Текст книги "Княжич темного времени (СИ)"

Автор книги: Саша Хэ

Соавторы: Фиона Сталь
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 19

Тишина. После безумного ада битвы – оглушительная, звенящая тишина. Не полная, конечно. Стоны раненых. Ржание покалеченных коней. Шепот молитв. Звяканье оружия, опускаемого на окровавленную землю. Но главного – воя нападавших, лязга стали о щиты, треска рвущейся плоти – не было. Воздух, еще недавно густой от пыли и запаха смерти, начинал проветриваться холодным речным ветерком. И в этой внезапной, хрупкой тишине раздался первый хриплый возглас:

– ЯРОМИР!

Его подхватили. Сначала робко, потом громче. И громче. И громче.

– ЯРОМИР! ЯРОМИР! КНЯЖИЧ!

Кричали щитоносцы Кузьмы, опираясь на иззубренные щиты. Кричали копейщики Степана, вытирая кровь с лиц. Кричали оставшиеся лучники Савелия, опуская окровавленные топорики. Кричал Гордей, сползая с захромавшего коня, его лицо, покрытое грязью и сажей, расплылось в дикой, ликующей гримасе. Кричали даже те, кто еще минуту назад дрожал от страха. Имя. Мое имя. Не Яромир Игоревич. Не княжич. Просто – Яромир. Их предводитель. Их победитель.

Я стоял посреди поля, у подножия все еще дымящегося частокола. В руках – легкое, безвольное тело Алры. Моя одежда была изорвана, залита грязью и чужой кровью. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. В ушах еще стоял гул битвы. Но этот крик… он пробивался сквозь него. Теплый. Живой. «Мой». Я сделал шаг вперед, не зная, что сказать, что сделать. Волна усталости и эйфории накрывала с головой.

И тут Гордей подошел. Не ковыляя, а тяжелым, уверенным шагом победителя. Он остановился передо мной. Его угольные глаза, усталые, но полные незнакомого огня, смотрели прямо на меня. Потом, не говоря ни слова, он опустился на одно колено. Его грубые, в ссадинах руки легли на рукоять топора, воткнутого в землю.

– Твоя победа, княжич, – голос, хриплый от крика, прозвучал громко и четко, перекрывая на миг общий гул. – Твоя воля. Твоя дружина. Мы – с тобой. До конца! – Он поднял голову, и в его взгляде горело не только уважение. Горела преданность. Та самая, которую он когда-то обещал заслужить делом.

«Твоя дружина». Не дружина Черного Леса. Не дружина удела. «Его». Яромира. Точка невозврата была пройдена в грязи и крови Гнилого брода.

Я кивнул, не находя слов. Просто кивнул. Гордей встал, развернулся к своим людям и рявкнул:

– Чего разорались⁈ Работать! Раненых – к знахарям! Пленных – в оцепление! Укрепить стену, пока гады не опомнились! Быстро!

Его команда вновь привела людей в движение. Триумф сменился суровой необходимостью. Я искал глазами Мавру. И нашел. Она стояла у своего ритуального места. Круги трав вокруг нее были смяты, горшки перевернуты. Сама она была бледна, на виске – глубокая царапина, сочившаяся кровью, но стояла прямо. Ее острый взгляд встретился с моим. И на ее губах, обычно сжатых в тонкую ниточку, появилось нечто невероятное. Легкая, загадочная улыбка. Одобрительная. Гордая. Как будто говорила: «Видела. Справился. Вырос». Она кивнула мне едва заметно и тут же занялась ближайшим раненым.

А потом мой взгляд скользнул вверх, на холм у коновязи. Туда, где еще недавно стояли Сиволап и Твердислав. Твердислава не было видно – сбежал при первых же признаках победы, наверное. Но Сиволап… Сиволап был там. Он сидел на коне, неподвижно, как изваяние. Его лицо, обычно маска вежливой ядовитости, было мрачным. Каменным. В его узких глазах не было ни страха, ни злорадства. Был холод. Абсолютный, бездонный холод расчета, в котором бушевала ярость. Он видел все. Видел ликование дружины. Видел колено Гордея. Видел меня, держащего Алру. Его замысел – сдать удел кочевникам или брату – рухнул. И он знал: его время интриг и саботажа кончилось. Теперь война со мной будет открытой. Он резко дернул поводья, развернул коня и уехал прочь, не оглядываясь. Его тень удлинялась в лучах заходящего солнца, как предвестника новой грозы.

