Текст книги "Тяжелое падение (ЛП)"

Автор книги: Сара Ней

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

ГЛАВА 22

Трейс

Ничто так не портит оргазм, как неожиданный приезд старшего брата – почти как будто он всё спланировал, чтобы разрушить мою жизнь.

И я бы не стал этого исключать.

– Чёрт. Мой брат здесь. – Лучше бы он был один; если нет, я его убью.

Холлис прижалась своими мокрыми сиськами к моей груди, отходя от оргазма, который мы разделили с моим братом, вопившим из другой комнаты.

Девушка отстраняется от меня и бросает взгляд в сторону двери. Прикрывает грудь руками, на случай если придурок просунет голову внутрь.

– Боже, да что с вами двумя такое? Вы когда-нибудь ведёте себя нормально?

Нормально?

– Что это за слово такое?

– Похоже, нет. – Холлис отстраняется и пытается встать, её киска оказывается в поле моего зрения, отчего у меня слюнки текут, а член снова твердеет. Я хочу этого, очень сильно, но придётся подождать.

Трипп Уоллес в моём доме и не собирается уходить, пока не получит то, за чем пришёл. Украдёт мою еду. Посмотрит пару фильмов. В общем, сделает всё то же самое, что я у Ноя Хардинга, но в гораздо более раздражающей манере. Последние двадцать семь лет я терпел, когда этот придурок совал свой нос в мою задницу. Пора перерезать пуповину.

Холлис берёт одно из полотенец с бортика ванной и начинает вытираться, по одной влажной конечности за раз с довольной улыбкой на лице. Она оглядывается на меня через плечо.

– Может, скажешь ему, что сейчас выйдешь? Я не хочу, чтобы он сюда заходил.

– Не входи! – кричу я. – Я голый, и я не один.

Холлис сверкает глазами.

– Что? Я сказал ему не входить сюда. – Разве не этого она хотела? Боже.

Её рот открывается, потом снова закрывается.

– Дыши.

Я тоже встаю, беру полотенце и обматываю его вокруг талии, чтобы прикрыть свой стыд. Легонько шлёпаю её по заднице. Целую в плечо, потом в щёку.

– Не торопись. Я разогрею ужин.

Её глаза расширяются.

– Ты меня покормишь?

– Детка, я обо всём позаботился. – Я показываю на белый махровый халат с моими инициалами. – Можешь завернуться в него, если хочешь.

Не знаю, что означает это выражение на её лице, но это что-то близкое к оцепенению, или обожанию, или поклонению. Холлис смотрит на меня щенячьими глазками, и я чёрт возьми в восторге от этого.

Это потому, что я назвал её «деткой», или потому, что кормлю и забочусь о ней?

Подарив ей последний поцелуй, я босиком добираюсь до шкафа, снимаю с вешалки свежую футболку и натягиваю её через голову.

– Эй, Трейс? – Я поворачиваюсь. – Спасибо.

Направляясь к двери на кухню, я посылаю ей воздушный поцелуй, чувствуя себя ужасно неловко.

– Чья это машина на улице? – Трипп не теряет времени даром, выпытывая у меня подробности, ковыряясь в еде на моём столе, как будто у него есть открытое приглашение на ужин.

Это не так.

– Холлис здесь.

– Проклятье. Она действительно твоя девушка? Я думал, ты врёшь.

– Чего ты хочешь?

– Ух ты, полегче. Я что-то прервал? – Он засовывает в рот кусок приготовленной на пару брокколи, который я тут же пытаюсь вырвать.

– Это не для тебя, говнюк. Если хочешь чего-то, закажи сам. – Я выхватываю миску из его рук и прижимаю её к груди. – Это для Холлис. У неё был плохой день.

– У меня тоже был плохой день, придурок. Какой-то мудак на «Порше» подрезал меня на зелёный свет. – Мой брат прислоняется к кухонной стойке, воруя ещё кусочек от моего ужина. – А что у неё было плохого?

– На неё напали на парковке возле работы.

