Текст книги "Княжич темного времени (СИ)"

Автор книги: Саша Хэ

Соавторы: Фиона Сталь
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7

Холодный, пронизывающий ветер с реки бил в лицо, заставляя меня втянуть голову в плечи под теплым, но все равно продуваемым плащом. Я стоял на полуразрушенной деревянной стене острожка – гордо именуемого крепостью Чернолесья – и чувствовал, как дрожь пробегает по спине. Не только от холода. От осознания полной незащищенности этого места. Бревна почернели, местами прогнили, в кладке зияли дыры, в которые свободно пролезет ребенок. Частокол кое-где покосился, а то и вовсе отсутствовал. По сути, это был не рубеж обороны, а грустный памятник запустению.

– Вот оно, княжеское величие, – пробормотал я себе под нос, цепляясь за скользкое от инея бревно, чтобы не свалиться вниз. – Добро пожаловать в админку, где последний апдейт был при деде.

– Княжич? – Голос позади заставил меня вздрогнуть. Глухой, басовитый, лишенный всякой почтительности, но и без открытой враждебности. Я обернулся.

Человек, стоявший на несколько ступеней ниже по скрипучей лестнице, выглядел так, будто был вытесан из того же старого дуба, что и стены. Широкоплечий, коренастый, в потрепанной, но добротной кольчуге, накинутой поверх стеганого кафтана. Лицо – как топором вырубленное, с глубокими морщинами, широким носом и густыми, седыми бровями, под которыми горели два уголька – острые, оценивающие глаза. Это был Гордей. Воевода. Командир тех самых тридцати двух реальных ратников, о которых я докопался в отчетах Сиволапа.

– Воевода, – кивнул я, стараясь не показывать, как запыхалась от резкого движения грудь. – Осматриваю владения. Весьма… впечатляющие укрепления.

Гордей хмыкнул. Звук напоминал скрип несмазанных ворот.

– Веками стояли. Дед ваш, князь Святослав, их ставил. Крепко. Да только время да гниль свое берут. А руки до них… – он развел руками, и его ладонь, грубая, как наждак, легла на трухлявое бревно, которое дрогнуло, – … не доходят. Денег нет. Рук нет. Воли… – он умолк, бросив на меня быстрый, колючий взгляд, – … тоже не всегда хватает.

Он не сказал прямо: «Твоей воли, слабак». Но это висело в воздухе. Этот человек уважал силу. Выжить после отравления – это одно. Но командовать людьми, защищать удел – другое. Я читал сомнение в его глазах. Как в тех сисадминах, которые смотрели на новичка-программиста, сомневаясь, потянет ли он продакшн.

– Воля есть, Гордей, – сказал я спокойно, глядя в его угольные глаза. – Денег и рук… над этим работаем. Но сначала нужно понять, что укреплять и как. Эти стены… они не просто старые. Они построены неправильно.

Гордей нахмурился, его брови сошлись в одну сплошную седую линию.

– Неправильно? Князь Святослав Храбрый их ставил! Его рук дело! Лучший из лучших!

– Князь Святослав был великим воином, – парировал я быстро. – Но времена меняются. И методы тоже. Смотри. – Я сорвал с обшлага плаща замерзший прутик и, присев на корточки, начал чертить на обледеневшей доске настила. Мои пальцы дрожали от холода и слабости, но мозг работал четко, вызывая из глубин памяти учебники по фортификации, прочитанные когда-то запоем. – Кладка вертикальная. Бревно на бревно. Уязвима. Особенно под тараном или при подкопе. Гниет быстрее. – Я нарисовал схему. – А вот… клинчатая кладка. Бревна ложатся под углом. Каждое следующее частично перекрывает стык предыдущих. Как чешуя. Гораздо крепче. Лучше распределяет нагрузку. Труднее разбить. И подкоп под такую стену – адская работа.

Я закончил свой примитивный чертеж и поднял взгляд. Гордей смотрел не на схему. Он смотрел на меня. Его угольные глаза сузились, потеряв часть привычной скептической мутности. В них появился пристальный, почти хищный интерес. Он молча наклонился, изучая нацарапанные прутиком линии. Его грубый палец медленно повторил угол наклона одного из «бревен» на схеме.

