожащих руках, сажусь и прислоняюсь спиной к дивану. У меня кружится голова от нехватки кислорода и стресса, подняться на ноги для меня пока непосильная задача.

– Анастасия Дмитриевна…

Я вздрагиваю и фокусируюсь на огромном детине, одетом во все черное. Короткий рыжий ежик волос, шрам на лице… Я его точно не знаю.

– Что? – сиплю я, и мне сразу же становится страшно. Он явно сильнее, чем Андрей, с ним я точно не справлюсь. – Не трогайте…

– Кого? Его? – он кивком указывает на что-то на полу.

Я боюсь отвести взгляд от опасного незнакомца, но мельком все же бросаю взгляд и вижу Кастрыкина, придавленного к полу ногой на горле. С запозданием понимаю, что я слышу его хрип. Лицо Андрея уже не просто красное, а багровое.

– Его можно, – с ненавистью выплевываю я.

– В доме есть ещё кто? – уточняет «черный».

– Вряд ли… мне надо домой…

– Придётся подождать, – огорчает меня он. – Александр Николаевич уже подъезжает.

– Александр Николаевич? – бестолково спрашиваю я.

Мучительно соображаю, кто это.

Ах да. Марич.

Мужик деликатно не смотрит на меня, пока я судорожно одергиваю истерзанную футболку и застегиваю джинсы.

Меня накрывает все сильнее. Слезы катятся из глаз, заволакивая обзор. Мне кажется, что стоит только перестать следить за валяющимся на полу Кастрыкиным, как его рука снова окажется у меня на горле.

Вытираю слезы и морщусь от боли. Не поскупился на силушку спортсмен-Андрюша, отвешивая мне пощечину. Место удара горит и пульсирует, даже если не трогать. Меня начинает трясти в прямом смысле слова.

«Черный» достает телефон из заднего кармана и рублено отвечает:

– Борзов. Ворота открыты. Первый этаж, вы нас увидите.

Я перевожу взгляд на окно, но оно выходит на патио во дворе. Я стеклянными глазами разглядываю знакомую обстановку возле бассейна, где мы частенько проводили с Андреем время. Это было в прошлой жизни. Меня тошнит от него, от этого дома.

В гостиной бесшумно появляются несколько парней, некоторые из которых мне знакомы. Вслед за охраной широким шагом входит Марич.

Он сразу находит меня взглядом. Непроницаемое лицо, но я давно знакома с Маричем. И по тому, как заиграли желваки, мне многое понятно. Однажды я уже видела такое выражение у него. Тогда он заехал к отцу после каких-то переговоров. «Они решили, что могут меня нагнуть», – сказал он тогда, отставляя опустевшую кофейную чашку. Отец только кивнул, и больше они не возвращались к этой теме. А через два дня, читая новости о крахе торговой сети и заведенном уголовном деле на владельца, папа сказал: «Зря они. Я бы не стал расстраивать Марича». Кажется, там все плохо кончилось. Вроде бы самоубийством того самого владельца.

– Баба побежала наверх, – отчитывается этот Борзов.

Где-то я слышала эту фамилию, но в голове пусто.

Один из парней отделяется и идёт в указанном направлении.

В два шага оказавшись передо мной, Марич опускается на корточки, осторожно двумя пальцами поворачивает лицо, чтобы разглядеть след от удара, который горит все сильнее. Я вытираю вновь выступившие слезы, и взгляд Марича приковывается к моей шее.

Подозреваю, что выгляжу жалко и ужасно, но мне плевать.

– Сейчас поедешь домой, – спокойно говорит он, но в голосе леденящий душу металл. – Подожди десять минут.

– Я бы еще проверил хату, – вставляет Борзов. – Мне кажется, Максу будет интересно.

Максу? До меня доходит, что речь о Лютаеве. И наконец вспоминается, где я слышала фамилию «черного». Его советовал нанять Лютый. Какой-то мужик, который настолько хорош, что сам выбирает, с кем работать или кого защищать...

Это было вчера. А Марич его уже озаботил моей персоной. Убедил. Быстро.

И только сейчас я в полной мере осознаю, что именно Борзов не позволил Кастрыкину завершить то, что он собирался сделать. Но Борзов инструмент. Так что меня опять спас Марич.

В этой проклятой гостиной – мой жених и мой враг. От кого я ожидала худшего?

Я ненавижу Марича, но я его уважаю. Немного боюсь, но уважаю. Андрея я ненавижу, и ни о каком уважении речи не идет. Я его презираю.

Смотрю на его местами синее лицо, и меня начинает тошнить в прямом смысле слова. С трудом сглатываю, подкатывающий ком.

Борзов как раз убирает ногу, и Кастрыкин так же, как и я десять минут назад, скрючивается на полу, кашляя и хрипя. Я вижу, как наливается кровоподтек на его скуле, и испытываю непередаваемое чувство. Смесь злорадства, облегчения и торжества.

Охранник, отправленный за Леной, появляется на площадке второго этажа. Он волочет поскуливающую тварь вниз. Этот спуск по винтовой лестнице выглядит уже не таким шикарным, как в момент моего появления в этом доме, но не менее эффектным.

Оказавшись среди толпы мужиков, все еще голая Смагина уже не такая смелая. Правда, найдя глазами Марича, она старается принять выгодную позу. Похоже, рассчитывая получить поблажки. Вид скорчившегося любовника дает ей понять, что политеса никто не дождется, и мне достается полный ненависти взгляд.

Швырнув Ленку на Кастрыкина, охранник демонстративно вытирает руки о штаны.

Марич все это время молчит. Он грозовой скалой стоит посреди гостиной. Обманчивое спокойный, но я вижу, что плечи его напряжены, а руки в карманах джинсов сжаты в кулаки.

Под хрипы Андрея, шмыганье носом Ленки, хлопки дверцами шкафчиков Марич рассматривает голую парочку своими черными бездушными глазами, и атмосфера раскаляется.

Из кухни возвращается один из охранников. Он несет какой-то пакет.

– Серьезного ничего нет. Только шмаль. Много шмали, – докладывает парень.

Марич кивает, будто для него это само собой разумеющееся, а я медленно перевожу для себя: шмаль – это какие-то наркотики. Не серьезные. Андрей употребляет легкую дурь.

А я глупая болонка.

Кастрыкин не выдерживает напряжения:

– Отец этого так не оставит!

Марич снова переводит свой взгляд на него, и тот затыкается.

– Твоему отцу будет чем заняться. Это я обещаю. Раз он воспитал такое дерьмо, – слова Марича падают камнями. – Ты не просто дерьмо, ты решил тронуть мое.

Лицо Андрея становится белым как мел.