В этот момент тело в моих руках дрогнуло. Тихо. Слабо. Алра застонала. Ее веки открылись. Золотистые глаза, тусклые от истощения, метались, не находя фокуса. Потом остановились на моем лице. В них не было осознания триумфа. Только глубокая, животная усталость. И… ужас. Чистый, первобытный ужас.

– Шаман… – прошептала она, ее тонкие пальцы вцепились в мой разорванный рукав. – Почувствовал… меня. Когда рушила… Когда светила… – Она сглотнула с трудом, ее тело снова затряслось. – Он… зол. Сильно зол. Он придет. Сам. За мной. За… тобой. Теперь он знает… тебя видит… Две тени… Сила…

Шаман. Тот, кто почти сломал Марену. Тот, кто охотился за Алрой. Теперь он знал о моем существовании. Видел мою «двойственность». И я был для него мишенью. Так же, как и она.

Я крепче прижал ее к себе, чувствуя, как ее хрупкое тело дрожит от остаточного страха и истощения.

– Пусть приходит, – сказал я тихо, но так, чтобы она услышала. Глядя не на поле боя, не на радостных воинов, а только в ее золотистые, полные ужаса глаза. – Он найдет не беззащитную пленницу. И не слабого княжича. Он найдет стену. Мою стену. И мою ярость. Ты под моей защитой, Алра. Никто не тронет тебя. Клянусь.

Она смотрела на меня, ее дыхание немного выровнялось. Ужас в глазах не исчез, но к нему добавилось что-то еще. Неловкость? Признательность? Она отводила взгляд, потом снова смотрела на меня, словно пытаясь понять искренность моих слов. Ее рука, сжимавшая мой рукав, разжалась, но не убралась. Она просто легла поверх моей руки, державшей ее. Легкое, горячее прикосновение. Искра доверия? Или просто потребность в опоре? В этом жесте была странная близость, рожденная общей опасностью и пролитой кровью.

– Княжич? – раздался тихий, дрожащий голос. Я обернулся.

Дуняша стояла в нескольких шагах. Она была бледна, как полотно, ее платье перепачкано кровью и грязью – видимо, помогала знахарям. Но не это привлекло внимание. Ее глаза. Огромные, синие глаза, обычно светящиеся обожанием или тревогой за меня, сейчас были полны… боли. Глубокой, режущей боли. Она смотрела не на меня. Она смотрела на мои руки, державшие Алру. На прикосновение руки Алры к моей. На близость. В них читалось: «Я здесь. Я помогала. Я страдала. Но ты держишь ее». Она не плакала. Просто смотрела. И этот взгляд был страшнее слез.

Мавра, перевязывавшая рану рядом, подняла голову. Ее острый взгляд скользнул с Дуняши на меня и Алру.

Я почувствовал себя виноватым. И сбитым с толку. Дуняша… ее преданность была светом в моей темноте. Алра… она чуть не пожертвовала собой, ради спасения нас всех. И теперь эти две нити – теплая и тревожная – спутались в мой клубок проблем. А над нами, как зловещее предзнаменование, пролетел ворон, севший на частокол. Его резкий, каркающий крик словно напоминал: эта победа – не конец. Это лишь передышка. Шаман идет. Двор копит злобу. И нити судьбы только начинают затягиваться в новые, более опасные узлы. Но Алра в моих руках была жива. И я поклялся ее защитить. Остальное… остальное подождет.

Глава 20

Три дня. Три долгих дня, пахнущих дымом погребальных костров, дымом трав в знахарских шатрах и горькой смесью крови, пота и победы. Гнилой Брод был полон. Полон раненых, которых не успевали вывозить в Чернолесье. Полон пленных кочевников, сидевших за колючей изгородью под бдительным оком Гордеевых орлов. Полон усталых, но гордых ратников, чьи глаза теперь смотрели на меня с новым, непоколебимым светом. Светом веры в мое слово.

