Текст книги "Княжич темного времени (СИ)"

Автор книги: Саша Хэ

Соавторы: Фиона Сталь
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 22

Запах гари еще висел над Чернолесьем, густой и горький, как пепел поражения. Пожар потушили, но его черная тень легла на поселок, на лица людей, в чьих глазах мелькал теперь не только усталый триумф после битвы, но и холодный страх перед голодной зимой. Эта тень была моим оружием. Тень и гнев. Я собрал их на площади у догорающих руин амбаров. Не в тереме. Не в Совете. Здесь, под открытым небом, перед теми, кого коснулась беда.

Народ гудел, как растревоженный улей. Крестьяне, ремесленники, ратники, слуги – все смешалось в плотную, шумную толпу. Слышался ропот, гневные выкрики, плач женщин. Гордей и его орлы стояли по краям, не столько охраняя порядок, сколько являясь живым напоминанием: князь и его дружина – с народом.

Я поднялся на импровизированный помост из уцелевших бревен. Рядом – Алра, ее бледное лицо напряжено, глаза сканировали толпу, ища невидимые нити. Чуть поодаль – Дуняша, сжимающая руки перед собой, ее взгляд тонул в толпе, избегая меня и Алру. Мавра стояла у подножия, непроницаемая, как скала.

Тишина наступила не сразу. Но когда я поднял руку, не крича, просто поднял – гулы стихли. Все глаза устремились на меня. В них читалось не только ожидание. Читалась потребность в правде. В возмездии.

– Люди Черного Леса! – мой голос прозвучал громко, четко, разрезая прохладный воздух. – Вы видите пепелище! Видите потерю, что грозит нам всем голодом! Это – не случайность! Не божья кара! Это – поджог! Злонамеренный! Расчетливый! Удар в спину, когда мы только что отразили врага!

Ропот прошел по толпе, гневный, одобрительный.

– Я обещал вам Правду! – продолжал я, выдерживая паузу. – И сегодня вы ее услышите! И увидите! Вот улики! – Я указал на стол, стоящий на помосте. На нем лежали три предмета:

Обгоревший лоскут синего бархата с вышитой золотой лисицей – гербом Сиволапа.

Маленькая, пустая фляга из-под масла, найденная недалеко от места, где начался пожар. Внутри – едкие остатки конопляного масла.

И плотницкий угольник – простой, но очень специфический инструмент.

Я взял лоскут, поднял его высоко.

– Герб! Княжеского боярина Сиволапа! Найден у самого сердца пожара! На месте, где огонь вспыхнул сильнее всего! – Я бросил взгляд в толпу, ища знакомое лицо. – Плотник Елисей! Выйди!

Из толпы, робко озираясь, вышел коренастый мужик с умными, но испуганными глазами.

– Княжич…

– Ты осматривал стены перед пожаром? Стены амбара?

– Ос-осматривал, свет… Три дня назад… По приказу боярина Сиволапа… Он говорил, проверить на гниль… Да я… я ничего плохого…

– Ты пользовался этим? – Я протянул ему угольник.

Елисей взял инструмент, покрутил в руках, кивнул.

– Мой… Как узнал?

– Потому что воткнул его в щель между бревнами у задней стены! И забыл! А эта щель… – я сделал паузу для эффекта, – … была залита маслом! Именно там огонь и начал пожирать стену с особой яростью! Твой угольник стоял там, как фитиль! Его узнали мои люди по зарубке!

Елисей побледнел как смерть, угольник выпал у него из рук.

– Я… я не знал! Клянусь! Боярин… он велел проверить все углы… Я просто работал… Не думал…

– Не думал? – перебил я, но без ярости. Он был только пешкой. – А кто дал приказ? Кто направил тебя именно туда? Кто знал, что ты оставишь свой инструмент?

Елисей замер. Его глаза метались. Он понимал, в какую игру ввязался. Понимал, что или говорит, или разделит участь поджигателей. Толпа замерла, затаив дыхание. Даже ветер стих.

– Его управитель… – прошептал Елисей, едва слышно. – Гаврила… Он… он сказал… где смотреть… Наказал… не мелочиться… – Он вдруг повалился на колени. – Прости, княжич! Не ведал! Не хотел зла!