– Клинья… – пробормотал он. – Под углом… – Он выпрямился, его взгляд снова впился в меня. Было видно, как в его голове крутятся незнакомые мысли, ломая шаблоны. – Этак и правда… крепче будет. И подкопаться сложнее. Но… – он уперся кулаками в бока, – … дерева уйдет больше. И мастеров таких, чтоб под углом рубить ровно… где взять? И время… и деньги…

– Дерева в Черном Лесу – хоть завались, – парировал я, вставая и пряча окоченевшие руки в рукава. – Мастеров – научим. Или найдем. Время… да, это проблема. Но строить заново все равно придется. Или ты хочешь, чтобы эти стены рухнули на головы твоих ратников при первом же натиске?

Гордей снова хмыкнул, но теперь в этом звуке было меньше скепсиса, больше задумчивости. Он бросил взгляд вдоль жалкой стены, на обледеневшую реку за ней, на темнеющий лес вдали.

– Хотеть-то я хочу крепкие стены, княжич. Да только… – он запнулся, словно выбирая слова.

– Да только денег нет? А деньги ушли на позолоту куполов? – Раздался новый голос. Маслянистый, сладковатый, как испорченный мед. Я обернулся.

По скрипучей лестнице поднимался Архимандрит Варлам. Полноватый, с лицом, напоминающим хорошо выпеченный калач – румяным, гладким, но с маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых светилась фальшивая доброта. Он был облачен в богатые, теплые ризы, от него сладко пахло ладаном и чем-то приторным.

– Владыка, – процедил Гордей, едва заметно склонив голову. Но в его голосе не было тепла. Была привычная, усталая покорность перед силой церкви.

– Княжич Яромир! Божие благословение на труды ваши! – Варлам широко улыбнулся, осеняя меня крестным знамением. Его взгляд скользнул по мне, по Гордею, по моей примитивной схеме на доске – с легким, едва уловимым презрением. – Осматриваете твердыни наши? Печальное зрелище, печальное. Запустение. Грех великий – в такое время святыни небречь!

– Святыни? – переспросил я, чувствуя, как знакомый холодок расчетливости сменяется раздражением.

– Как же, княжич! – Варлам воздел руки к небу. – Храм Пресвятой Богородицы! Кровля течет, росписи осыпаются! Иконостас требует поновления золотом! Сердце кровью обливается, глядя на такое! Народ ропщет, мол, князь о душах не печется! – Он сделал паузу, его глазки сверкнули. – Вот и пришел к вам, свет, с смиренной просьбой. Выделите средства. Хоть малую толику из скудной казны удела. На богоугодное дело! Чтобы гнев Господень не обрушился на нас за нерадение! Святость – она превыше стен земных, княжич! Она защитит лучше любых кольчуг!

Он говорил плавно, убедительно, с придыханием. Как опытный продажник, впаривающий ненужный софт. Гнев Господень. Ропот народа. Все козыри в ходу. Рядом Гордей мрачно молчал, сжав кулаки. Он знал цену этим «святыням» и знал, что денег нет даже на новые топорища для ратников.

Я посмотрел на Варлама. На его лоснящееся от сытости лицо. На дорогие ризы. На обветшалую стену за его спиной. И вспомнил отчеты. Деньги, которые Сиволап «тратил» на «подарки церкви». На чей карман они оседали? Настоящим ли нуждам храма или на архимандритовы палаты?

Холодная ярость, знакомая по схваткам с Сиволапом, закипела внутри. Но сейчас она смешалась с отвращением. Этот человек в рясе был таким же хищником, как и бояре. Только маскировался лучше.

– Святость, владыка, – заговорил я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчетливо, – это, конечно, хорошо. Но она не остановит стрелу кочевника. Не сдержит таран вражеский. Не накормит дружину в осаде. – Я сделал шаг вперед, глядя прямо в его маленькие, внезапно остекленевшие глазки. – Мои люди, воевода Гордей и его ратники – вот настоящие стены Черного Леса. И они рушатся. Прямо сейчас. На моих глазах. На ваших глазах. Поэтому, владыка, – я подчеркнуто медленно провел рукой по трухлявому бревну, – сначала – стены. Потом – алтари. Когда крепость будет стоять нерушимо, тогда и поговорим о золоте на иконостас. А пока… святость пусть подождет. Она, как вы говорите, терпелива. А вражеская стрела – нет.

