Текст книги "Деспот (СИ)"

Автор книги: Саша Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Деспот

Глава 1

От одной его фамилии меня бросает в дрожь.

Марич. Александр Марич.

Бездушный, бессердечный, бессовестный, бесцеремонный.

И много всякого «без». Жестокий аморальный тип.

Раньше я старалась держаться от него подальше, а теперь наши пути пересеклись.

В мою разом посеревшую, лишившуюся красок жизнь, он ворвался черным пятном, густой кляксой, мгновенно запачкав все.

Чудовище. Деспот.

Вчера, когда наш шофер Игорь Михайлович привез меня в опустевший гулкий дом, я потерялась в своем горе. В одночасье я потеряла почти всех, кто был мне дорог. А Марич этим воспользовался.

Побродив по первому этажу, я обессиленно опускаюсь на софу. Глаза печет, но, кажется, лимит слез исчерпан. Хочу плакать, а нечем.

Сквозь французское окно в гостиной яркие лучи щупают паркет и убивают меня этим. Я потеряла родителей, а в мире ничего не изменилось. Как может солнце по-прежнему светить? Как могут прохожие на улицах спешить по своим делам, посетители в ресторанах развлекаться как ни в чем не бывало?

Все рухнуло только для меня.

– Я что-то должна делать? Похороны… – заплетающимся языком, будто пьяная, спрашиваю я у Игоря Михайловича, пока еще не решающегося оставить меня одну, и я ему за это благодарна.

– Организацию всего взял на себя Александр Николаевич.

– Александр Николаевич? – мысли вязко ворочаются, соображать нормально не выходит совсем.

– Марич.

Я неосознанно ежусь, вспоминая папиного делового партнера.

Первое, о чем думаешь, когда смотришь на Марича, он опасен. Все в нем кричит: «Не лезь. Пожалеешь». От походки уверенного в себе хищника, главного самца прайда до холодного взгляда черных глаз.

Мама как-то сказала, что раньше папа и Марич дружили, но что-то произошло, и теперь их связывает только бизнес. Связывал.

Надо привыкать говорить в прошедшем времени, но как это сделать, если я до сих пор жду, что откроются двери, и родители зайдут в гостиную. Папа будет ворчать, мама закатывать глаза.

Но этого никогда больше не случится.

Осознать это «никогда» у меня не получается, значит, буду просто привыкать.

И словно издеваясь над моими потугами, дверь в гостиную, скрипнув, приоткрывается. Сердце заходится в безумной надежде, что это все – только кошмар, и сейчас я проснусь. Горло перехватывает спазмом, но… внутрь заглядывает незнакомый мужчина. Парализованная непониманием происходящего, я никак не реагирую. А незнакомец обводит взглядом комнату, лишь на секунду задержав его на мне и на Игоре Михайловиче, и снова исчезает за закрытой дверью.

А секунду спустя она распахивается, и в сопровождении нескольких телохранителей заходит ОН.

Марич.

Нет, меня не одолевает дурное предчувствие, мне искренне кажется, что хуже уже быть не может. Как я ошибаюсь.

– Анастасия, – низкий пробирающий до самого донышка голос с сипловатой хрипотцой ударяет по нервам.

Что ему от меня надо? Ах, да. Похороны. Наверное, я что-то все-таки должна.

– Александр Николаевич, – отвечаю я, почти шелестя, и не понимаю, какой вопрос мне надо задать. Должна ли я приветствовать людей, когда у меня горе, или мое состояние меня извиняет?

Впрочем, Марич, не склонный к церемониям, вроде бы в приветствиях не нуждается. Не выражая мне неискренних соболезнований, он переходит сразу к делу.

– Я не займу много времени. Расставим точки над «и», и можешь дальше скорбеть.

У него это звучит так цинично, что все во мне восстает против разговора с ним.

Марич всегда был… неприятным, грубым, пугающим.

