Текст книги "Княжич темного времени (СИ)"

Автор книги: Саша Хэ

Соавторы: Фиона Сталь
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 10

Великий Зал терема горел огнями. Сотни лучин, вбитых в стены, отражались в полированных медных чашах, разливая теплый, трепещущий свет. Длинные столы ломились от яств: дымящиеся окорока, целые жареные лебеди с перьями, пироги размером с щит, кубки с темной медовухой и искрящимся вином. Шум стоял оглушительный – смех, крики, звон кубков, перебранки пьяных гостей, визгливые переборы гусляров. Пир в честь моего «чудесного выздоровления». Инициатива Сиволапа. «Чтобы народ видел силу и единство удела», – сладко улыбался он. Змея в человечьем обличье.

Я сидел во главе главного стола, в резном княжеском кресле. Оно жалило спину, как пытка. Прежде чем войти в зал, я выпил настойку, которую тайком дала Мавра – «для бодрости духа». Она жгла желудок, но притупляла дрожь в коленях. Хотя, не полностью.

Слева от меня, на почетном месте, восседал Сиволап. Он улыбался, обменивался любезностями, поднимал кубок в мою честь. Его слова лились, как яд: «Взгляните на нашего княжича! Встал с одра смерти! Чудо! Настоящее чудо! Черный Лес возрождается!» Его глаза, эти узкие щелочки, скользили по мне, оценивая бледность, замечая, как я еле держу тяжелый серебряный кубок. И в них читалось одно: «Скоро, щенок. Скоро ты свалишься с этого кресла навсегда».

Справа – Гордей. Он сидел мрачно, лишь изредка отхлебывая квас из глиняной кружки. Его топор лежал рядом на полу. Рука на рукояти. Он не пировал. Он охранял. Его угольные глаза метались по залу, выискивая угрозы. Дуняша и Мавра стояли у стены в тени колонны. Дуняша – бледная, с огромными испуганными глазами. Мавра – непроницаемая, но ее пальцы нервно перебирали складки передника.

А прямо напротив, через стол, восседал Людомир. Боярин-кабан. Он уже был пьян. Очень пьян. Его лицо пылало багровым румянцем, пот стекал по лысеющему черепу, а маленькие глазки налились кровью. Рядом с ним валялись пустые кувшины вина. И Сиволап методично подливал ему еще, шепча что-то на ухо, кивая в мою сторону. Людомир хрипел, смеялся громко и фальшиво, швырял кости под стол.

– … а я тебе говорю, Сиволап, – вдруг рявкнул Людомир, его голос перекрыл гул зала. Он встал, пошатываясь, и тыкал толстым пальцем в мою сторону. – Чудо-то чудо! Только вот… где ж сила княжеская? А? Князь должен силой блистать! А он… – он фыркнул, оглядев мою фигуру с преувеличенным презрением, – … как тростинка! После яда-то совсем сопляк стал! Какой из него правитель? Ну-ка, княжич! – он стукнул кулаком по столу, опрокидывая чей-то кубок. – Докажи! Докажи, что ты не сопляк! Что кровь Святослава в тебе течет!

Затихли даже гусли. Все взгляды устремились на меня. Сиволап делал вид, что пытается утихомирить Людомира, но его улыбка стала шире. Ядовитее. Ловушка захлопывалась.

– Что предлагаешь, Людомир? – спросил я, заставляя голос звучать ровно. Спокойно. Хотя внутри все сжалось в ледяной ком.

– Что? Да что угодно! – Людомир осклабился, показывая желтые зубы. – Силачом посоревнуйся! Или… – его глазки сверкнули злобным огоньком, – … кабанчика зарежь! Вот, гляди! – Он указал на огромную, дымящуюся тушу кабана на серебряном блюде в центре стола. – Возьми топор! Отсунь башку одним ударом! Как полагается мужчине! Как князю! А? Сможешь, щенок? Или ручонки дрожат?

В зале замерли. Даже пьяные притихли. Это был прямой вызов. Отказ – позор навеки. Согласие… Да я едва ложку держу! Топор? Я и молоток толком не подниму! Сиволап наблюдал, как кот, готовый сожрать мышь.