Тишина повисла тяжелым, ледяным саваном. Ветер внезапно стих, словно затаив дыхание. Лицо Варлама потеряло румянец, став мертвенно-бледным. Его маленькие глазки сузились до булавочных уколов, полных такой лютой, неприкрытой ненависти, что даже Гордей невольно отступил на шаг. Фальшивая улыбка исчезла без следа. Он больше не был добреньким архимандритом. Он был змеей, готовой к броску.

– Княжич… – его голос шипел, как раскаленное железо, опущенное в воду. – Вы… вы кощунствуете! Вы ставите дубины выше святынь! Церковь… Церковь такого не забудет. И не простит!

Он не стал больше ничего говорить. Не стал благословлять. Он резко развернулся, его ризы развевались, как мрачные крылья, и засеменил вниз по шаткой лестнице, чуть не срываясь в ярости.

Я смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Адреналин затуманил зрение. Я только что нажил еще одного могущественного врага. Самого опасного? Церковь имела колоссальное влияние на умы.

Рука легла мне на плечо. Тяжелая, твердая, как камень. Я вздрогнул и обернулся. Гордей стоял рядом. Его угольные глаза смотрели на меня не со скепсисом. Не с жалостью. В них горел сложный огонь: удивление, жесткое одобрение… и что-то похожее на зарождающееся уважение. Он молча кивнул. Один раз. Коротко. Решительно.

– Сказал правильно, Княжич. Твердо. По-хозяйски. Хоть и опасно.

Я кивнул в ответ, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Победа? Сомнительная. Я получил кивок воеводы. И смертельную вражду архимандрита. Внутри снова зазвучал ледяной голос, но теперь это был мой собственный, трезвый расчет:

Стены. Алтари. Один шаг сделан. Но теперь у меня не только бояре и брат-убийца в списке врагов. Теперь там и сам земной представитель Господа Бога. И он не забудет.

Глава 8

Холодное послевкусие от столкновения с Варламом на стене не проходило. Оно смешивалось с постоянным ощущением невидимого ножа у горла после Совета. Сиволап затаился, но его змеиные щелки глаз мерещились за каждым углом. Людомир избегал встреч, но его хриплый смех доносился из кабака, где он, должно быть, поливал меня грязью. А теперь… теперь добавилась новая зараза. Шепот. Тихий, липкий, ядовитый, как испарения болота.

Он витал в тереме. В сенях, когда я проходил – слуги замолкали, отводили взгляды. У колодца – бабы с ведрами кучковались, бросали на меня быстрые, испуганные взгляды и рассыпались, как тараканы. Даже в моей горнице, куда Дуняша приносила еду, в воздухе стояло напряжение.

– … и говорят, свет, – Дуняша ставила миску с дымящейся похлебкой, ее голос дрожал от возмущения, – что вы… что вы с нечистой силой знаетесь! Что Марена-ведунья вам силу дала темную! И что вы… вы против веры! Против храма! – Она чуть не разрыдалась. – Как они смеют⁈

Я отложил пергамент с цифрами (снова пытаясь докопаться до тайн Сиволапа) и устало потер виски. Головная боль, знакомая по авралам в серверной, возвращалась.

– Кто «они», Дуня? Конкретно?

– Да все! Кухарка Арина шепчется с ключницей Марфой. Конюх Ефим бурчит что-то под нос стремянным… А сегодня утром Петрович, дворецкий, владыке Варламу поклонился в пояс у ворот, будто князю! А тот… тот улыбался, как кот на сметану! – Она схватила край моей скатерти, сжимая в кулак. – Я им всем говорила! Говорила, что вы добрый! Что вы за нас! Что вы к Марене только потому пошли, что умирали! А они… – слезы брызнули у нее из глаз, – … они называют меня глупой девкой! Говорят, вы меня чарами опутали!

Ее искренняя ярость, ее слезы за меня обожгли сильнее любых слухов. Она рисковала своим местом, своей репутацией, защищая меня перед другими слугами. Эта преданность была трогательной и… опасной. Для нее самой.

– Дуня, – я встал и подошел к ней, положив руку на ее дрожащее плечо. – Не надо. Не трать силы. И не зли их.

– Но как же, свет⁈ – она подняла на меня заплаканное лицо, полное непонимания. – Они же лгут! Они вас губят!