Он часто бывал у нас в доме и никогда не пытался быть со мной вежливым, хотя бы просто как с дочерью партнера. Иногда я ловила на себе его странный взгляд, насмешливый, слегка презрительный, с примесью чего-то еще. Я так и не смогла понять, что же это, но оно заставляло меня бежать от него, как от огня, с тех самых пор, как я впервые это почувствовала.

Мне было лет девятнадцать. Мне нужно было выйти из кабинета отца, в который заходил Марич, и он не посторонился. Не пропустил меня, как я ожидала, и мне пришлось протиснуться, плотно прижимаясь к нему.

Марич усмехнулся, когда я покраснела. Он ничего не сделал: не распустил руки, не отвесил сомнительный комплимент, но мне стало не по себе. Я впервые ощутила, что такое взгляд взрослого мужчины на меня, как на женщину. И я сбежала, весь вечер не высовывалась из комнаты. Хотя думать, что Марич стал бы меня преследовать, чушь. На нем всегда висели женщины. Красивые зрелые женщины.

И все же, иногда этот взгляд возвращался, принося с собой неуютное чувство, будто я на грани неизвестного, на краю обрыва.

А теперь Марич снова здесь и издевается над моим горем.

Игорь Николаевич бросает вопросительный взгляд, но почему-то не на меня, а на Марича. Тот ему кивает, и шофер с видимым облегчением покидает нас.

Я могу его понять, чужое горе тяготит, но обида впивается острыми когтями.

– Я вас слушаю.

А что я еще могу сказать? Убирайтесь?

По крайней мере, он знает, что нужно делать в таких случаях.

Однако, без приглашения опустившись в кресло, Марич заводит речь совсем не о похоронах.

– Анастасия, я думаю, твоих мозгов хватает понять, что такой домашней болонке, как ты, в бизнесе делать нечего. Ты только разоришь всю группу компаний, – снисходительный взгляд бесит, но в чем-то он прав. – Даже не суйся, я в течение пары недель все оформлю на себя.

Я вскидываюсь. Что? Но Марич не дает вставить мне ни слова.

– Не пытайся даже вякать. На твое наследство я не претендую, если ты вообразила, что тебя грабят. Счета, недвижка, цацки… Что там еще может тебе понадобиться, забирай. Если отвоюешь у шакалов-родственников, – презрение в его голосе ощутимо физически.

Да кто он такой, чтобы судить и оскорблять мою семью!

Ненавижу его! Ненавижу!

Всего целиком! От кончиков носов дорогущих итальянских туфель до английского галстука! От длинных пальцев, поправляющих равнодушно часы за полмиллиона до уже проклюнувшейся синеватой щетины!

Не удивлюсь, если родители погибли по его вине.

У него репутация человека, на пути которого стоять нельзя. Рискнувшие, исчезают.

Только бабки! Только власть! Ничто другое для таких, как Марич, не имеет значения.

– Как благородно с вашей стороны, Александр Николаевич, – цежу я, сжимая в кулаки руки, лежащие на коленях. Ногти больно впиваются в ладони, но в противном случае, я не сдержусь и залеплю ему пощечину.

– Прекрасно, что ты это понимаешь. Хотя бы это, – насмешка в его голосе подсказывает, что он отчетливо видит, что я сейчас чувствую. – Только ты еще не осознала, что с этого момента грош цена твоей жизни.

Он мне еще и угрожает?

– Я бы дал тебе добрый совет, но его нет, – в театральном жесте Марич разводит руками. – Будь твое наследство не таким жирным, я бы посоветовал свалить подальше, спрятаться, переждать лет пять и найти себе покровителя. Но ты откусила столько, сколько самой не прожевать, а охотников на этот кусок достаточно.

– И что же мне, по-вашему, делать? – выплевываю я.

– Когда начнутся проблемы, а они начнутся, – веско обещает он, – приходи ко мне.