Мышечная память Артёма Соколова кричала: «Анализируй! Ищи уязвимость!» Его тело – Яромира – цепенело от страха. Но где-то в глубине, в тех самых мышцах, что дрожали, жило другое знание. Знание меча. Тренировки. Пота. Боли. «Его» прошлое. Не мое. Но доступное.

– Кабан уже мертв, Людомир, – сказал я громко, вставая. Голова закружилась, но я устоял. – Резать мертвечину – занятие для палачей. Или для кухарок. – По залу прошел ропот удивления. Людомир побагровел. – Если хочешь доказать силу… Докажи ее в честном поединке. Со мной.

Тишина стала оглушительной. Людомир остолбенел, его пьяное лицо выражало полное непонимание.

– С… с тобой⁈ – он фыркнул, как разъяренный бык. – Да я тебя, щенок, одним пальцем…

– Боишься? – перебил я, делая шаг вперед. Моя тень, удлиненная светом лучины, легла на него. – Боишься, что сопляк тебя победит? Тогда сиди и пей дальше. Княжеская честь не позволяет бить лежачего пьяницу.

Это было слишком. Людомир взревел. Он сгреб со стола огромный деревянный кубок и швырнул его в стену.

– Я тебя сожру!!! – заорал он, срывая с себя дорогой кафтан. Под ним оказалась лишь грязная рубаха. – Мечи! Подайте мечи! Деревянные! Чтобы я этого выскочку не угрохал насмерть сразу! Быстро!

Слуги замешкались, оглядываясь на Сиволапа. Тот кивнул почти незаметно. Его улыбка стала ледяной. Появились два тренировочных меча – тяжелые дубовые дубинки с рукоятями. Людомир схватил свой, размахивая им, как легкой тростью. Я подошел к слуге, беря второй меч. Он был тяжелым. Невыносимо тяжелым для моих рук. «Нет. Не можешь. Сдавайся!» залепетал мерзкий голосок внутри. Но сдаться – значит проиграть навсегда.

Для нас очистили пространство перед столом. Гости сгрудились у стен, образуя импровизированный круг. Лица – возбужденные, жадные до зрелища. Гордей встал у самого края, его рука не отпускала рукоять топора. Дуняша закрыла лицо руками. Мавра смотрела не на меня, а на Сиволапа – ее взгляд был обречённым.

Людомир переминался с ноги на ногу, разминая плечи. Его маленькие глазки блестели злобой и уверенностью. Он был горой мяса и ярости. Я – мякишем после болезни.

– Ну, княжич! – прохрипел он. – Покажи свою княжью удаль! Хватит ли ее на три удара⁈

Он не стал ждать ответа. С диким ревом он бросился вперед, занося свой «меч» для сокрушительного удара сверху. Грубая сила. Расчет на то, что я не устою.

И я бы не устоял. Но ноги… ноги сами рванули меня в сторону. Быстро. Уверенно. Как будто кто-то другой управлял ими. «Его» мышечная память! Меч Людомира с оглушительным стуком врезался в пол там, где я стоял секунду назад. Опилки полетели.

Ропот прошел по залу. Людомир осел, не ожидая промаха. Он повернулся ко мне, еще больше разъяренный.

– Убегаешь, сопляк⁈ Стоять!

Он снова ринулся, замахиваясь широко, горизонтально. Я присел, почти упав на колени, и его меч просвистел над моей головой. Одновременно моя рука сама выбросилась вперед, и деревянное острие ткнулось Людомиру в бок, как раз под ребра. Не сильно. Но больно. И унизительно.

– А-аргх! – Людомир заорал больше от злости, чем от боли. Он отпрянул, хватая воздух ртом. В его глазах появилось нечто новое – замешательство. А потом – первобытный страх. Я стоял перед ним, держа меч обеими руками. И странное тепло разлилось по моей груди. Знакомое. Как при ритуале Марены. Сила. Не физическая. Что-то другое. Я почувствовал, как мир вокруг замедлился. Стал четким. Я видел каждую каплю пота на лбу Людомира. Видел, как дрожит его рука, сжимая рукоять. Видел змеиную улыбку Сиволапа, начинающую сползать с его лица.