– Встань, Елисей, – сказал я ровно. – Ты помог правде. Теперь правда защитит тебя. – Я повернулся к толпе. – Гаврила! Управитель боярина Сиволапа! Где он?

– Держим, свет! – рявкнул Гордей из толпы. Его люди вытолкнули вперед трясущегося от страха Гаврилу. Тот же ключник, что воровал зерно с Твердиславом, теперь переметнувшийся к Сиволапу. Его лицо было серым, рот открыт в немом крике.

– Гаврила! – мой голос грянул над поникшей головой. – Ты отдал приказ плотнику? Ты указал место? Ты обеспечил масло? Говори!

– Не я… не я… – залепетал Гаврила, падая на колени. – Мне… мне велели… Боярин… боярин Сиволап… Он… он сказал… после Правды… после того, как княжич его землицу отобрать грозился… «Надо княжича ослабить… чтоб не зазнавался…» Он… он дал масло… велел… чтоб и следов не было… А ткань… – он затрясся, указывая на лоскут, – … это от его плаща… Он там был… перед пожаром… смотрел… проверял…

Тишина взорвалась. Толпа заревела.

– Убийца!

– Поджигатель!

– На кол!

– Отобрать все! Выгнать! В степь к его дружкам!

Гнев, копившийся от страха перед голодом, от потерь в битве, выплеснулся наружу. Имя Сиволапа стало символом всего зла. Я дал им эту цель. Дал правду. Гордей с трудом сдерживал людей, рвущихся к Гавриле.

Я поднял руку, и постепенно, неохотно, рев стих.

– Сиволап Аникитич! – произнес я, и каждое слово падало, как камень. – Боярин княжеского совета! Обвиняется в государственной измене через саботаж и поджог, повлекший угрозу голода для всего удела! В подкупе слуг! В злонамеренном вредительстве в час общей беды! – Я сделал паузу, глядя поверх голов на терем Сиволапа, где, я знал, за занавеской кто-то наблюдал. – По «Княжеской Правде»! По воле народа Черного Леса! Завтра! На этой площади! Сиволап предстанет перед судом! Публичным судом! Где каждый свидетель будет услышан! Где каждая улика будет взвешена! И где будет вынесен Справедливый Приговор!

Рев толпы подхватил мои слова. «СУД! СУД! СПРАВЕДЛИВОСТЬ!». Это был не просто крик. Это был рев пробудившегося зверя. Зверя, которого Сиволап сам выпустил, пытаясь править страхом и тайной.

Я спустился с помоста, чувствуя адреналиновую дрожь в коленях. Это был риск. Огромный. Открытый вызов. Но другого пути не было. Алра шагнула ко мне, ее золотистые глаза горели холодным огнем одобрения.

– Сильны… – прошептала она. – Голос… как топор. Режет правду.

Я кивнул, благодарный за ее поддержку.

И тут мой взгляд поймал Дуняшу. Когда наши глаза встретились, она… кивнула. Тихо. Кротко. Не с восторгом, как раньше, а скорее с пониманием.

Рядом с ней стоял Твердислав. Его привели под конвоем – «для острастки», как приказал Гордей. Его жирное лицо было покрыто мертвенной бледностью. Он видел конец Сиволапа. И понимал: его очередь – следующая. Его глаза, полные паники, метались между мной, ревущей толпой и выходом с площади, словно ища путь к бегству. Он был сломан. Но сломленный зверь – не менее опасен.

Как я и предчувствовал. Как предупреждала Мавра. Огонь был только началом. Теперь в игру вступали змеиные клыки. Завтра – суд. Но ночь будет долгой. И Сиволап не сдастся без боя. Нефритовая бусина на его поясе, о которой шептала Марена, наверняка уже начала свое темное дело.