С этими словами он поднимается из кресла, собираясь, видимо, оставить меня одну.

– И чем расплачиваться за вашу помощь? Тем же наследством? Не проще ли сразу отнять?

– Дерзкая комнатная болонка. И глупая, – качает Марич головой и окидывает меня таким взглядом, что мне хочется провалиться сквозь землю. – Расплачиваться будешь собой.

– Ни за что!

Подонок! Он предлагает мне такие мерзости на глазах у своих псов, молчаливо стоящих вдоль стен.

Ярость захлестывает меня изнутри так, что я вскакиваю на ноги.

– До встречи завтра на похоронах, Анастасия, – хмыкает он, и я вижу в его лице уверенность, что приду, что соглашусь, что он будет меня иметь. Рано или поздно.

И клянусь себе, что этого не будет никогда. Пусть у меня заберут все. Справлюсь. Не в деньгах счастье.

И теперь я клятвопреступница.

Суток не прошло, как я стою перед Маричем.

Пришла сама, добровольно.

Чтобы предложить себя.

Глава 2

После ухода Марича мне трясет.

Ублюдок!

Да как у него язык поворачивается!

Прилюдно предложить мне стать его подстилкой.

И его охрана все это слышала. Я понимаю, что им по службе положено сливаться со стенами, но ни у одного даже мускул на лице не дрогнул! А если бы он такое зарядил девушке кого-то из них или жене, или сестре?

Считает, что ему позволено все.

Оскорбляет всех вокруг, будто у него есть право. Да Марич в подметки не годится папе!

«И можешь дальше скорбеть».

Скот.

Если он не способен чувствовать хоть что-то, кроме жажды наживы, мог бы потрудиться соблюсти приличия.

Такому, как Марич, не понять, что я испытываю, пересматривая по кругу, последнее видеосообщение от родителей.

«Даже не думай брать машину в аэропорту, – строго говорит мама. – Мы тебя встретим».

Я не знаю почему, но у нее был какой-то пунктик насчет меня и такси. Даже к таким благам цивилизации, как метро, мне удалось приобщиться только недавно, пока жила отдельно. А здесь… Мне разрешалось ездить только с родителями или Игорем Михайловичем. Даже на встречи с Андреем меня возил наш шофер. Я думала – дикость, психовала. Где это видано, что со свидания тебя ждет водитель родителей? Ни задержаться, ни поцеловаться лишний раз… А они просто заботились обо мне.

«Конечно, – на заднем фоне папа закрывает ноутбук. – Сегодня после ужина вернемся в квартиру, а послезавтра с утра за тобой в аэропорт».

Встретили.

Они не доехали даже до города.

Горло сжимает спазмом, во рту сплошная горечь. Это я виновата. Это из-за меня.

«И можешь дальше скорбеть».

Я хватаюсь за эту ненависть к Маричу, чтобы снова не скатиться в такую же истерику, какая накрыла меня в аэропорту, когда я узнала…

– Анастасия Дмитриевна, – врывается в мои мысли голос мнущегося в дверях Игоря Михайловича. – Я поеду, вы звоните, если что… Завтра к половине девятого подъеду, чтобы…

Водитель тушуется под моим воспаленным взглядом.

Да, чтобы ехать на кладбище…

Молча киваю.

Я остаюсь одна в пустом доме, который никогда прежде не вызывал у меня столь глубокого отторжения. Гулко отдаются мои шаги, когда я хожу из комнаты в комнату, зажигая везде свет. Не уверена, что я смогу здесь жить, да и стоит ли. Дом слишком огромный для меня.

Честно говоря, и городская квартира тоже.

Продать все к чертям, и уехать.

Марич может угрожать, сколько влезет. Я не собираюсь идти к нему на поклон. Пусть подавится этим бизнесом. Я бы все равно не смогла с ним вести дела после сегодняшнего. Кому вообще нужно это гребаное наследство, если ты в двадцать два года остаешься абсолютно одна?