Людомир зарычал и пошел в третью атаку. Яростную, но слепую. Меч занесен для мощного удара. Моя очередь. «Его» тело знало, что делать. Я не думал. Я позволил ему действовать. Шаг вперед. Короткий. Внутрь его замаха. Мой деревянный клинок скользнул вдоль его руки, как живой, сбивая его удар с траектории. Одновременно моя нога подсекла его опорную ногу. Людомир, тяжелый и неповоротливый, пошатнулся, потеряв равновесие. И в этот момент мой меч уперся ему прямо в горло.

Тишина. Абсолютная. Даже дыхание не слышно. Людомир застыл, широко раскрыв глаза. Его пьяная ярость сменилась животным ужасом. Я чувствовал пульсацию его сонной артерии под тупым деревянным острием. Вокруг меня… вокруг меня было синее сияние. Слабое, но заметное в полумраке зала. Как будто мои глаза пылали холодным пламенем. Я чувствовал его тепло на щеках.

– Доказал? – спросил я тихо, но в гробовой тишине слова прозвучали громко.

Людомир сглотнул. По его багровому лицу скатилась капля пота. Он кивнул. Слабо. Униженно. Я опустил меч и шагнул назад. Синее сияние погасло так же внезапно, как и появилось. Оставив легкое головокружение и странную пустоту.

Загудел зал. Сначала робко, потом громче. Не аплодисменты. Шепот. Изумление. Страх. Восхищение? Гордей стоял, не шевелясь, но его глаза горели диким огнем одобрения. Дуняша смотрела на меня, раскрыв рот, с таким обожанием, что мне стало неловко. А Мавра… Мавра кивнула. Один раз. Твердо. Как воевода после успешного смотра.

Я прошел к своему креслу, чувствуя, как ноги снова стали ватными. Адреналин отступал, оставляя страшную усталость. Сиволап встал. Он подошел ко мне, натянутая улыбка снова играла на его губах, но не дотягивалась до глаз. Он наклонился, будто чтобы поправить мою скатерть, и его шепот, змеиный и холодный, проник прямо в ухо:

– Хороший ход, щенок. С поддавком? Или эта… ведунья помогла? Неважно. – Его дыхание пахло медом и смертью. – Радуйся удаче. Ты недолго протянешь.

Он выпрямился и громко, сладко заговорил, обращаясь к залу:

– Вот она, княжеская кровь! Вот она, удаль! Продолжаем пир! За княжича! За Черный Лес!

Зал подхватил тост, но эхо боя витало в воздухе. Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза на секунду. Когда открыл, мой взгляд поймал Дуняшу. Она смотрела на меня, забыв про все. Ее глаза сияли слезами восторга, щеки пылали румянцем. Рядом Мавра все так же смотрела в пространство, но уголок ее губ был чуть приподнят.

Победа была горькой. Сиволап обещал месть. Людомир был унижен, но не сломлен. Но в этой сумятице, в этом пире змей, зарождались первые, хрупкие нити чего-то, что могло стать опорой. Или новой уязвимостью…

Глава 11

Пир змей отгремел, оставив после себя не сытое похмелье, а гулкий, тревожный звон в ушах. Победа над Людомиром была пирровой. Синие огни в моих глазах – что это было? Отголосок силы Марены? Проявление его, Яромирового, подавленного дара? Или просто глюк адреналина? Я не знал…

Знаю лишь, что с тех пор Дуняша смотрела на меня так, будто я сошел с небес, а не с гнилого настила пиршественного зала. Ее восхищение было искренним, пылающим… и опасным. Для нее. Мавра же хранила молчание, но ее острый взгляд постоянно скользил по мне, будто пытаясь разгадать новую головоломку. Гордей стал чуть менее мрачен, а его приказы дружинникам звучали чуть тверже. Но в тереме витал новый яд. Тонкий, смертельный. Словесный.

Он начался с шепота. Того же липкого, ядовитого шепота, что сеял Варлам, но теперь – с иным привкусом. Шептались в сенях, у колодца, в кухне. Шепот доносился даже сквозь толстые двери моей горницы.