– Лгут. Да. Но это их оружие. Им пользуется Варлам. – Я сжал ее плечо. – Твоя защита… она мне дорога. Очень. Но не давай им повода сделать тебя мишенью. Поняла?

Она всхлипнула, кивая, но в глазах ее горел непогасший огонек бунта. Я понял, что словами ее не остановить. Эта девчонка была готова идти в бой за меня с голыми руками. Мысль одновременно пугала и согревала.

Дверь отворилась. Вошла Мавра. Ее лицо было темнее тучи. Она бросила острый взгляд на заплаканную Дуняшу, потом на меня.

– Дуняша, ступай. Квасу принеси. Холодного. – Ее голос не терпел возражений.

Дуняша, всхлипнув в последний раз, кивнула и выбежала. Мавра закрыла дверь и повернулась ко мне. Ее глаза были узкими щелками.

– Шумят, княжич. В городе. Не только в тереме. Варлам не дремлет. По кабакам, по торгу ходит его клеврет, дьячок Еремей. Шепчет про «князя-еретика», про «сделку с лесной нечистью», про «пренебрежение святынями». Народ пуганный. Темный. Верят.

Я почувствовал, как холодный ком подкатывает к горлу. Давление нарастало. Со всех сторон. Информационная война в мире без интернета. И Варлам играл в ней грязно и эффективно.

– Что делать, Мавра? – спросил я прямо. – Игнорировать? Ответить тем же?

– Игнорировать – значит признать. Ответить тем же – опуститься до его уровня, – она покачала головой. – Церковь – сила, княжич. Не та, что в небе, а та, что на земле. Ее слова для простого люда – закон. И Варлам знает это. – Она сделала шаг ближе, понизив голос до шепота. – Осторожнее. С ним. Он не Сиволап, не Людомир. Его клыки острее. И яд… духовный.

– Что ты предлагаешь? Умилостивить? Отдать деньги на позолоту? – в моем голосе прозвучала горечь. – Чтобы он купил еще больше влияния? Чтобы Сиволап через него еще воровал?

Мавра молчала секунду. Потом ее губы тронула едва заметная, жесткая улыбка.

– Нет. Но нужно бить его же оружием. Словом. Но не здесь. Не в тереме. Там, где его сила – среди людей.

* * *

Рынок. Сердце Чернолесского посада. Шумное, вонючее, кишащее людьми месиво. Запахи гнилой капусты, дегтя, конского навоза и горячих пирогов. Крики торгашей, блеяние овец, визг детей. И над всем этим – густой ропот. Шепот. Я чувствовал его кожей. Видел, как люди замолкают при моем появлении, как кучкуются, кивая в мою сторону. Видел испуганные, недоверчивые, а то и враждебные взгляды. Варламов яд уже работал.

Я шел не один. Гордей шел слева от меня, в полном доспехе, с боевым топором на поясе. Его угольные глаза сканировали толпу, как радар, а суровое лицо не оставляло сомнений в том, что он снесет голову любому, кто подойдет слишком близко. Справа – Мавра. Невозмутимая, как скала, ее острый взгляд выхватывал знакомые лица, улавливал шепот. Дуняша следовала чуть позади, бледная, но сжав кулачки, готовая броситься в бой.

Мы вышли на небольшую площадку у колодца – стихийное место сходок. Народ густел. Люди останавливались, бросали работу, смотрели. Шепот стал громче.

– Видать, правду бают… Сам пришел…

– Еретик… С ведуньей знается…

– А храм запустил, святой отец сказывал…

– Дружину не кормит, и на стены денег нету… кого защищать-то будет?

Я поднял руку. Не вверх, а просто вперед, ладонью к толпе. Гордей шагнул влево, встав чуть впереди меня. Его мощная фигура и топор сами по себе призвали к тишине. Шепот стих, сменившись напряженным ожиданием.

– Люди Чернолесья! – мой голос сорвался на хрип – не от страха, а от непривычки кричать. Я сглотнул, заставляя себя звучать громче, четче. – Я слышу шепот. Шепот о том, что князь ваш – еретик. Что он знается с нечистой силой. Что он презирает веру. – Я сделал паузу, давая словам осесть. Видел, как люди переглядываются. – Ложь!

Это слово грянуло, как удар колокола. По толпе прошел ропот.