– Что? – Трипп выпрямляется, лицо бледнеет. – Ты серьёзно?

– Да.

– Ничего себе, чувак. Ого! Мне так жаль. – Он пользуется моим шоком и тянется за ещё одним кусочком брокколи.

Я бросаю на него вопросительный взгляд. Ему жаль? Я нечасто вижу его таким. Трипп кажется искренне потрясённым – и это человек, у которого по венам течёт лёд и нет человеческих эмоций.

Якобы.

Когда мы были моложе, я называл его роботом: ничто не могло вывести его из равновесия, ничто не могло поколебать его мир. Чтобы вывести Триппа из себя, требовались серьёзные усилия, настолько, что я решил, что у него нет человеческих эмоций.

Разумеется, я подкалывал его по этому поводу. И, очевидно, он повзрослел и превратился в ещё большего придурка, которого легче разозлить.

Я ставлю стеклянные миски с ужином в микроволновку, одну за другой.

– Холлис рано ушла из офиса, какой-то чувак был у её машины, и она спугнула его – он пытался взломать дверь. Когда ему это не удалось, то попытался выхватить её сумку с ноутбуком. Она, слава богу, обрызгала его перцовым баллончиком и вызвала полицию, пока он лежал там.

– Ни хрена себе, она в порядке?

– Да, я забочусь о ней.

Его взгляд пуст.

– Как ты узнал обо всём этом? Разве у тебя не было игры?

Я киваю.

– Пропустил начало. Её лучшая подруга позвонила, пока я был в раздевалке. И обычно я бы никогда не ответил, но по какой-то причине ответил, и слава богу.

– Подожди, ты пропустил половину игры?

– Нет, я пропустил только первый иннинг, и тренер был в бешенстве. Но, чувак, как я мог не пойти в полицейский участок? Мама бы меня убила. – Она воспитывала нас лучше.

– Ладно, но... – Трипп колеблется, понижая голос, словно собирается открыть мне секрет. – На самом деле ты же с ней не встречаешься.

Он прав.

– К чему ты клонишь?

– Э-эм... к тому, что ты с ней не встречаешься.

– Да что с тобой такое? Она мне небезразлична – какая разница, встречаюсь я с ней или нет? Если хочу, чтобы Холлис была в моей жизни, то должен показать ей, что я буду рядом, и не только в межсезонье.

– Ладно, хорошо. – Он кривится. – Но всё же.

Мой брат – идиот.

Я чувствую ярость.

– Во-первых, я расскажу маме. Во-вторых, убирайся из моего дома с таким отношением, придурок.

Он поднимает руки.

– Я просто говорю!

– Вон! – Я указываю в сторону двери. – Я серьёзно. Мне не нужно, чтобы ты здесь выводил меня из себя, не хочу, чтобы ты расстраивал Холлис. И не попадайся мне на глаза, пока не придёшь в себя.

Трипп совершенно не знает, что ответить; он нерешительно направляется к двери, как будто его ноги сделаны из свинца и увязли в смоле. Как будто я собираюсь передумать, что хочу, чтобы он уехал, как будто собираюсь сказать ему: «Шучу!»

А вот и нет. Я искренне хочу, чтобы он ушёл.

Сейчас не время для его пессимистичного бреда.

– Ты серьёзно? – спрашивает он, прежде чем повернуть ручку двери гаража.

Я поднимаю брови.

– Пока, Трипп.

И вот уже нет моего старшего брата, парня, который научил меня бросать мяч. Парень, который сдал меня в старших классах, когда я пытался устроить домашнюю вечеринку. Парень, который не подал мне салфетку после того, как Стейси Блинкивитч бросила меня. Придурок.

Несколько мгновений спустя я слышу рёв двигателя его отвратительного пикапа. Ещё через несколько мгновений звук стихает.

– Трейс?

Холлис стоит в дверном проёме в обрамлении тёмного дерева, выглядя уязвимой и очаровательной.

– Эй! – Я приклеиваю весёлое выражение лица на место мрачного. – А вот и ты.