Я стоял посреди площади, омытый волной народного гнева, поддержанный тихим кивком Дуняши и решительным взглядом Алры. Завтра – битва в зале суда. Но сегодня… сегодня я чувствовал тяжесть связей, что росли вокруг меня. С народом. С дружиной. С этими двумя девушками, такими разными, но дорогими сердцу. Они были моей силой. И моей уязвимостью. В этой сложной паутине предстояло искать путь дальше. Один неверный шаг – и змеиные клыки вонзятся в самое сердце…

Глава 23

Солнце, холодное и неласковое, едва пробивалось сквозь тяжелые тучи, нависшие над Чернолесьем. Но на площади перед обгоревшими остовами амбаров было жарко от человеческих тел и накаленных страстей. Народ собрался плотной стеной – от нищих до купцов, от ратников до старейшин. Трибуналом служил все тот же бревенчатый помост, но сегодня на нем стоял не просто стол с уликами, а настоящее судилище.

Я сидел на простом, но крепком стуле в центре. Не на княжеском седалище. На стуле судьи. По правую руку – Гордей, его каменное лицо и топор на коленях были красноречивее любых слов. По левую – Мавра, ее острый взгляд сканировал толпу, а в руках она держала свиток с «Княжеской Правдой». Алра стояла чуть позади меня, как тихая тень в плаще с капюшоном, натянутым так, что видны были лишь бледный подбородок и сжатые, красивые губы. Ее присутствие было моим щитом от невидимых угроз. Дуняша сидела в первом ряду, среди женщин, с напряженным лицом и крепко сплетенными пальцами.

Шум толпы затих, как по команде, когда на помост вели Сиволапа. Он шел не как преступник. Он шел как боярин. Высокий, прямой, в дорогом, темно-бордовом кафтане, подбитом соболем. Лицо – маска вежливого недоумения и легкой обиды. Только в узких глазах, скользнувших по обгоревшим руинам, мелькнуло что-то быстрое и холодное. Его рук дело!

– Княжич Яромир, – начал он, чуть склонив голову, голос ровный, шелковистый. – Явился по вашему призыву. Хотя и не пойму, зачем этот… спектакль? Столь много народа для обсуждения очевидного несчастья?

– Обсуждения вины, боярин Сиволап, – ответил я, не вставая. Мой голос звучал твёрдо и громко, разносясь над площадью. – Обвиняемый в государственной измене через поджог княжеских амбаров, повлекший угрозу голода для удела, саботаже и подкупе слуг. Вы слышали обвинения?

Сиволап слегка приподнял брови, изобразив шокированную вежливость.

– Обвинения чудовищные, княжич! И абсолютно беспочвенные! Я, верный слуга удела и княжеского рода… поджигатель? – Он покачал головой с горечью. – Это оскорбление! Клевета! Кто смеет?

– Факты смеют, боярин, – парировал я. – Улики, собранные по «Княжеской Правде», которая теперь закон для всех. – Я указал на стол. – Лоскут с вашим гербом, найденный у очага пожара. Фляга с маслом, которым был пропитан угол амбара. Показания плотника Елисея и вашего управителя Гаврилы.

Гаврилу вытолкнули вперед. Он был бледен как смерть, трясся, не поднимая глаз на своего господина.

– Гаврила, – произнес Сиволап его имя мягко, почти ласково. Но в этом звуке был стальной холод. – Неужто и ты поверил в эту нелепицу? Или… или тебя заставили оклеветать своего благодетеля?

Гаврила вздрогнул, как от удара кнутом. Он метнул взгляд на Сиволапа, полный животного страха, потом на меня.

– Говори правду, Гаврила, – сказал я твердо. – По «Правде». Только правда защитит тебя.

– Я… я… – Гаврила захлебнулся. – Боярин… он… он не велел поджигать! Он… он сказал… «проследи, чтобы все было в порядке»… А масло… масло я сам взял! Для… для пропитки сапог! А лоскут… я не знаю! Подбросили! – Он повалился на колени, рыдая. – Боярин невиновен! Я один виноват! Я все придумал! Из злобы на княжича!

Народ зароптал возмущенно. Сиволап вздохнул с видом глубокой скорби.

– Видите, княжич? Несчастный человек. Запутался. Или его запугали. Но его слова – чистый бред. Я не давал таких приказов. А этот лоскут, – он презрительно ткнул пальцем в сторону стола, – мог потерять кто угодно. Или подбросить.

– Кто угодно? – перебил я, вставая. Спокойствие Сиволапа начинало раздражать. Пора было ломать его защиту. – Гаврила упорно связывает поджог с кражей зерна у Твердислава. Зерна, которое должно было быть в этих амбарах. Ты отрицаешь связь, боярин? Отрицаешь, что требовал от меня прекратить расследование краж?