В моей походной палатке, заваленной пергаментами, картами и отчетами о потерях (тридцать убитых, двадцать раненых, из них десять – без шансов на возвращение в строй), кипела другая война. Война за будущее. Победа окрылила, но не ослепила. Яромир-воин мог биться. Но Яромир-князь должен был править. И править так, чтобы подобное бедствие – нищета дружины, воровство бояр, шаткость стен – больше не повторилось.

– Григорий, – я ткнул пальцем в исписанный столбец. – Вот здесь. В пункте о сборе пошлины с купцов. Добавь: «Обман или сокрытие товара карается конфискацией половины имущества в пользу пострадавшего и штрафом вдвое в казну удела». Четко. Без двусмысленностей.

– Так точно, княжич! – юный писец, сын мельника, которого я выдвинул за смекалку, торопливо вписывал мои слова. Его глаза горели усердием и гордостью. Он был моим человеком. Как и новый ключник, сменивший Гаврилу на время «расследования» его халатности, как и десятник Кузьма, теперь отвечающий за караулы острожка.

На столе лежал свиток, которому я дал громкое имя: «Княжеская Правда». Не свод древних обычаев. Система. Четкая, как код программы. Налоги. Обязанности бояр. Права дружины. Наказания за воровство, саботаж, измену. Каждый пункт – ответ на больное место, выявленное за месяцы борьбы. Каждая строка – вызов старому порядку.

– Мавра, – я повернулся к ней. Она стояла у входа, ее лицо было бледное, но глаза зорки как у ястреба. – Список выживших в селе Заречное? Имена? Потребности?

– Список, свет, – она протянула еще один пергамент. – Четырнадцать семей целы. Двадцать три – погибли или угнаны. Поля потоптаны, скот угнан. Зима будет голодной.

– По «Правде», пункт пятый, – я постучал по своему свитку. – «Ущерб, причиненный вражеским набегом, восполняется из княжеской казны в размере, достаточном для посева и пропитания до нового урожая». Отпусти им зерно из конфискованных у Твердислава запасов. Семенное – в первую очередь.

Мавра кивнула, уголки губ чуть дрогнули в подобии улыбки.

– Будет сделано, княжич. Люди… люди плакать будут. От благодарности.

– Тоже мне плакать… Радоваться надо! – пробурчал Гордей, входя в палатку. Он был в чистой, но потрепанной кольчуге, на щеке – свежий шрам. – Княжич, всё готово. Боярин Твердислав ждет.

Холодная решимость сжала сердце. Твердислав. «Медведь». Соучастник воровства. Бездействовавший во время битвы. Его время пришло.

Мы вышли. На площади перед палаткой, где еще недавно кипел лагерь, теперь стояла толпа. Ратники. Выжившие крестьяне Заречного. Слуги. И в центре, под конвоем двух мрачных дружинников – сам Твердислав. Его жирное лицо было багровым от ярости и страха, дорогой кафтан запачкан.

– Твердислав Акинфиевич! – мой голос грянул, заставляя толпу замолкнуть. – По обвинению в систематическом воровстве зерна из удельных амбаров, приведшем к голоду среди ратников и крестьян удела в преддверии вражеской угрозы… По факту саботажа и неоказания помощи в час битвы… Суд по «Княжеской Правде» признал тебя виновным!

Ропот пробежал по толпе. Не сочувствия. Нетерпения. Они знали. Все знали о его «хозяйничании».

– В наказание, – продолжал я, глядя ему прямо в глаза, где кипела бессильная злоба, – твои вотчины на реке Велес и в урочище Дубрава отныне конфискуются в княжескую казну! Доходы с них пойдут на возмещение ущерба пострадавшим от набега и на содержание дружины! Управлять ими будут назначенные мной люди! А ты… – я сделал паузу, чувствуя ледяную ярость, – … останешься в уделах под стражей, пока не вернешь в казну стоимость украденного зерна с лихвой! Гривен сто серебра! Не меньше!

Твердислав заревел. Нечеловеческим, медвежьим ревом обиды и бессилия.

– Грабитель! Узурпатор! – он плюнул в мою сторону, но слюна не долетела. – Отнял честно нажитое! По наветам! По лжи! Удел тебе не принадлежит! Ты… ты смердящий щенок Ярополка! Проклятие на тебя! Проклятие на твою «Правду»! Да сгниет она в аду! Да сгинешь ты сам, как сгнил твой отец от яда! Скоро! Скоро!