Свежа, как чёртова маргаритка, и вдвойне великолепна.

Я бы съел её.

Холлис оглядывается по сторонам.

– Я слышала, как отъезжала машина?

– Да. – Я вожусь с мисками на стойке, разогревая содержимое, и достаю из шкафа две тарелки, ставя их на стол.

– Куда поехал твой брат?

– Я попросил его уйти. – Вообще-то, я выгнал его, но если скажу ей об этом, это может вызвать вопросы, а последнее, чего мне хочется, это пересказывать то, что сказал мой старший брат.

Никому не нужен такой негатив.

Только хорошие эмоции, ублюдок. Проваливай.

Холлис молчит, входя на кухню в слишком большом халате, стоит, как ребёнок, одетый в мамину одежду, и теребит длинные рукава.

– Трейс, могу я быть честной?

Мне нравится, когда она произносит моё имя.

– Я думал, мы уже честны.

Это заставляет её улыбаться.

– Я вас слышала.

Вот дерьмо.

– Какую часть?

– Большую часть. – Она придвигается ближе. – Я не знаю, что сказать.

Я улыбаюсь, беря её лицо в свои ладони, пока она стоит передо мной.

– Это впервые.

На её лице отражается шок.

– Ах ты, придурок! – Холлис бросается на меня, но мы оба смеёмся.

– О, пожалуйста. – Я целую кончик её носа и возвращаюсь к еде. – Когда ты когда-нибудь теряла дар речи?

Она упирает руки в бока.

– Много раз.

– Да? – Я зачерпываю немного куриного мяса ложкой и кладу на одну тарелку, затем немного на другую. – Назови хоть один.

Она усмехается.

– Сейчас на ум не приходит ни одного примера.

– Потому что этого никогда не было.

Холлис морщит нос.

– Ты можешь не менять тему?

Я вздыхаю.

– Ладно. Что ты хотела сказать о моём брате-придурке? Я сожалею о том, что он сказал, ясно? Именно поэтому попросил его уйти.

Её хорошенькая головка слегка покачивается.

– Я не собиралась ничего говорить о Триппе, а хотела поговорить о том, что ты сказал.

Я ломаю голову, но не могу вспомнить, что именно вылетело у меня изо рта, потому что был так зол.

Она наклоняет голову.

– Та часть, где ты сказал, что я тебе небезразлична, поэтому неважно, что ты со мной не встречаешься.

– Хм, да. Да, я так и сказал...

Холлис прижимается своим телом к моему, и мне приходится убрать ложку в сторону, чтобы соус не попал ей на волосы.

– И та часть, где ты сказал, что если хочешь, чтобы я была в твоей жизни, то должен показать мне, что ты рядом всё время, а не только в межсезонье.

То, как она трётся об меня – хороший знак. Очень хороший знак.

– Тебе понравилось?

– М-м-м. Это меня возбудило. – Холлис теребит пальцами вырез моей футболки. – Раньше никто никогда не выбирал меня.

Вот дерьмо. Это разбивает моё грёбаное сердце, и я не знаю, что на это ответить – в основном потому, что она ведёт себя игриво. Тем не менее, эти слова – признание, пропитанное глубоко укоренившейся болью, и, не зная, что делаю это... я немного исцелил её сегодня.

Я.

Просто придя к ней, когда она нуждалась в ком-то.

– Холлис, можно тебя кое о чём спросить? – Я убираю прядь волос ей за ухо.

– Хм?

– Почему Мэдисон не пришла сегодня? Почему она позвонила мне вместо этого?

– Это очень хороший вопрос, – говорит она. – И я позвонила ей по дороге домой. Мы поговорили об этом, и... если быть до конца честной... она давала тебе шанс проявить себя.

– Что это значит?

– Ты бесчисленное количество раз говорил, что я тебе нравлюсь. Ты появился у меня после того, как мой отец наговорил мне гадостей, и после моей стычки с Марлоном, и я думаю, что Мэдисон проверяла тебя.

Я выпячиваю грудь, как Супермен.