– … ведьма, говорят… сил темных напиток…

– Сам видел, как из терема ночью уходила… тенью слилась…

– Не князь он! Кукла! Ею Марена управляет!

– А сила та… на пиру… это не княжеская кровь! Это колдовство!

– Правду Сиволап-боярин сказывал… не способен править… кукла!

Кукла. Колдовство. Марена. Сиволап аккуратно переключил стрелки с «ереси» на «нечистую силу» и «безволие». Еще страшнее для темных, суеверных умов. И еще эффективнее для раскола двора. Я видел, как некоторые слуги, еще недавно кивавшие мне на рынке, теперь шарахались от меня, крестясь. Как Петрович, дворецкий, проходил мимо с высокомерно поднятым носом. Двор качался, как скрипучий мост над пропастью. Сиволап работал мастерски.

– Свет! – Дуняша ворвалась в горницу, запыхавшаяся, с глазами, полными слез и ярости. – Опять! Кухарка Арина! Она у колодца ключнице Марфе про вас… про вас гадости говорит! Что вы… что вы не своей волей правите! Что Марена вас держит! Я ей… я ей чуть волосы не вырвала! – Она сжала кулачки, дрожа всем телом.

Я отложил пергамент – снова пытался докопаться до тайн Твердислава, но мысли путались. Мавра, стоявшая у окна, обернулась. Ее лицо было каменным.

– Дуняша, дурачье слово – не топор, – сказала она резко. Но в ее глазах горел не меньший гнев. – Рвать волосы – себя губить. Нужно иное.

– Что⁈ – вырвалось у меня. – Молчать? Оправдываться? Играть в их игру?

– Играть, княжич, – Мавра подошла ближе, ее голос стал тише, жестче. – Но по своим правилам. Ты же любишь цифры? Покажи их. Не Сиволапу. Не Варламу. Всем. Покажи что они украли. Сколько. И почему это больно каждому в этом уделе. Голодному люду не до ведуний. Им – до хлеба. До безопасности. Словом бей. Сильным. Громким. Не в ответ на шепот. Поверх голов. Чтобы слышали все!

Ее слова попали точно в цель. Как всегда. Данные. Цифры. Мое оружие. Но не в Совете, где меня игнорировали. На площади. Где народ. Где я только что получил толику доверия.

* * *

Снова рынок. Снова шум, гам, запахи. Но атмосфера была иной. Настороженной. Шепот не стихал, а лишь приглушался при моем появлении. Я стоял на том же месте, у колодца. Гордей – слева, как скала. Мавра – справа, как тень. Дуняша – чуть позади, пылая праведным гневом. Но сегодня со мной были не только они. За моей спиной стояли те самые тридцать три. Гордеевы ратники. Вся дружина Черного Леса. Точнее, то, что от нее осталось.

Они стояли строем. Кривым, но строем. В потрепанных, местами ржавых кольчугах. С тупыми топорами и щитами, похожими на решето. На жалких клячах, которые едва держались на ногах. Зрелище было удручающим. Но в этом была сила. Сила правды. Слишком наглядной, чтобы ее игнорировать.

Я поднял руку. Не так, как в прошлый раз. Резко. Твердо. Гордей рявкнул, как гром:

– Тихо! Слово княжича!

Шум стих быстрее. Все увидели дружину. И ахнули. Шепот стал громче, но уже другого толка: ужас, разочарование, понимание.

– Люди Чернолесья! – мой голос грянул, сильнее, чем в прошлый раз. Я не просил тишины. Я требовал ее. – Вы слышите шепот? Шепот о том, что князь ваш – кукла. Что им управляют темные силы. Что он не способен править. – Я сделал паузу, глядя в лица – испуганные, настороженные, жадные. – А я вам скажу, кто здесь куклы! Кто здесь настоящие темные силы, пьющие кровь нашего удела!

Я выдержал паузу, давая словам врезаться в сознание. Потом указал рукой на своих жалких ратников.