– Ложь, плетенная теми, кто хочет видеть ваш удел слабым! Кто наживается на ваших трудах и вашем страхе! – Я указал рукой в сторону, где виднелась крыша храма. – Мне говорят: отдай золото на позолоту куполов! А я говорю: сначала – каравай хлеба на стол вдовы! Сначала – топор ратнику, чтобы он мог защитить ваш дом! Сначала – крепкая стена, чтобы враг не прошел!

Толпа зашумела сильнее. Удивление. Недоумение. Но уже не только враждебность.

– Храм свят… – раздался чей-то робкий голос из толпы.

– Храм свят! – подхватил я. – И когда стены нашего града будут крепки, когда мечи наших ратников будут остры, когда в ваших амбарах будет зерно, а не мышиный помет – тогда и купола засияют! – Я ударил себя в грудь. – Я даю клятву! Моя забота – не золото алтаря! Моя забота – вот вы! Ваша безопасность! Ваш достаток! Ваш покой! А тем, кто сеет смуту и страх ради своей власти и наживы… – я понизил голос, сделав его металлическим, как у Гордея топор, – … им не будет пощады. Ни в этом мире, ни в будущем. Слово князя Яромира!

Я замолчал. Дышал тяжело. Ладони были влажными. Тишина повисла на мгновение, густая, как смола. Потом – ропот. Но другой. Не враждебный. Задумчивый. Удивленный. Кто-то кашлянул. Кто-то пробормотал:

– А ведь резонно…

– Стены и впрямь развалились…

– Ратники вон, правда, ропщут, что доспехи дырявые…

– А про вдову… это он верно…

Потом, неожиданно, раздался хриплый крик:

– Давай, княжич! За народ! За Черный Лес!

Это был седой кузнец с площади, чью наковальню я видел. За ним подхватили другие. Сначала робко, потом громче.

– За Черный Лес!

– За княжича!

– Чтоб стены крепки были!

Это была не овация. Но это была поддержка. Искренняя, пусть и осторожная. Я видел, как лица людей теряли настороженность. Видел кивки. Видел, как Дуняша за спиной Мавры прыгает от восторга и плачет. Видел, как Гордей, стоящий рядом, чуть-чуть, почти незаметно, кивнул с одобрением. Это был шаг. Маленький, но реальный.

И тут мой взгляд, скользнув по толпе, зацепился за фигуру у самого края площади. Закутанную в темный, простой плащ, с глубоко натянутым капюшоном. Неподвижную. Как изваяние. Ни кричащую, ни кивающую. Просто наблюдающую. Что-то в ее позе… в этой неестественной неподвижности… Марена? Сердце екнуло. Она здесь? Смотрит? Как давно?

Я хотел вглядеться, но фигура вдруг шевельнулась. Легко, как тень, она развернулась и растворилась в переулке между лавками, словно ее и не было.

Толпа еще шумела вокруг меня, но меня вдруг пронзила ясность. Я только что завоевал немного поддержки. Но был ли этот импульс – моим? Или чьим-то спланированным шагом? Этот внезапный порыв кузнеца… Случайность? Или подстроенный сигнал? А появление Марены… просто совпадение?

Победа внезапно показалась хрупкой. Песчинкой в чьей-то большой игре. Я снова почувствовал себя пешкой. Пусть и пешкой, которая только что неплохо сходила. Но пешкой. А игра становилась все сложнее. И противники – все более таинственными…

Глава 9

Рынок отгремел. Эхо поддержки простых людей еще теплилось где-то в груди, сладкое и обманчивое, как первый глоток воздуха после долгого нырка. Но ледяной укол от увиденной тени – Марены? – и осознание, что Варлам не успокоится, гнали меня обратно в терем. Обратно к цифрам. К единственному оружию, которое я знал лучше меча. К моему коду, написанному на пергаменте и воске.

Стол в горнице снова был завален свитками. Налоги. Запасы зерна. Списки дружинников (те самые, с тридцатью двумя реальными бойцами и восемнадцатью призраками Сиволапа). И новые – опись амбаров. Их вскрыла Мавра с парой верных слуг еще до рассвета, пока кухарка Арина, заподозренная в связях с Петровичем, отвлеклась.