– Я никогда не пойму женщин.

Но я чертовски уверен, что прошёл тест, если её руки на моей шее – хоть какой-то признак, если её губы на моих – знак, если...

Таймер на моём телефоне срабатывает, и я ахаю.

– Чёрт, у меня же булочки в духовке! – Я должен пойти к ним!

– Булочки? – спрашивает Холлис, сбитая с толку. – Когда это ты успел их испечь? И с каких пор ты печёшь?

Такое впечатление, что она меня совсем не знает.

Эта мысль заставляет меня рассмеяться, и когда я наклоняюсь, чтобы вытащить противень для выпечки из раскалённых глубин – на моей руке перчатка для духовки, – полотенце на моей талии ослабевает и падает на пол. Оставив меня с выпяченной обнажённой задницей и болтающимся членом.

– Упс. – Мне ни капельки не жаль, что я стою здесь в одной футболке, с прихваткой в одной руке и с противнем для выпечки, подвешенным над плитой. – Боже, похоже, поднимается не тесто, а кое-что другое.

Из её горла вырывается смешок, и она прикрывает его ладонью, хихикая.

– Я люблю тебя и всё такое, но иногда ты бываешь невыносим.

Противень с грохотом опускается на твёрдую гранитную столешницу, и мы оба вздрагиваем от этого звука.

– Что ты только что сказала?

Описание того, что её глаза стали огромными, как блюдца – это явное преуменьшение, и, к сожалению, не передаёт выражения шока на её лице. Девушка как будто не может поверить, что слова вылетели у неё изо рта – из диафрагмы, по трахее и через рот.

– Я... я... ничего.

Прищурившись, смотрю на неё.

– Холлис Уэстбрук, разве мы только что не договорились, что будем честны друг с другом? – Если она решит, что сейчас самое время начать скрывать информацию, я, чёрт возьми, сойду с ума.

Я, конечно, с болью осознаю тот факт, что стою здесь с торчащим членом, но это ни к чему не обязывает.

К тому же булочки уже остыли, а они вкусны только тёплыми, с растопленным маслом.

– Прошло всего несколько недель, – бормочет она.

– И что?

– И... никто не влюбляется... ну, знаешь, всего за несколько недель.

– Кто сказал?

– Все.

– Тогда пошли этих всех.

Щёки Холлис становятся пунцовыми, она прижимает халат к горлу.

– Что ты хочешь сказать, Трейс?

– Я говорю то же, что ты раннее произнесла. – Потому что я слабак и тоже не могу этого сказать.

– Нам обязательно делать это прямо сейчас? – Она обходит меня, намереваясь стащить булочку с противня, но я останавливаю её.

– Ни за что. Я тебя так просто не отпущу.

– Я стесняюсь, – отнекивается Холлис.

Я разражаюсь смехом.

– Смешно. Ты такая же застенчивая, как и я. – Хотя мы вовсе не такие.

– Хоть на пару секунд можешь оставить мне моё достоинство? Блин.

Она будет упрямиться? Отлично.

Выдвигаю из-за стойки барный стул для неё и ещё один для себя, и мы сидим бок о бок в приятной тишине и едим. И представляю, как мы занимаемся этим вечер за вечером, и нам никогда не надоедают наши разговоры и подшучивания. И я никогда не устану видеть её милое личико.

Замечаю, как Холлис бросает взгляд на мои колени, и её брови взлетают вверх.

– Ты даже не собираешься надевать штаны?

– Неа.

– Просто положишь свои яйца прямо на этот стул?

– Ага.

Она пожимает плечами.

– Как хочешь.

Мы уже заканчиваем есть, когда раздаётся стук в дверь – не дверной звонок, а просто стук, и я задаюсь вопросом, кто, чёрт возьми, это может быть, потому что все, кого я знаю, врываются сюда, как будто они здесь хозяева.

Это точно не Трипп: его нет уже больше часа – не то, чтобы он долго держался в стороне. Чувак любит бесплатную еду.