– Видите их? Это – все! Все, что осталось от дружины Черного Леса! От стены, что должна защищать ваши дома! От меча, что должен карать ваших врагов! Тридцать три человека! Тридцать три щита! Против любой беды! Против любого врага! – В голосе моем прозвучала горечь, и она была настоящей. – А по бумагам боярина Сиволапа их – пятьдесят! И жалование им платят сполна! И кормят от пуза! И снаряжают по-княжески! Где деньги? Где снаряжение? Где остальные семнадцать бойцов? Призраки? Или воры, что кормятся вашим потом?

Ропот прокатился по толпе. Шепот сменился ворчанием. Люди переглядывались, кивая в сторону жалкого строя.

– А амбары? – продолжил я, повышая голос. – Амбар боярина Твердислава! По реестру – пятьсот мер ржи! По факту – триста! Двести мер! Двести мер зерна! Украденных! Пока ваши дети ходят с пустыми животами! Пока вдовам нечем платить подать! Пока ратники голодают и ржавеют! – Я ударил себя в грудь кулаком. – Вот где темная сила! Вот кто куклы! Куклы в руках собственной жадности! Кому нужны сказки про ведуний, когда вор сидит в твоем амбаре? Кому нужны слухи о моей слабости, когда Сиволап и Твердислав выворачивают твой карман наизнанку⁈

Я видел, как лица людей меняются. От страха – к гневу. От недоверия – к пониманию. Цифры были просты. Осязаемы. Голод – реален. Страх за свою безопасность – оголен. Дуняша за спиной вытирала слезы, но теперь – слезы гордости. Мавра стояла неподвижно, но ее взгляд был направлен на толпу, ловя каждую реакцию.

– Я не обещаю золотых куполов! – кричал я, и голос, казалось, разносился над всем посадом. – Я обещаю честность! Я обещаю, что каждая гривна ваших налогов пойдет не в карман вора, а на вашу защиту! На ваше благополучие! На крепкие стены и острые мечи! На хлеб в амбарах и справедливость в суде! Сила князя – не в колдовстве! Она – в истине! В воле народа! В мече, который защищает, а не грабит! Так будет! Слово князя Яромира!

Тишины не было. Был гул. Гул нарастающего гнева и одобрения. Кто-то крикнул: «Верно!» Другой: «Долой воров!» Третий: «За княжича!» Это была не овация. Это был ропот восстающего народа, прозревающего настоящего врага.

И тут случилось нечто. Гордей. Суровый, непоколебимый Гордей. Он повернулся ко мне. Не к толпе. Ко мне. И сделал шаг вперед. Его угольные глаза горели огнем, который я видел лишь на тайном смотре. Он склонился. Не просто кивнул. Положил руку на эфес меча и склонился в низком, воинском поклоне. Его голос, громовой, прокатился над внезапно стихшей площадью:

– Слово князя – закон. Как прикажете, княжич. Мы – с вами. До конца.

За ним, скрипя доспехами, кланялись другие ратники. Тридцать три поклона. Тридцать три обещания. Залог будущей силы.

Толпа взревела. «За княжича! За Черный Лес!» Крики были уже громкими, единодушными. Сиволаповы слухи были раздавлены тяжестью фактов и силой этого жеста. На мгновение я почувствовал головокружение от победы. Настоящей победы.

Но когда я повернулся, чтобы уйти, мой взгляд упал на Дуняшу. Она смотрела на меня, не скрывая слез восторга. Ее лицо пылало таким румянцем, таким обожанием, что стало ясно – для нее я уже не просто князь. Я – герой. Ее герой. А рядом стояла Мавра. Она не смотрела на меня. Она смотрела на ликующий посад. Ее взгляд, когда он скользнул на меня, был сложным. Теплым? Защитным? Почти… материнским?

Сердце екнуло странно. Триумф был полным. Угроза Сиволапа не исчезла, но была отброшена. Дружина присягнула. Народ поддержал. Но эти два взгляда… Дуняши, полный юного обожания, и Мавры, полный зрелого понимания… Они сплелись в моей голове в странный, тревожный узор. Кем они были для меня? Служанками? Союзницами? Или…? И не станет ли эта новая, хрупкая связь самой опасной брешью в моей обороне? Сила княжича росла. Но цена ее… становилась все выше.