– Вот, свет, – Мавра положила передо мной глиняную табличку, покрытую мелкими, аккуратными значками. Лицо ее было напряжено. – Амбар №3. По реестру – пятьсот мер ржи. По факту… – она ткнула грубым пальцем в цифру внизу, – триста двадцать. И то – с мусором и мышами.

– Сто восемьдесят мер… испарились, – прошептал я, чувствуя знакомое ледяное бешенство. Не просто воровство. Грабеж. В голодную зиму это – смерть для десятков семей. – Чей амбар?

– Заведует боярин Твердислав, – ответила Мавра. – Его ключник – Гаврила. Тот самый, что ворчит.

Твердислав. «Медведь», прячущийся за спиной Сиволапа. Не такой умный, как лис, но жадный. И наглый. Воровать зерно в таких масштабах – это уже не тайная махинация, а открытый плевок в лицо. Они не боятся меня. Совсем!

– Нужны доказательства. Не только эта табличка, – сказал я, разворачивая свиток с официальными отчетами Твердислава по амбарам. Цифры были аккуратными, округлыми, лживыми. – Писцы… где писцы, которые вели эти реестры?

– Писцы, княжич, – в голосе Мавры прозвучала горечь, – они… нездоровы. Или заняты. Очень заняты.

* * *

Дом главного писца, дьяка Федора, находился на отшибе посада, подальше от княжеского терема. Небольшая, но крепкая изба. Я шел туда с Гордеем – его мрачная, воинственная фигура была лучшим пропуском. Федор встретил нас у ворот. Сухонький старичок в потертом кафтане, с остреньким носом и глазами, бегающими, как у мыши, попавшей в мышеловку.

– Княжич! Воевода! Какая честь… – он засеменил, кланяясь так низко, что я боялся, он шлепнется лицом в грязь. – Чем служить изволите?

– Отчеты по амбарам боярина Твердислава, дьяк, – сказал я без предисловий. – Ты их вел?

– Я? Ох, княжич-батюшка… – Федор заерзал, схватившись за живот. – Помилуйте… кишки скрутило… третий день маюсь. Рука дрожит, писать не могу. Амбары… амбары вел подьячий Никифор. Молодой. Старательный.

– Где Никифор?

– А Никифор… увы… – Федор покачал головой с наигранным горем. – В деревню к тетке уехал. Мать заболела. Срочно. На прошлой седмице.

– А старые реестры? За прошлый год? За позапрошлый? – настаивал я.

– Реестры? Ох… – дьяк закатил глаза, будто вспоминая. – Мышь, проклятущая, погрызла. Сырость… моль… Не сохранились, свет. Увы. Ничего не поделаешь.

Ложь лилась из него, как вода из дырявого ведра. Он даже не старался. Просто прикрывался. И почему-то был уверен в своей безнаказанности. Гордей стоял рядом, молчаливый, как гора, но его рука лежала на рукояти топора. Я чувствовал его гнев – не на меня, а на эту очевидную наглость.

– Мышь погрызла, – повторил я без эмоций. – Удобно. Ладно, дьяк. Выздоравливай. А когда Никифор вернется… сообщи. Лично.

Мы развернулись и пошли прочь. За спиной донесся сдавленный вздох облегчения и торопливый стук захлопывающейся калитки.

– Видал? – процедил Гордей, когда отошли подальше. Его голос был глухим от ярости. – Как суслик от лисы прячется. Все они – Федор, Никифор – купленные. Твердислав за серебро им языки отшиб. Или страху нагнал.

– Им не страшно, – ответил я, глядя под ноги. – Они знают, что я пока ничего не могу с ними поделать. Никаких реальных рычагов. Никакой реальной силы. – Я остановился, повернувшись к воеводе. – Ты говорил о дружине. О ее состоянии. Расскажи. Честно.

Гордей хмыкнул, плюнул под ноги.

– Состояние? Состояние дерьмо, княжич. Вот так. – Он снял с пояса топор, показал на зазубренное лезвие. – Это – лучший. Остальные – или тупые, или с трещинами, или древки трухлявые. Кольчуги? Ржавчина грызет, клепки выпадают. Щиты – половину мышь сожрала, пока в сыром подвале валялись. Коней боевых – штук пять на всех. Остальные – клячи, пригодные разве что на колбасу. Кормят их через раз – зерно-то воруют. – Он впился в меня взглядом. – Мои ребята – не призраки. Они есть. Рубятся как львы. Но с таким снаряжением? Против серьезной силы? Мы – не стена. Мы – плетень гнилой. И Сиволап с Твердиславом это знают. Потому и воруют. Им оборона не нужна. Им – тихо и сытно до прихода Ярополка.