– Расследование? – Сиволап развел руками. – Я лишь ратовал за стабильность, княжич! Чтобы не сеять панику! Кражи… если и были, то это дело управляющих. А Гаврила, видимо, мстит за своего старого хозяина, Твердислава. Который, кстати, – он кивнул в сторону, где под стражей стоял «Медведь», – тоже здесь. И тоже, наверное, готов свалить вину на меня.

Твердислав, услышав свое имя, вздрогнул, как спящий бык. Его багровое лицо стало пунцовым.

– Я⁈ – рявкнул он. – Я тут при чем? Мое зерно сожгли! Меня ограбили дважды!

– А кто украл его в первый раз, Твердислав? – резко повернулся я к нему. – Кто сговорился с Гаврилой, чтобы вывезти двести мер ржи из амбара №3? Кто получил за это серебро? И кто, боярин Сиволап, – я снова перевел взгляд на Лиса, – покрывал эти кражи в Совете? Говорил о «стабильности»? Отмалчивался, когда я требовал проверки?

Твердислав затрясся. Его маленькие глазки метались между мной и Сиволапом. Он видел, как Сиволап его подставляет. Видел свою вину. Видел разъяренную толпу. Страх победил лень и тупость.

– Он! – Твердислав вдруг вытянул толстый палец, тряся им перед самым носом Сиволапа. – Он подбивал! «Воруй, – говорил, – княжич сопляк, не проверит! А я прикрою в Совете!» Он же и про поджог сболтнул! Намекал! «Надо, – говорил, – княжича ослабить после его Правды… чтоб не рыпался…» А зерно… зерно я под его покровительством воровал! Он знал! Половину серебра ему отдавал! Вот! – Твердислав вытащил из-за пазухи засаленный клочок пергамента – учетную запись, которую он, видимо, тайком вел. – Здесь! Все! Даты! Суммы! Его доля!

Тишина повисла мертвым грузом. Даже ветер стих. Сиволап стоял неподвижно. Его лицо оставалось каменным, но вокруг глаз появились тонкие, напряженные морщинки. Его маска треснула. Трещина была тонкой, но видимой всем. Толпа замерла, затаив дыхание, ожидая взрыва.

Вместо взрыва… Сиволап вздохнул. Глубоко. Театрально. Его лицо приняло выражение скорбного благородства.

– Ох, Твердислав… Твердислав… – покачал он головой с укоризной. – Довели тебя страх и алчность до клеветы на старого друга. Жаль… – Он повернулся ко мне, его голос снова стал ровным, но в нем появились нотки показной усталости. – Княжич. Вижу, что вина моих людей и… неразумные речи Твердислава… бросили тень и на меня. Хотя лично я не отдавал приказов о поджоге и не брал серебро за зерно. – Он сделал паузу, его глаза сверкнули холодным стальным блеском. – Но… как боярин, ответственный за порядок в уделе… я признаю свою управленческую несостоятельность. Допустил, что управитель мой, Гаврила, впал в грех. Допустил, что боярин Твердислав вел темные дела под моим, увы, слишком доверчивым покровительством. – Он наклонил голову, изображая смирение. – Поэтому… во имя стабильности удела… во избежание дальнейшего раскола… я принимаю на себя ответственность. За промахи управляющего. За недосмотр за Твердиславом. Гаврила… пусть будет наказан по всей строгости вашей Правды. А я… – он выпрямился, глядя мне прямо в глаза, – … я готов понести наказание материальное. Штраф. В тройном размере против ущерба от пожара и украденного зерна. Пятьсот гривен серебра в казну. Немедленно. Чтобы помочь народу пережить зиму.

Ропот прокатился по площади. Возмущение? Удивление? Разочарование? Сиволап мастерски вывернулся. Он не признал главного – прямого приказа о поджоге. Он взял на себя лишь «управленческую ответственность». И заплатил за выход. Щедро. Но для него – не разорительно. А главное – сохранил лицо. Перед народом. Перед теми, кто еще колебался в Совете. Перед возможным судом Великого Князя.