Глава 12

Эхо моих слов на площади еще горело в ушах, смешиваясь с грохотом сердца. Победа. Настоящая. Дружина поклонилась. Народ зашумел в поддержку. Сиволап отступил в тень, его ядовитые шепоты пока притихли. Даже Варлам, казалось, затаился, переваривая удар. В тереме воцарилось нечто, отдаленно напоминающее покой. Я использовал его, как драгоценный ресурс времени на сервере перед масштабным обновлением: с головой ушел в цифры, в планы укреплений, в поиски ресурсов для новой, клинчатой кладки стен. Гордей, воодушевленный клятвой дружины, гонял своих орлов (в ржавых кольчугах, но орлов!) по утрам, а днем мы с ним чертили схемы частоколов и волчьих ям у Гнилого брода – самой уязвимой точки на границе с Диким Полем.

А потом пришел гонец. И мир снова рухнул…

Он ворвался во двор терема на взмыленной кляче, которая тут же рухнула замертво, пуская пену изо рта. Сам гонец – парень лет восемнадцати, в грязном, порванном зипуне, с лицом, искаженным ужасом и кровавой ссадиной на щеке – свалился с седла и пополз к крыльцу, хватая ртом воздух.

– Княжич! – закричал он хрипло, едва увидев меня, выскочившего из горницы на шум. – Псы… Псы Кагана! Напали! Село Заречное… спалили… всех…

Холодный укол пронзил грудь. Псы Кагана. Восточные кочевники. Жестокие, как степные волки. Слухи о их набегах доходили и раньше, но всегда далеко, на окраинах соседних княжеств. Теперь – здесь. В моем уделе. В Черном Лесу.

– Кто жив? Где напали? Сколько их? – вопросы вырывались машинально, сквозь гул в ушах. Я опустился на корточки рядом с парнем, поддерживая его. Гордей уже стоял рядом, его лицо было мрачнее тучи.

– Я… один… – парень всхлипнул, дрожа всем телом. – Из дозора… у реки… Увидели дым… Помчались… Они уже… уходили… Коней угнали… Скот… Женщин… Кто не убежал в лес… тех… – он сглотнул, не в силах выговорить. Его глаза были полны кошмара. – Меня… конь сбросил… ударился… очнулся – они уже скрылись… Полсела сожжено… Трупы… Ох, княжич… бабы, дети…

Гордей выругался сквозь зубы, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

– Заречное… Верст двадцать от Гнилого брода, – пробормотал он. – Разведка их хромая. Пролезли, гады, как тараканы. Значит, брод не охранялся толком.

Мой мозг, привыкший к кризисным ситуациям, переключился в режим «аварийного админа». Паника – смерти подобна. Нужны данные. Точные. Свежие. Но как их получить? Моя «сеть» – жалкая дружина – не имела нормальной разведки. Гордейские ратники были бойцами, а не лазутчиками.

– Нужны глаза и уши, Гордей, – сказал я, поднимаясь. Голос звучал глухо, но твердо. – Далеко в степь. Где они? Куда движутся? Сколько их? Конные? Пешие? Степь – не лес. Спрятаться сложно. Нужны не воины. Нужны… наблюдатели. Быстрые. Умные. Знающие местность.

Гордей нахмурился:

– Юнцов послать? Риск велик. Неопытны. Поймают – замучают.

– Риск есть всегда, – ответил я, уже окидывая взглядом двор. – Но без разведки мы слепые. Идем в бой наобум – все погибнем. Кто у нас есть? Из местных парней? Сметливых? Лес знающих? Реки?

Мы быстро составили список. Пять имен. Сын мельника Григорий – долговязый, тихий, с глазами, замечающими все. Два брата-охотника, Игнат и Филипп – коренастые, выносливые, знающие каждую тропу. Сын конюха Артем – маленький, юркий, как ящерка. И… Дуняшин младший брат, Мишка. Всего пятнадцать лет, но глаза горят, и, по словам Мавры, «хитер как лисенок, бегает как заяц».

Я собрал их в сенях терема. Пятеро парней, от четырнадцати до восемнадцати, смотрели на меня с бледными, но решительными лицами. Они слышали про Заречное. Они знали, на что идут.