Я встаю, оборачиваю банное полотенце вокруг талии, извиняюсь и иду посмотреть, кто стоит у входной двери.

Сказать, что я потрясён, увидев стоящего там Томаса Уэстбрука, значит сильно преуменьшить. Седые волосы, отутюженные брюки, выглаженная рубашка и галстук «Чикаго Стим» – этот напыщенный сукин сын, должно быть, только что пришёл прямо со стадиона. Большинство людей умеют отделять работу от личной жизни, но он, похоже, не из их числа.

Я стою в дверном проёме, прислонившись к косяку.

– Вы опоздали на несколько часов – она была в полицейском участке несколько часов назад, отвечая на вопросы. Кстати, с ней всё в порядке. Никаких травм, просто немного потрясена.

Мне плевать, что он мой босс; я ему не принадлежу, у меня контракт. Насколько знаю, в нём не было пункта о том, чтобы пускать его в мой дом.

Уэстбрук поджимает губы.

– Она здесь?

Я ухмыляюсь.

– Конечно, здесь. Я о ней забочусь.

Он опускает взгляд на полотенце, обёрнутое вокруг моей талии, и его ноздри раздуваются от моего намёка.

– Можно войти?

– Я не знаю. Позволь мне поговорить с боссом, одну секунду. – Я закрываю дверь, так что она остаётся приоткрытой, и возвращаюсь на кухню. Холлис запихивает курицу в свой желудок. – Детка, твой отец здесь.

– Мой отец? – Холлис откладывает вилку и вытирает рот салфеткой, лежащей у неё на коленях. – Почему?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Хочешь, чтобы я впустил его или вышвырнул вон? – Сегодня я проламываю черепа. Не останавливайте меня.

Холлис, как всегда, закатывает глаза.

– Это мой отец. Конечно, ты должен его впустить.

Я ворчу.

– Хорошо, но я буду за ним присматривать. – Я делаю движение двумя пальцами между своими и её глазами, прежде чем направиться к двери. – Она сказала впустить тебя.

Томас Уэстбрук выглядит невозмутимым. Надменным, элитарным и равнодушным, когда проходит мимо меня и входит в дом.

– Так вот где ты живёшь, – говорит он, окидывая взглядом мою прихожую.

– Ага.

– Хм... – Он замечает стопку книг в мягких обложках на боковой тумбе, а сверху – винтажное пресс-папье. – Не то, что я ожидал.

Ни хрена себе.

– А где, по-твоему, я живу? В многоэтажном секс-убежище плейбоя в центре города?

По тому, как он приподнимает брови, я понимаю, что он именно так и думал.

– Не мой стиль, Уэстбрук. Я предпочитаю не заражаться венерическими заболеваниями и не быть отцом незаконнорожденных детей, но спасибо за вотум доверия.

Он идёт за мной на кухню, куда вернулась его милая дочь, быстро сбегавшая переодеться. На ней чёрные леггинсы с серой футболкой «Стим», и она выглядит чертовски привлекательно.

Даже её пальчики на ногах восхитительны.

– Папа, что ты здесь делаешь?

Томас переминается с ноги на ногу и искоса смотрит на меня.

– Мы можем где-нибудь поговорить?

Холлис, благослови её милое сердце, качает головой.

– Всё, что ты хочешь мне сказать, можешь говорить при Трейсе.

ГЛАВА 23

Холлис

Мой отец недоволен.

Я знаю этот взгляд, видела его сотни раз. Сжатые губы, раздутые ноздри, вздёрнутый подбородок. Папа избалован; выросший в богатой семье и получивший всё, что у него есть, он ожидает, что окружающие будут выполнять его приказы.

Так бывает, когда тебя воспитывают в окружении слуг и лакеев – это укореняется в тебе.

Это одна из причин, почему Томас Уэстбрук склонен относиться ко всем как к дерьму.

Он сноб.

Вот только... Базз не собирается мириться с таким поведением; я слышала, как он стоял на своём в холле. Слышала, как тот сказал моему отцу, что должен посоветоваться со мной, прежде чем впускать его.