Его слова, дикие и ядовитые, повисли в воздухе. Но они не вызвали страха. Вызвали лишь глухой рокот негодования в толпе. Даже его собственные слуги смотрели на него с отвращением. Конвоиры грубо дернули его за руки.

– Молчать, изменник! – рявкнул Кузьма, подойдя вплотную. – Или язык отрежу!

Твердислава увели. Его проклятия долго еще эхом отдавались в воздухе. Но это был рев поверженного зверя. Не опасный. Жалкий. Сиволап, стоявший вдалеке, наблюдал за этим с каменным лицом. Его глаза, узкие щелки, метнули быстрый, ничего не выражающий взгляд в мою сторону – и он отвернулся, растворяясь в толпе. Лисица знала: ее очередь – впереди.

Вечером, когда свитки «Правды» были скреплены печатью и отправлены в Чернолесье для оглашения, я сидел у костра. Усталость валила с ног. Но мозг работал. Твердислав обезврежен. Но Сиволап… Сиволап был опаснее. Умнее. Его молчание было зловещим.

Тень упала на меня. Марена. Она появилась бесшумно, как всегда. Ее плащ сливался с ночью. Она села на корточки рядом, не спрашивая разрешения. Ее запах – прелых листьев и чего-то острого – смешался с дымом костра.

– Правду свою запечатал, княжич, – проскрипела она. Голос был сухим, но без обычной язвительности. – Тверд рукой стал. Но… – она повернула ко мне лицо, и в ее глазах, отражавших пламя, читалось нечто похожее на предостережение, – … нефритовая бусина у Сиволапа. Видела, на поясе. В кожаном мешочке. Старая. Чужая. Зловещая. Жди беды. Скоро.

Нефритовая бусина. Что она значила? Амулет? Знак принадлежности к тайному обществу? Признак связи с шаманом кочевников? Или чем-то более темным? Мои пальцы непроизвольно сжались.

– Что это, Марена? – спросил я тихо. – Что за бусина?

– Знак, – она пожала узкими плечами. – Знак того, что игра вступает в новую фазу. Темнее. Глубже. Игроки сильнее. – Она встала. – Будь готов, княжич. Нефрит не для красоты носят. Он… притягивает. Притягивает беду.

Она растворилась в темноте так же быстро, как и появилась, оставив после себя ледяное предчувствие. Сиволап с таинственной бусиной. Шаман где-то там, в степи, знающий теперь о моем существовании. Новый заговор. Более изощренный. Более опасный.

Я закрыл глаза, пытаясь прогнать тревогу. Магия была для меня чужим, непонятным языком.

– Княжич? – голос был тихим, хрипловатым, но знакомым.

Я открыл глаза. Алра стояла рядом. Она все еще выглядела бледной и истощенной после подвига с мостом. Но стояла сама. Ее золотистые глаза, в свете костра казавшиеся почти медными, были прикованы ко мне.

– Ты… видел нити, – сказала она, не задавая вопроса. – Видел слабо. Но видел. Тени. Свет. – Она сделала шаг ближе. Ее тонкие пальцы сжались в кулаки. – Магия земли… тебе не дана. Твоя тень… холодная тень… она другая. Но есть… иное. Защита. Щит. Не из земли. Из… воли. Из мысли. Я могу… попробовать научить. Если… если доверяешь.

Она говорила с трудом, подбирая славянские слова. Но смысл был ясен. Она предлагала ключ. К пониманию той части этого мира, что была для меня закрыта. К защите от шамана. От заговоров. От нефритовой бусины Сиволапа. Риск? Огромный. Доверять ли ей свою «двойную душу» в обучении магии? Но иного выбора не было.

Я встал, глядя ей прямо в эти странные, манящие и пугающие глаза.

– Учи, – сказал я просто. – Что мне нужно делать?

Ее губы дрогнули в подобии улыбки.

– Сначала… пустота. Ум пустой. Как вода в чаше… перед…

Ее фразу оборвал легкий шорох. Мы оба обернулись.