– Задача проста, – начал я, глядя каждому в глаза. – Не драться. Смотреть. Слушать. Думать. – Я разложил на грубом столе наскоро набросанную карту окрестностей Гнилого брода и глубже в степь. – Вот Гнилой брод. Ваша точка сбора. Оттуда – веером. Ты, Григорий – вдоль реки к югу. Игнат и Филипп – в степь, на восток, ищите следы большого отряда, дым костров. Артем – запад, вдоль кромки леса. Мишка – север, обратно к нам, смотри, не идут ли уже сюда. – Я ткнул пальцем в условные точки. – Видите костер – не подходить! Слышите шум – не лезть! Запомнить: где, сколько, куда движутся, какое оружие, кони. И – назад. К Гнилому броду. До заката завтрашнего дня. Любой ценой. Уяснили?

Парни кивнули, переваривая инструкции. Их глаза горели смесью страха и азарта.

– А если… если увидят нас? – спросил тихо Григорий.

– Бежать. Рассыпаться. В лес, в камыши. Главное – живыми вернуться с вестями. Не геройствовать. Информация ценнее вашей отваги сейчас. Поняли?

– Поняли, княжич! – хором ответили они, выпрямляясь.

Мы снарядили их как могли: по куску хлеба и солонины, по фляге воды, по ножу (больше для самоубеждения, чем для боя). Гордей дал наставления, как прятать следы, как читать знаки степи. Мавра, молча, обмотала каждому ноги тряпками поверх обуви – для бесшумности. Дуняша, бледная как смерть, сунула Мишке в руку маленький мешочек с чудодейственными травами «от ушибов». Я видел, как она смотрела на меня – не с обожанием, как раньше, а с немым укором и страхом за брата. Это резануло больнее ножа.

Они ушли на рассвете. Пятерка теней, растворившихся в сером предутреннем тумане. Двое суток. Самые долгие в моей новой жизни. Каждый шорох за окном казался вестью. Каждый крик птицы – предвестником беды. Я метался между горницей с картами и двором, где Гордей лихорадочно готовил то, что можно было подготовить: точил топоры, пытался чинить щиты, строил из ратников хоть какое-то подобие строя. Мавра молчала, но ее лицо было напряженным. Дуняша ходила как тень, с красными глазами опухшими от слёз.

На исходе вторых суток, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец, как кровь над Заречным, на пороге сеней появился Григорий. Он был один. Изможденный, грязный, с разбитой губой и диким блеском в глазах. За ним, через пару минут, приполз Артем – весь в ссадинах, без шапки, но живой. Потом прибежал, хромая, Мишка – лицо в грязи, но глаза лихорадочно сверкали. Игната и Филиппа не было.

– Где братья? – рявкнул Гордей, хватая Григория за плечо.

– Не… не знаю, воевода… – Григорий сглотнул, тяжело дыша. – Разминулись… в степи… Гадов… видели… Ох, княжич… страшно…

Мы усадили их у печи, подали воды. Мавра принесла хлеба. Они ели, запивая водой, и наконец, Григорий, самый старший, заговорил, прерывисто, путаясь:

– Мы… до брода добрались… разошлись… Я – вниз по реке… Верст десять… и увидел… Стоянка… Большая… Кочевья раскинуты… как город шатров… Коней – тьма! Тьма! Как саранча… Воины… в кожаных доспехах, с кривыми саблями… Шум… как на торгу… Но… но не торгуют… – он сглотнул, побледнев. – Людей… как скот гонят… Привязанных… Бьют… Крики… Потом… нашли меня… я в камышах… Лазутчиком счел… погнались… Конь спас… чудом…

Артем, едва отдышавшись, добавил:

– Я – на запад… Тоже видел дым… Два стойбища поменьше… У самой кромки леса… Как бы в засаде… Коней меньше… но тоже много… Зорко стерегут… Я чуть не угодил к ним… Пес какой-то чуть не учуял…

Мишка, его голос дрожал, но он старался говорить четко:

– Я – на север… Наткнулся на их дозор… Трое… На конях… Еле ноги унес… Спрятался в овраге… Слышал, как говорили… Хрипло, по-своему… Но слова «Черный Лес» понял… и «брод»… и «скоро»… Говорили, будто ждут кого-то… Главного… и тогда… тогда «резать, как овец»…

Он замолчал, дрожа. В сенях повисла гнетущая тишина. Отчеты складывались в страшную картину. Не набег. Вторжение. Основные силы у брода. Фланговые заслоны у леса. Ожидание подкрепления. И жестокость… Абсолютная, животная.