На отброшенный мной телефон пачками несутся соболезнования. Читать их нет сил, будто каждое из них бьет по голове мне, пытающейся вынырнуть на поверхность, загоняя обратно на дно.

Папина секретарша, теперь уже бывшая, отчитывается, что она согласовала количество венков и надписи на них с Маричем.

Марич. Везде он.

Замерев, я невидящим взглядом таращусь в окно. Сколько я так стою, не знаю, но, услышав звук шагов позади, оборачиваюсь, чтобы попросить Игоря Михайловича зажечь свет над воротами, потому что в свете тусклого фонаря на крыльце, ветви деревьев выглядят пугающе.

Оборачиваюсь, и слова застревают у меня в горле.

Игорь Михайлович уехал. Кроме меня, в доме никого нет.

Меня пробирает озноб. Я догадываюсь, что шум – лишь плод больного, измученного горем воображения, но мне настолько себе, что я хватаюсь за телефон и набираю Андрея.

Я не могу оставаться одна. Я сойду с ума!

– Настя? – голос Андрея звучит сонно и удивленно.

– Ты… Мне страшно… Ты не мог бы приехать, – скулю я в трубку.

Я никогда не оставалась с ним на ночь, но кому, как ни жениху, успокаивать меня в такой ситуации?

– Насть, я завтра приеду на похороны, уже поздно тащиться через весь город, – заставляя меня холодеть, сквозь зевок отмахивается он. – Выпей успокоительного. Тебе просто тяжело.

Я не верю своим ушам.

Стискивая телефон во влажной ладони, переспрашиваю:

– Не приедешь?

Как это возможно? Мы не виделись несколько месяцев, за всю стажировку у меня не получилось приехать ни разу, слишком далеко: перелет с двумя пересадками занимает полтора суток.

Даже в обычный день он должен мчать ко мне, чтобы увидеть свою невесту…

А Андрей отказывается приехать ко мне накануне похорон родителей, потому что далеко?

Наверное, я ослышалась.

– Да, Настюш. Устал, сегодня с парнями играли в футбол. Я упахался…

Он упахался.

Бестолково пялясь в стену, сбрасываю звонок. Телефон выскальзывает из безвольно ослабевшей руки.

Совсем одна.

Сегодняшний день вытягивает из меня все жилы.

Слезы возвращаются новой волной. Беззвучные рыдания, сотрясающие тело, переходят в надрывные. За что? Мамочка… Папа…

Из-за острого чувства одиночества ощущение, как будто льдом обложили. Пальцы ледяные, лихорадит. И это в июле.

Заполнив ванну почти кипятком, пытаюсь отогреться, и не выходит.

Распухшие веки почти невозможно открыть, внутри дерет и колет. Все еще всхлипывая, кладу на лицо вымоченное в ледяной воде полотенце. Мне кажется, только на пару минут, но, очнувшись от шороха, раздавшегося справа, я понимаю, что вода в ванной остыла.

Убираю ставшую противной махровую ткань и вздрагиваю. Снова шуршит где-то за дверью. От страха я подскакиваю на ноги, расплескивая мыльную воду, и механическим жестом, не включая голову, перехватываю задетую рукой скользящую в ванну плойку.

– Кто здесь? – кричу я.

Нервы сдают совсем. Меня колотит, и тишина в ответ не успокаивает.

Потому что я не приносила плойку в ванную. Совершенно точно. Не приносила. И не включала ее в розетку. Мне вообще не до завивки.

Дрожа, я смотрю на мигающий огонек индикатора нагрева старой плойки с перетершейся оплеткой провода.

И я в своем уме. Я знаю, что классика несчастных случаев из американских детективов – включенный электроприбор, упавший в ванную, убивает только в редких случаях.

Но я ее не приносила!

«С этого момента грош цена твоей жизни».

Сами собой в голове всплывают насмешливые слова Марича.