Этот человек продолжает меня удивлять.

Трейс ведёт нас с папой в гостиную и занимает место в бордово-красном кожаном кресле, скрестив ноги. Да, в махровом полотенце. Мне хочется хлопнуть себя по лбу и/или сказать ему, что я почти вижу его яйца, но это только раззадорит его.

Папа смотрит на него несколько долгих секунд. Прочищает горло и поворачивается ко мне.

– Я не знал, где тебя искать. Когда тебя не оказалось дома, мне пришлось звонить... – Он с трудом заставляет себя произнести имя Мэдисон, что толкает меня задуматься о том, какое безумное дерьмо она говорит ему, когда меня нет рядом, просто ради шока. – Мэдисон сказала, где я могу тебя найти.

– Ты нашёл меня. – Широко раскидываю руки в знак того, что я здесь, и сажусь на диван, зная, как неловко будет чувствовать себя мой отец, стоя там и пытаясь произнести речь, ради которой он сюда пришёл.

Может быть, очередная лекция? Рассуждения о трудовой этике?

Я жду.

– Я поговорил с твоими братом и сестрой, спросил, получал ли кто-нибудь из них сообщение о твоём инциденте, и они получили.

К чему он клонит?

– И они оба согласились, что пошли бы в полицейский участок. – Отец снова смотрит на Базза, и мне приходит в голову, что он, возможно, стесняется обсуждать семейные дела в его присутствии.

– Хорошо... – Я медленно произношу это слово, всё ещё сбитая с толку. – Но они этого не сделали.

Отец кивает.

– Точно. Я спросил об этом, и они оба сказали одно и то же: они не пошли к тебе, потому что боялись последствий.

А, теперь понятно. Фиона и Люциан боятся нашего отца и испугались, что он как-то накажет их за то, что они ушли со стадиона во время игры, ведь именно там те работают. Они боялись приехать к младшей сестре, опасаясь последствий.

Я поднимаю подбородок.

– Работа превыше семьи – как печально.

Я никогда не буду так воспитывать своих детей.

Никогда.

– Мне очень жаль. – Его слова тихие и едва слышны.

– Прости, что это было, Уэстбрук? Я не расслышал тебя отсюда, – ворчит Базз, хозяин усадьбы и повелитель своего замка, наслаждаясь очевидным дискомфортом моего отца. – Говори громче, парень.

Едва сдерживаю смех, глядя на выражение лица отца; не могу сказать, что когда-либо видела его таким раздражённым, его челюсть заметно сжата.

– Я сказал, что мне жаль, что нас не было рядом, когда мы были тебе нужны.

Слова, которые я могу произнести, но которые совершенно не помогут в данной ситуации:

Я и не ожидала, что ты придёшь.

Всё когда-нибудь случается в первый раз.

Обо мне позаботился кто-то другой, если ты понимаешь, о чём я.

В этот момент Базз поднимается со своего места в углу, разглаживает махровое полотенце и затягивает узел на талии.

– Я оставлю вас вдвоём.

Он проходит пару метров до того места, где сижу я, и целует меня в макушку.

Мы смотрим, как он уходит.

– Я думал, он никогда не уйдёт. – Папа выдыхает с облегчением. – Боже правый, он всегда такой?

Я смеюсь.

– Только когда не спит.

Томас Уэстбрук с недоумением смотрит на дверь, через которую ушёл Базз.

– Не ожидал от него такого.

Нет, не ожидал. Как и никто другой, если бы я могла предположить. Люди всю жизнь строили стереотипы о нём, так же как и обо мне, и я рада, что, наконец, дала ему шанс.

И теперь мой отец тоже видит его истинное лицо. Трейс Уоллес – честный человек, а не просто красивое лицо. Не просто невероятный спортсмен. Не только проницательный бизнесмен.

Он всё вместе и будет чертовски хорошим бойфрендом.

Для меня.

– Значит, тебе действительно нравится этот парень.

– Мы знакомы недолго, но да, он мне очень нравится. Базз хорошо ко мне относится, и семья у него замечательная.