На краю света от костра стояла Дуняша. Она держала в руках деревянную миску с дымящейся похлебкой. Но не подходила. Ее лицо было бледным в полумраке. Глаза – огромными, синими озерами, в которых бушевал настоящий шторм. Боль. Ревность. Растерянность. Недоверие к этой «демонице», которая снова отнимала мое внимание. Она видела нашу близость. Слышала слова о магии. Понимала, что между нами возникает что-то, куда ей нет доступа. Она замерла, полная противоречий – желания подойти, накормить, и страха быть отвергнутой.

Алра замолчала, ее янтарные глаза скользнули на Дуняшу, потом снова на меня. В них мелькнуло понимание… и что-то вроде сожаления.

Я смотрел на Дуняшу, на ее дрожащие руки, сжимающие миску. Потом на Алру, на ее напряженное, ожидающее лицо. И на тень в своем сердце, на ту холодную стальную тень Артёма, которая требовала оружия. Любого оружия. Даже такого неведомого. Иначе не выжить.

– Иди, Дуня, – сказал я мягко, но так, чтобы она поняла. – Спасибо. Отдай похлебку Гордею. Он заслужил. – Я повернулся к Алре. – Говори. Как сделать ум… пустым?

Глава 21

Адский свет разбудил меня. Он бил в щели ставней, кроваво-оранжевый, неровный, и вместе с ним ворвался запах. Не дым костра. Густой, едкий, сладковато-мерзкий запах горящего зерна. Сердце упало камнем в бездонный колодец. Я вскочил, на ходу натягивая штаны, и рванул дверь.

Ночь над Чернолесьем была побеждена. Над острожком, там, где стояли главные княжеские амбары, пылало зарево. Огромное, яростное, пожирающее тьму. Оно отражалось в глазах перепуганных людей, высыпавших на улицу. И над всем этим – дикий, многоязычный гул: треск пожираемого огнем дерева, отчаянные крики испуганных, звон ведер, мычание перепуганного скота.

– Зерно! – выдохнул я, чувствуя, как ледяная волна страха сменяется адреналиновой яростью. Не просто амбар. Главное хранилище! То, что не успели раздать после конфискации у Твердислава. То, чем должны были кормить дружину и народ до весны!

Я бежал по поселку, обгоняя перепуганных обывателей. Воздух становился горячим, дымным. Уже слышны были отчаянные команды Гордея:

– Воды! Тащите воды из реки! Цепочку! Живо! Ты, Васька, руби крышу соседнего сарая! Не дай огню перекинуться! Быстро!

Площадь перед пылающими амбарами была адом. Жар стоял такой, что кожу пекло на расстоянии. Языки пламени лизали черное небо, выплевывая тучи искр. Люди – ратники, слуги, крестьяне – метались, образуя живую цепь от реки до пожарища. Ведра, шапки, просто руки – все шло в ход, чтобы залить пламя. Но огонь был сильнее. Он пожирал сухие, промасленные столетиями бревна и зерно с жадностью дракона.

– Гордей! – я подбежал к воеводе, который лично таскал ведра, его лицо и руки были черны от сажи. – Как? Когда началось?

– Час назад, не больше! – рявкнул он, вытирая пот и сажу рукавом. – Дозорный увидел первое пламя! Будто вспыхнуло сразу везде! Гады! Подлые гады! Зерно-то… зерно…

В его голосе была не только ярость. Было отчаяние. Он знал цену хлебу в голодную зиму. Знать ее теперь предстояло и мне. Но сначала – найти виновных. Саботаж. Слово висело в воздухе, гуще дыма. Сиволап. Его нефритовая бусина. Его обещание беды…

Я не стал мешать тушению. Мои навыки здесь были бесполезны. Но мои глаза, моя логика – нет. Я начал с периметра. Обходил пылающие развалины, заставляя дозорных отойти, внимательно ища любые следы и несоответствия.

– Княжич! – Алра появилась как тень, несмотря на раннюю слабость. Ее глаза не светились, но были дико расширены, впитывая ужас происходящего. – Здесь… здесь пахнет. Не только дым.

– Чем? – спросил я резко.

– Маслом. Конопляным. Старым. И… – она зажмурилась, потом медленно провела рукой по воздуху в метре от земли, вдоль стены еще не затронутого огнем сарая. – След… холодный след. Как змеиная тропа. Маленький. Слабый. Но… злой.