Желание повторно кричать, спрашивая, кто здесь, пропадает.

Мысли скачут, обострившийся слух регистрирует полнейшую тишину. Сердце колотится на грани возможного.

Выдернув плойку из розетки, я отбрасываю ее на пол и, нащупав мокрыми руками, телефон звоню Ольге Федоровне, папиной сестре. Время – час двадцать ночи, но мне плевать.

– Настенька, дорогая, что-то случилось? – заспанным голосом спрашивает она.

– Теть Оль, мне страшно. В доме кто-то есть, – выпаливаю я.

– Ну что ты, детка, это просто стресс. Поселок хорошо охраняется. Это нервы.

– Но…

– Сережа задержался в городе, хочешь, я попрошу, чтобы он приехал и переночевал у тебя?

Дядя Сереже, вечно замученному на своих переговорах, которому еще завтра на похороны, сейчас ночью ехать ко мне? Мне становится стыдно, и немного страшно. Потому что, если и с ним по дороге что-то случится, я не вывезу.

– Нет, спасибо, – отступаюсь я. – Я… просто и впрямь выпью успокоительного. До утра не так уж и долго, справлюсь как-нибудь, – мямлю я, мечтая, что она меня отговорит, но тетя Оля одобряет мой план:

– Непременно выпей и попробуй поспать. И не надо там больше оставаться. В городской квартире будет спокойнее.

– Да, простите, что разбудила…

– Ничего-ничего. Спокойной ночи, Настен.

После разговора с тетей я выжидаю еще полчаса перед тем, как решаюсь выйти из ванной. Напряженно прислушиваясь, я не обнаруживаю посторонних звуков и осторожно перебираюсь в свою спальню.

Заперевшись на замок изнутри, я падаю на кровать лицом вниз и вслепую шарю по постели в поисках Лоло, плюшевого пингвина. Подаренный мне папой, Лоло все детство спасал меня от монстров под кроватью.

Но мои попытки нащупать игрушку прекращаются, как только рука натыкается на что-то холодное и металлическое. Судорожно разбросав подушки, я обнаруживаю спицу для вязания, торчащую из матраса острием вверх.

«Когда начнутся проблемы, а они начнутся, приходи ко мне».

Вспоминаю самодовольное холеное лицо, уверенное, что все в любом случае будет по его.

У меня почти нет сомнений, что Марич приложил руку к этим проблемам.

Этот мерзавец не оставляет мне выбора!

Глава 3

Этот ужасный момент, когда ты бросаешь ком земли в могилу…

Он еще долго мне будет сниться в комарах.

Меня душит на жаре запах влажной вскопанной почвы.

К тому моменту, как этот пугающий своим глухими звуками ритуал заканчивается, и могильщики берутся за лопату, у меня перед глазами все плывёт.

Я чувствую, что покачнувшуюся меня кто-то аккуратно придерживает за плечо.

Марич.

Тело пробирает дрожь, хочется отшатнуться, но…

– Мы могли бы поговорить? – выдавливаю я из себя непослушными губами.

Чёрный взгляд, по которому ни за что не понять, о чем думает этот человек, впивается в моё лицо. Словно ощупывает. Мне хочется съёжиться.

– Перед поминками, – наконец после паузы соглашается Марич, и его согласие звучит так же, как грохот захлопнувшейся крышки гроба.

Всю ночь я не могла сомкнуть глаз и утром чуть не бросилась на шею Игорю Михайловичу. Чемодан я так и не распаковала, поэтому просто попросила положить его в багажник, чтобы после поминок уехать на городскую квартиру.

Ни на секунду лишнюю здесь не останусь. Я сойду тут с ума.

Случай в ванной ещё можно списать на помрачение разума, но спица… В доме, где никто никогда не вязал.

Во сне я запросто могла проткнуть себе горло.

Неужели я следующая?

Смерть родителей, такая скоропостижная, и без того кажется мне странной. А уж теперь...