– Игнат… Филипп… – прошептала Дуняша, стоявшая у двери.

– Не вернулись, – глухо сказал Гордей. Его лицо было словно вырублено из камня. – Значит, угодили в лапы. Или полегли. – Он повернулся ко мне. – Делать что, княжич? Силы у них – тьма. У нас… – он мотнул головой в сторону двора, где копошились его тридцать три бойца.

Страх сдавил горло. Не за себя. За всех. За эти жалкие стены. За людей на посаде. За Дуняшу, Мавру, Гордея… Паника закипала. Бежать? Сдаться? Требовать помощи у Ярополка? Он только обрадуется. Отдаст на растерзание. Или придет «спасать», чтобы потом прибрать удел.

Нет…

Я встал. Все взгляды устремились на меня.

– Они ждут подкрепления. Значит, у нас есть время. Мало. Но есть. – Мои слова звучали резко. – Они идут на брод. Значит, там их главный путь. – Я посмотрел на Григория. – Большой лагерь у брода? На нашей стороне?

– Н… нет, княжич… На том берегу… в степи…

– Значит, брод – их цель. Мост в Черный Лес. – Я повернулся к Гордею. – Не будем ждать беды на своем пороге. Не будем ждать, пока они переправятся всей ордой. – Я ударил кулаком по грубой карте, где был намечен Гнилой брод. – Укрепляем Гнилой брод! Сейчас! Немедленно! Делаем его их могилой! Это наш рубеж! Последний рубеж!

Гордей замер. Потом медленно кивнул. В его угольных глазах вспыхнул знакомый дикий огонь. Огонь перед битвой.

– Брод… – протянул он. – Место открытое. Защищаться сложно.

– Зато им наступать – еще сложнее, если мы подготовимся! – парировал я. – Частокол поперек брода! Колья в дно реки! Волчьи ямы на подступах! Нам не надо их всех убить! Нам надо их задержать! Измотать! Заставить дорого заплатить за каждый шаг! Пока мы строим – твои лучшие стрелки пусть держат переправу под обстрелом! Не дают им разведать или перейти раньше времени!

Атмосфера в сенях переменилась. От ужаса – к решимости. От безвыходности – к плану. Гордей уже отдавал первые приказы своим людям за дверью. Мавра кивнула и бросилась собирать мешки с гвоздями, веревкой, инструментом. Дуняша побежала будить спящих слуг, чтобы готовить телеги для перевозки бревен.

Мишка вдруг дернул меня за рукав. Его испуганное лицо было серьезным.

– Княжич… я… я еще кое-что видел… Когда прятался… В том дозоре… у них была… девка. Странная.

Я нахмурился:

– Девка? Пленница?

– Да… Но… не такая. – Он сморщил лоб, пытаясь вспомнить. – Темная… кожа. Как уголь. И… и на голове… рога! Маленькие, изящные… как у козочки… но рога! Ее вели на веревке… И смотрела она… не как пленница. Зло. И… и как будто ждала чего-то…

Рогатая пленница? Темнокожая? В стане кочевников? Что за диковина? Колдунья? Дочь какого-то чужого племени? Новый игрок в этой кровавой игре? Любопытство, острое и тревожное, кольнуло меня, отвлекая на миг от ужаса вторжения. Кто она? И какую роль ей уготовели в грядущей битве за Гнилой брод?

Но времени на раздумья не было. Крики Гордея, грохот собираемых повозок, плач Дуняши где-то вдалеке – все сливалось в гул надвигающейся бури. Первый настоящий бой был на пороге. И рубежом стал Гнилой брод. Надо было строить. Готовиться. Выживать!