Его слова обрушились на меня тяжестью. Я знал, что дела плохи. Но не настолько. Это был полный коллапс системы. Как сервер, который не апгрейдили десять лет, с дырами в безопасности и глючным софтом. И вместо техподдержки – Сиволап, вытаскивающий из него последние рабочие детали на продажу.

Холодный, методичный гнев вытеснил отчаяние. Данные были собраны. Угрозы – идентифицированы. Пора действовать. Пусть даже маленькими шагами.

– Тридцать два, говоришь? – уточнил я.

– Тридцать два. Плюс я. Тридцать три, – кивнул Гордей.

– Все здесь? В острожке?

– Кто в карауле – да. Остальные – в слободе, при семьях. Дежурят по очереди. Без толку.

– Хорошо, – я расправил плечи, глядя в его суровые глаза. – Вот что. Завтра, на рассвете обери всех. Тайно. Без лишнего шума. Не в острожке. На пустоши за мельницей. С конями. Со всем своим снаряжением. Что есть. И…

– И? – Гордей прищурился.

– Мы нашли дыру в амбаре. Твердислава. Пора искать дыры в обороне. Настоящей обороне. – Я удержал его взгляд. – Перекличка. Тайная. Я хочу видеть. Знать. Каждый топор. Каждую кольчугу. Каждую клячу. Лично. Понял?

Угольные глаза Гордея вспыхнули. Не гневом. Каким-то диким, неистовым огнем. Это было не просто одобрение. Это была надежда. Потрескавшаяся, ржавая, но надежда.

– Понял, княжич! – он отчеканил, ударив себя кулаком в грудь. – На рассвете! За мельницей! Тайно! Конь и топор – будут! Какие есть! – Он развернулся и зашагал прочь, широко расставляя ноги, будто готов был сокрушить стену голыми руками.

Я смотрел ему вслед, чувствуя прилив адреналина. Это был риск. Если Сиволап или Твердислав узнают… Но другого выхода не было. Нужно было знать реальное положение. Нужно было начать с малого. С тридцати трех. Первых реальных людей. Первый шаг к созданию своей, невиртуальной команды.

Вернувшись в горницу, я снова уткнулся в свитки. Голова гудела от цифр, имен, угроз. Нужно было систематизировать данные по Твердиславу, найти хоть какую-то зацепку, несмотря на саботаж писцов. Свет за окном мерк. Дуняша принесла ужин – густую кашу с мясом. Я ел машинально, не отрываясь от пергамента, где пытался восстановить прошлогодний урожай по косвенным данным – количеству мельниц, записям о погоде…

– Свет? – Дуняша стояла рядом, вертя в руках пустую миску. – Может, отдохнете? Уже поздно…

– Позже, Дуня, – пробормотал я. – Еще немного.

– Ладно… – она вздохнула. – Ой, а что это? – Она наклонилась и подняла с полу, рядом с моим стулом, маленький, туго свернутый клочок пергамента. – Обронили?

– Нет, – я нахмурился, беря у нее сверток. Он был чистый, новый. Не мой. Кто-то незаметно подбросил? Когда? Пока я ходил с Гордеем? Пока ужинал?

Я развернул его. Текст был выведен неровными, торопливыми буквами, будто писалось левой рукой или в темноте:

«Берегись змеиной монеты. Не всё золото, что блестит. Тень длиннее ночи.»

Сердце екнуло. Змеиная монета. Как змея на рукояти кинжала убийцы? Тень длиннее ночи… Как та тень у окна тогда? Или… как Варлам? Предупреждение? Но, от кого? Или… ловушка? Приманка, чтобы заманить меня в темноту, где длиннее тени?

Я сжал пергамент в кулаке, глядя в темнеющее окно. Данные не лгут. Но люди… люди лгут. Предупреждают. Предают. Игроков на этом поле становилось все больше. И их мотивы были скрыты туманом, гуще чернолесского. Кому верить? Что значит «змеиная монета»? И главное – кто бросил эту записку в моей горнице?