Как я смогла понять сквозь шок из сбивчивых объяснений Игоря Михайловича, приехавшего встретить меня в аэропорту, их машина была сбита фурой или чем-то подобным. На вопрос, а где папа и мама, запинаясь, он рассказал про несчастный случай в темноте на трассе. Водитель скрылся с места аварии.

Ни фуру, ни водителя пока не нашли.

Как это возможно, когда часть дороги близ элитного посёлка вся увешена камерами?

Что это за чудовищное совпадение, что именно в это время все камеры на том отрезке не работали?

Кому выгодна смерть родителей?

Маричу.

Кто способен устранять любые препятствия на своём пути?

Марич.

Кто знает мой дом, как пять пальцев?

Марич.

Кто намекал мне, что я на грани?

Марич.

Но я не понимаю!

Настя Суворова ему не соперник ни в чем.

Где-то он прав, называя меня домашним питомцем, я – жертва гиперопеки, поздний, долгожданный ребёнок в семье. Мама по состоянию здоровья много лет не могла выносить ребёнка, и меня постоянно таскали по врачам, чтобы, не дай Бог, не упустить внезапную болезнь. Родители исполняли любой мой каприз, и только желание отправиться на языковую стажировку в Сингапур они восприняли в штыки.

Жизни я толком не нюхала, это да. И бороться с Маричем за бизнес я не в состоянии.

У меня свадьба осенью. Может, получится уговорить Андрея уехать куда-нибудь подальше… Маричу я не помеха.

Но все так, как есть. Ему или кому-то другому я мешаю. Если не считать случившееся в доме настоящей попыткой со мной расправиться, то это явно намёк, угроза.

Ещё вчера мне казалось, что все кончено. А сегодня я поняла, что хочу жить. Я хочу свадьбу. Я хочу уехать.

Только боюсь, что из Андрея защитник никакой. И уж точно он не противник такой глыбе, как Марич. У него деньги, связи и… жестокость.

Заявить в полицию? Смешно. Это даже я понимаю.

Переехать к дяде с тётей? Не вариант, у них самих тесновато, да и можно поставить их под удар.

Идти на поклон к Маричу? Тому, кто, скорее всего, да почти наверняка, все это и организовал, чтобы ему удобнее было все закончить? Кто мне поможет? Я не знаю никого, кто мог бы ему противостоять.

А если это не Марич? Может, он просто сориентировался и быстро отжал лакомый кусок, и все? Откуда ждать беды?

Всю ночь я пыталась найти выход. И каждый раз получалось, что у меня нет выбора. Надо договариваться с Маричем.

И вот сейчас я стою перед ним, и отчаянно надеюсь, что смогу себе что-то выторговать, что в нем есть хоть капля жалости, и Марич поменяет условия.

Соболезнующие родственники ещё подъезжают к поминальному залу. Наши с Маричем машины первые. Администратор провожает нас в отдельную комнату, чтобы мы могли привести себя в порядок и помыть руки после кладбищенской земли.

Мы молчим.

Ни слова не произнесено.

Фразы застревают у меня в горле, и я безмолвно смотрю, как, скинув пиджак и закатав рукава, Марич моет руки, как ходят бугры мышц под рубашкой, и мне страшно.

– Ну, – поторапливает меня он, вытирая руки, и взирает на меня равнодушным нечитаемым взглядом. – О чем ты хотела поговорить?

– Я думаю, меня вчера пытались убить, – набравшись храбрости, выпаливаю я, и сама морщусь от того, как пискляво и истерично звучит мой голос.

Впиваюсь глазами в его лицо, но на нём отражается только скука.

Если бы я ждала от него сочувствия, я бы жестоко разочаровалась, но я и не ждала. Марич же даже не спрашивает ни о чем. Ему не интересно.

– Цену за мою помощь ты уже знаешь, – это все, что я от него слышу.