Магический след. Слабое эхо чужой воли. Я кивнул, продолжая осмотр. И тут увидел. У самого угла, где тень была гуще, под нависающим обгоревшим бревном. Отпечаток. Четкий отпечаток подошвы сапога в мягкой земле. Не грубый, крестьянский. Не воинский, с шипами. Элегантный. С узким носком и едва заметным каблучком. Сапог боярина или богатого купца.

– Сюда! – позвал я Гордея, указывая на след.

Он подошел, пригнулся. Его глаза сузились.

– Не наш. И не кочевничий. Боярский. Или… дворянский.

– Зарисовать. Снять мерку, – приказал я. – И ищите второго. Где один след, там обычно есть парный или больше.

Мы продолжали искать. Камень за камнем. Травинку за травинкой. Искали под светом пожара, который начинал наконец стихать, побежденный титаническими усилиями людей и речной водой. Жар спадал, но горечь потери только нарастала. Горы обгоревшего, мокрого зерна. Куча никому не нужного пепла. Голодная зима стала реальностью.

И тогда, когда я уже почти потерял надежду, Алра тихо ахнула. Она стояла в тени полуразрушенной стены амбара, подальше от основного пожара. В ее руке был маленький, обгоревший лоскут ткани. Темно-синий бархат. И на нем – вышитое золотом, чуть обугленное, но отчетливое изображение. Лисица. Хитрая, с длинным хвостом. Свернувшаяся клубком. Герб. Герб боярина Сиволапа.

Ледяная ярость, знакомая и страшная, закипела во мне. Не предположение. Доказательство. Пусть и подброшенное, как я подозревал. Но улика. Я взял лоскут. Бархат был мягким, дорогим. Герб – искусной работы. Сомнений не было.

– Сиволап, – прошептал я, сжимая обгоревший шелк в кулаке так, что пальцы побелели. – Твоя работа. Твоя «беда»!

Рядом возникла Мавра. Она была черна от копоти, платье прожжено в нескольких местах, запах гари въелся в кожу. Но ее глаза, острые как всегда, смотрели не на пожар, а на меня. На лоскут в моей руке. В них не было удивления. Было усталое знание.

– Нашли, значит, – сказала она тихо, хриплым от дыма голосом. – Лисий хвост. Предсказуемо. – Она вытерла лицо грязным рукавом, оставив полосу чистой кожи. – Но запомни, княжич. Огонь – это только цветочки. Начало. Отвлечение. – Она наклонилась ближе, ее шепот был холоднее ночного ветра. – Главное – не в пламени. Главное – когда все смотрят на пожар. Змеиные клыки острее. И кусают в темноте. Когда не ждут.

Она не стала продолжать. Повернулась и пошла прочь, к группе изможденных женщин, раздававших воду спасателям. Значит, пожар – лишь первый ход? Шум, хаос, пока Сиволап или его сообщники делают что-то другое? Что? Убийство? Похищение? Диверсия где-то еще?

Я снова сжал обгоревший лоскут с лисицей. Огонь потушили. Но пламя ненависти и предательства только разгоралось.

Алра осторожно коснулась моей руки. Ее пальцы были холодными, несмотря на жар пожарища.

– Холодно… – прошептала она. – От тебя… идет холод. Злой холод. Опасный.

Я взглянул на нее. Ее золотистые глаза отражали догорающие угли. В этот момент из темноты вышла Дуняша. Эта девчонка постоянно что-ли за мной следит⁈ Она несла деревянный ковш с водой. Лицо ее было исцарапано, платье в саже, но она шла прямо к нам. Ее синие глаза, уставшие и красные, встретились с моими. Потом перешли на Алру. На ее руку, касающуюся моей. В них не было прежней ревности. Была тревога. Усталость. И вопрос: «Что теперь?».

Я взял у нее ковш, отпил глоток ледяной воды. Она обожгла горло, проясняя мысли. Пожар. Улика. Предупреждение Мавры. Алра рядом. Дуняша, все еще здесь, несмотря ни на что. Я посмотрел на догорающие амбары, на черное небо, где уже пробивались первые звезды. Холодная ярость внутри застыла, превратившись в твердый расчет.

– Отдыхайте обе, – сказал я тихо, но так, чтобы девушки услышали. – Пожар потушен. Но ночь только начинается. И нам понадобятся силы. Все силы. Для того, что грядет.