Я смотрел на него, чувствуя, как ледяная ярость бьется в висках. Он выиграл этот раунд. Переиграл публичный суд. Но цена была высока – он раскрыл карты, показал свою жадность и двуличие слишком многим. И потерял Твердислава как союзника – тот стоял, опустив голову, осознавая, что его просто продали.

– Штраф принят, – сказал я громко, не спуская глаз с Сиволапа. – Пятьсот гривен серебра. В казну. Немедленно. Гаврила – под стражу. Суд над ним – позже. По Правде. Твердислав… – я кивнул в его сторону, – … вернет остатки украденного и штраф за воровство. А ты, боярин Сиволап… – я сделал паузу, давая словам врезаться, – … пусть твоя совесть и Господь судят тебя за то, что ты действительно сделал. Суд народа – окончен.

Я не стал ждать реакции. Повернулся и сошел с помоста. Гордей зарычал что-то вдогонку Сиволапу, но я не расслышал. За мной последовали Мавра и Алра. Толпа загудела, расходясь – кто в негодовании, кто в раздумье, кто довольный возможной помощью от штрафа.

– Хитрый лис… – пробормотала Мавра, ее голос был сухим. – Откупился! Но грязь на шкуре осталась.

Я кивнул, не оборачиваясь. Сердце колотилось от бессильной ярости и напряжения. Мы прошли несколько шагов, скрывшись за углом терема от глаз толпы. И тут Алра резко схватила меня за руку. Ее пальцы были ледяными. Она откинула капюшон. Ее золотистые глаза были расширены, полны тревоги. Она смотрела не на меня. Смотрела туда, где только что стоял Сиволап.

– Темная нить… – прошептала она, с трудом подбирая слова. – От него… как дым черный… Тяжелый… Злой. Нить… смерти. Не к нему. От него. – Она впилась взглядом в меня. – Он… связал. Кого-то… или что-то. Темной магией. Той бусиной. Она… шевелится. Живая. Злая. Берегись, княжич. Он не простил. Он начал игру. Темную игру!

Ледяной укол страха пронзил грудь. Эта непонятная нефритовая бусина. Она была не просто украшением. Она была инструментом. И Сиволап только что привел ее в действие. В порыве ярости и унижения.

Я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на площадь, уже пустеющую. Сиволап еще стоял у помоста, разговаривая с кем-то из своих людей. И в этот момент он поднял голову. Его взгляд нашел меня через всю площадь. И в этих узких, холодных глазах не было ни смирения, ни гнева. Была лишь абсолютная, бездонная пустота. И в этой пустоте – обещание. Обещание мести, страшной и неотвратимой. Он не проиграл. Он просто сменил тактику. Игра в открытую закончилась. Начиналась игра в тени. В игре с нефритовой бусиной и темной нитью смерти.

Алра сжала мою руку сильнее. Дуняша, подбежавшая к нам, увидела этот взгляд Сиволапа и побледнела, инстинктивно шагнув ко мне ближе. Мавра замолчала, ее лицо стало жестким, как кремень. Сиволап медленно развернулся и пошел прочь, его темно-бордовый кафтан сливался с мраком надвигающегося вечера. Маски были сорваны, но истинные лица оказались страшнее любых масок. И теперь предстояло сражаться не с боярином, а с чем-то гораздо более темным и древним, что пробудилось на его поясе.

Глава 24

Запах гари еще не выветрился, а воздух Чернолесья уже сгустился новой, иной опасностью – тяжелой, сладковатой, как тлен под церковными сводами. Штраф Сиволапа, как масло на тлеющие угли: одних успокоил надеждой на зерно, других – еще больше озлобил против княжича, осмелившегося согнуть шею такому боярину. А на этой благодатной почве взошло ядовитое семя, посеянное Варламом.

Он явился не один. С хоругвями. С иконами, которые несли дьячки с напыщенными лицами. С толпой кликуш и богомольцев, что всегда копошились у храма. Они заполонили площадь перед теремом как раз в тот момент, когда я выходил с Гордеем обсудить распределение конфискованного у Сиволапа серебра. Не для зерна – для укреплений, оружия, оплаты верным управителям.