– Мы можем обсудить варианты? – нервно начинаю я. – Деньги…

– Не интересует, – обрывает он и тянется к пиджаку.

– Но у меня есть жених! – в отчаянии выкрикиваю я, сжимая кулаки.

– Я помню. И я не прошу тебя разрывать помолвку, – хладнокровно отвечает он.

– Это аморально! – ужасаюсь я.

– Можешь достать из сундука мораль и отряхнуть ее, – усмехаясь, предлагает Марич. – Что ж ты к жениху не пошла за помощью? Или он немного занят? Успела заметить, как на кладбище он тискал задницу твоей подружки?

Я немею. Что? Лену?

Не может быть!

Против воли вспоминается, как подруга много раз намекала мне, что не может парень не заниматься сексом, если я ему не даю. «Ты серьезно думаешь, что Андрюха никого не пялит?» – спрашивала она.

– Вы врете, я Андрею доверяю… Мы поженимся…

– Сейчас расчувствуюсь. Совет да любовь. Мне все равно, можешь ему сказать, что ты мне даешь, а можешь не говорить. Вдруг не заметит.

– Он не может не заметить. Я девственница.

Это заявление вызывает хоть какую-то реакцию у Марича. На секунду в его глазах что-то мелькает.

– Вот как? Тогда понятно, чего он дрочил на тебя из-за шезлонга, пока ты в бассейне плескалась.

И в тоне Марича столько презрения, что меня коробит, хотя я и сама обижена на Андрея за скупую смс с соболезнованиями в день моего возвращения и за отказ приехать ночью.

Но откуда тому, кто никогда никого не терял знать, как нужно поддерживать в этой ситуации?

– В общем так. Ваши с Андреем планы меня не касаются. Но пока я буду тебя трахать, ему тебя трахать будет нельзя, я своими вещами не делюсь.

Эти шокирующие в своей откровенности слова выбивают из меня дух.

Поняв по моему взгляду, что загнал меня в угол, Марич подходит:

– Мне нужен тест драйв. Прямо сейчас.

Не успеваю я опомниться, как он рывком разворачивает меня к себе спиной, заставляя упереться в раковину.

– Не трогайте, – скулю я, а у самой колени подгибаются.

– Будешь перечить, трахну тебя прямо здесь, – предупреждает Марич.

Я замираю. Тогда какой тест-драйв он хочет?

И получаю ответ.

Наглая рука, скомкав, задирает подол длинного чёрного платья и проскальзывает в трусики. Волосы встают у меня на затылке, еще никто меня там не касался. Собственнические поглаживания сменяются легким, почти нежным пощипыванием складочек.

– Сейчас посмотрим, насколько ты тянешь, – жаркий шёпот опаляет моё ухо, и я зажмуриваюсь, потому что властные пальцы раздвигают мои губки внизу и начинают бесстыжие ласки. – Мне не нужны фригидные куклы.

Я дрожу от того, что почти незнакомый взрослый мужчина лапает меня там, и от стыда, что мой организм отзывается.

– Хорошая девочка, – одобряет Марич, скользя пальцами вдоль увлажнившейся щелки.

Он безошибочно находит клитор, поглаживает его, надавливает, кружит вокруг него, и против воли мое тело охватывает сладкое напряжение.

Внизу живота тяжелеет, и я с ужасом ощущаю, как пульсирует между ног, как сочится смазка, как прерывается дыхание.

От позора и обиды я всхлипываю, я жду, когда все закончится, но бедра сами развратно толкаются навстречу пальцам.

В какой-то момент все прекращается, и Марич оставляет в покое меня и мое раздразнённое незнакомыми ощущениями тело.

– Стонешь ты многообещающе, – говорит это чудовище. – Я согласен. Договорились.

У меня наворачиваются слезы:

– Зачем так? Как вы могли? На поминках, когда мои родные…

– А кто тебе сказал, что они твои родные?