– Княжич Яромир! – голос Варлама, громовой и вибрирующий от праведного негодования, разорвал утренний воздух. Он стоял на импровизированном амвоне из ящиков, его тучная фигура в драгоценных ризах казалась монументом лживой святости. – Стой! И внемли гласу Господню, говорящему устами смиренного раба своего!

Народ, как всегда, сбежался на зрелище. Испуганные, любопытные, сомневающиеся. Гордей зарычал, шагнув вперед, но я остановил его жестом. Лисица Сиволап отступил в тень, отдав инициативу более искусному в словесной битве союзнику. Пора было посмотреть, что приготовил архимандрит.

– Внемли, княжич! – продолжал Варлам, воздевая руки к небу. Его лицо лоснилось от возбуждения. – Град наш постигла кара Божья! Огненная десница Господа испепелила хлеб наш насущный! И почему, спросишь? За грехи наши тяжкие! За то, что допустили в среду свою скверну! За то, что князь наш повернул лицо свое к силам мрака!

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в умы. Толпа замерла.

– Внемлите, люди Господоверующие! – он обратился уже ко всем, его голос стал задушевным, ядовито-сладким. – Кто привел в наш дом лесную бесовку Марену? Кто делил с нею хлеб и соль? Кто впустил в княжеские палаты демоницу рогатую, дочь иноземных поганых богов? Кто игнорировал святые алтари, отдавая золото на дубины? Кто? – Он повернулся, его палец, дрожащий от праведного гнева, был направлен прямо на меня. – Он! Княжич Яромир! Еретик! Колдун! Побратим нечисти! Пожар – знак! Первая кара! Но если не покается, не изгонит скверну из наших стен, не вернется к вере истинной – гнев Господень сожрет Черный Лес дотла! Голод, мор, меч иноплеменный – вот что ждет нас! За его грехи!

Ропот прокатился по толпе. Страх, древний и темный, зашевелился в глазах людей. Кликуши завыли: «Кайтесь! Изгоните скверну!» Дьячки застучали в бубенцы. Варлам накалял атмосферу мастерски, превращая меня в Антихриста местного разлива.

– Вранье! Гнусное вранье! – тонкий, но яростный голос разрезал гул. Дуняша! Она вырвалась из толпы женщин, ее лицо пылало гневом, синие глаза метали молнии. – Княжич не колдун! Он нас защищал! Он за нас! Он зерно у воров отнял, чтобы нам отдать! Он стены укрепляет, чтобы враг не прошел! А вы… – она тряхнула головой, золотистые косы раскачивались, – … вы только и умеете, что золото для куполов клянчить! Где ваши святыни были, когда пожар горел? Где ваша помощь, когда кочевники шли? Только языком чесать да страху нагонять! Княжич – наш защитник! И Алра… – она запнулась, но не отступила, – … Алра помогла стену укрепить! Она не демоница!

Ее слова, такие искренние и смелые, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Одни зашикали на нее: «Дерзкая! Под чарами!». Другие задумались. Третьи смотрели на нее с уважением. Мавра, стоявшая рядом, негромко, но четко бросила в наступившую тишину:

– Верно, девка. Кто о золоте куполов пекся, а не о душах живущих, тот и серебро на пожар мог позабыть. Да и про откаты с купцов за молчание не мешало бы спросить, владыка святый. Святость она не только в ризах. Она и в чистоте рук бывает.

Варлам аж поперхнулся от ярости. Его лицо из румяного стало пунцовым. Дуняшина дерзость и Маврины опасные намеки бросали вызов его авторитету.

– Молчать, несмышленая девка! – зашипел он, теряя ореол святости. – И ты, баба с блудливым языком! Княжич вас чарами опутал! Ослепил! Но народ не обманешь! Видит, кто истинный пастырь! Видит скверну у власти!

Он снова обратился к толпе, сыпля цитатами из Писания, рисуя мрачные картины Ада, который ждет всех, кто последует за «еретиком-князем». Его дьячки подвывали, кликуши бились в истерике. Страх снова начал брать верх над здравым смыслом. Я видел, как люди крестятся, как отводят глаза. Сиволап где-то в задних рядах едва заметно улыбался.

Пора было заканчивать этот фарс. Я сделал шаг вперед, к краю ступеней терема. Гордей замер, готовый броситься в бой. Алра, стоявшая чуть позади, стала как-то неестественно неподвижной. Я встретился взглядом с Варламом. Его маленькие глазки горели злобным торжеством. Он думал, что победил. Что сломал меня.

– Закончили, владыка? – мой голос прозвучал не громко, но с такой ледяной, режущей ясностью, что Варлам невольно замолк, а толпа затихла, уловив перемену. – Ваш «глас Господень» выслушан. Ваши обвинения – запомнены. Теперь – моя очередь.

Я не стал кричать. Не стал сыпать цитатами. Я говорил спокойно, четко, как будто читал сухой отчет.

– Вы обвиняете меня в ереси? На основании чего? Моей связи с Мареной? Которая единственная дала мне шанс встать с одра смерти после отравления? Когда ваши молитвы оказались бесполезны? Моей связи с Алрой? Которая, рискуя жизнью, спасла десятки жизней у Гнилого брода и помогла укрепить стену? Когда ваши святыни безмолвствовали?

Вы называете пожар карой Божьей? За что? За то, что я, как князь, по «Княжеской Правде», потребовал честности? За то, что вернул народу украденное зерно? За то, что наказал воров и поджигателей?

Вы говорите о вере? – Я сделал шаг вниз, и толпа невольно расступилась. – Где была ваша вера, владыка, когда Сиволап и Твердислав грабили амбары? Вы молились? Или брали свою долю серебром за молчание? Где была ваша вера, когда кочевники шли на нас? Вы благословляли воинов? Или копили золото на купола, пока ратники голодали в дырявых кольчугах?

Вы кричите о скверне? – Мой голос зазвенел холодной сталью. – Посмотрите на себя! На свои ризы, купленные на ворованное серебро! На свою злобу и жажду власти! Вот истинная скверна! Скверна лицемерия и гордыни под личиной святости!

Толпа замерла, ошеломленная. Даже кликуши притихли. Варлам стоял, как истукан, его лицо было багровым, рот открыт, но слов не было. Я разбил его риторику не молитвой, а логикой и фактами. И это било больнее.

– «Княжеская Правда» – вот моя вера! – продолжал я, поднимая руку. – Вера в справедливость! В честность! В защиту слабых! В долг князя перед народом! И если это – ересь, тогда я – еретик! И горд этим! А теперь… – я резко повернулся к Гордею, – … конвоируйте владыку и его свиту обратно в храм. Пусть молятся. О спасении

«своих» душ. И пусть помнят: «Правда» защищает всех. Даже тех, кто клевещет на князя. Но защищает – до поры.

Гордей рявкнул, и несколько его орлов, с явным удовольствием, шагнули к оцепеневшим дьячкам. Варлам вдруг затрясся, его лицо исказилось маской первобытного страха и ярости.

– Ты… ты кощунствуешь! Церковь… церковь тебя сокрушит! Проклятие! Проклятие на твой дом! На твою «Правду»! На всех, кто с тобой! – Он захлебывался скверной, отступая в сторону от солдат.

В этот момент я почувствовал легкое, едва уловимое прикосновение к своей руке. Это была Алра. Ее пальцы лишь слегка коснулись моей кожи, но от них побежал странный, холодный, но не неприятный ток. Как иголки льда. Я взглянул на нее. Она стояла рядом, капюшон снова натянут, но я видел, как из-под него светятся ее золотистые глаза – тревогой, или… предупреждением? Ее магия ощущала что-то. Что-то, несущееся вслед за проклятиями Варлама.

Я сжал кулак, ощущая покалывание от ее прикосновения и жгучую ярость в груди. Первый удар церковного кинжала я отразил. Публично унизил Варлама. Но он не сдастся. Его проклятия – не пустые слова в этом мире. И нефритовая бусина Сиволапа, и темная нить, о которой говорила Алра, и теперь еще гнев архимандрита… Все сплелось в смертельно опасный клубок. Но битва только начиналась. И теперь моим оружием должны были стать не только слова «Правды» и меч Гордея, но и странная магия рогатой беглянки, чье прикосновение обещало и опасность, и надежду. Пришло время готовить ответный удар. Не на жизнь, а на смерть…