Папа кивает.

– Его брат Трипп Уоллес играет за «Спаркс». А его сестра – агент.

– Правда? – Я этого не знала.

– Тру Уоллес – спортивный агент в MСA.

Я хмурю брови.

– Ты что, наводил справки о них?

– Конечно.

– Почему?

– Я хочу знать человека, который встречается с моей дочерью.

– Но... разве ты не знал всего этого раньше, когда вы вербовали его?

– Это другое. Это личное.

Так, так, так. Я откидываюсь в кресле и заново изучаю отца. Он что, начинает всё с чистого листа? Превращается в настоящего живого, дышащего отца?

В такого, который не спит ночами, ожидая возвращения дочери домой, чтобы убедиться, что она в безопасности? Тот, кому она звонит, когда возвращается домой после долгого свидания?

Не торопись, Холлис. Всё, что он сделал – это проверил всю семью Базза, ничего особенного.

Но это очень важно, потому что он никогда не делал такого раньше. И отец явился в дом Базза, а не позвонил – ещё один шаг в правильном направлении. К тому же он извинился.

Извинился!

Я никогда в жизни не слышала, чтобы мой отец извинялся перед кем-то, тем более перед своими детьми. Томас Уэстбрук не может сделать ничего плохого, поэтому ему не за что извиняться.

– Я ценю, что ты пришёл. – Не знаю, что ещё сказать; проявление эмоций при родителях кажется мне странным. С другими я обнимаюсь и проявляю эмоции. А с матерью и отцом? Не очень.

– Звучит так, будто ты здесь живёшь.

– Ха-ха, нет. Как я уже сказала, мы знакомы не так давно, но быть здесь очень приятно. – Как дома, на самом деле, но, возможно, это зависит от компании.

Я чувствую себя цельной.

Поскольку мой отец уже стоит, он неловко переминается с ноги на ногу, поглядывая в сторону выхода; я встаю и обнимаю его.

Мы как два незнакомца, вынужденные соприкасаться. Очень неловко.

К счастью, всё заканчивается в мгновение ока.

– Передай Фи и Люку привет и скажи, что я их люблю.

Я очень люблю своих брата и сестру, какими бы заблудшими они ни были, управляемыми всемогущим долларом и нашим отцом. Корпоративной жадностью. Страхом.

Сказать, что я люблю их, проще, чем сказать это отцу в этот момент, и знаю, что ему тоже трудно это сказать. Это просто неестественно.

– Ну, дай мне знать, если тебе ещё что-нибудь понадобится. Я буду... – Он сглатывает, подыскивая следующее слово. – Стараться.

Это начало. Огромное.

– Я знаю.

Когда Базз встречает нас в фойе, на нём фланелевые пижамные штаны и майка с обрезанными рукавами, его мускулистые руки выставлены напоказ. Весь этот наряд – намеренное издевательство над моим отцом, и я не злюсь из-за этого.

Он защищает меня, а такого со мной ещё не было.

Боже, как это сексуально.

Это чертовски возбуждает.

Мы провожаем отца до двери.

– Может, в следующий раз позвонишь, Уэстбрук. Я бы не хотел быть пойманным со спущенными штанами.

Зачем Базз говорит такие вещи? Я бью его в живот.

Но.

Мой отец кивает в знак согласия.

– Обязательно.

– С нетерпением жду встречи с тобой в офисе. – Базз усмехается, довольный собой.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться; он может быть таким выпендрёжником, когда захочет.

– Я попрошу своих людей поговорить с тобой о повышении зарплаты, – кричит Базз, когда отец выходит на тротуар и направляется к своему роскошному седану. Он смотрит на меня сверху вниз. – У меня есть люди, ты же знаешь.

– Нет, никакой прибавки, – бросает папа через плечо, и в ночи раздаётся звуковой сигнал открывающейся машины.

– Мы должны пообедать с тобой, – кричит Базз.

– Я в этот день буду занят, – кричит в ответ папа, явно наслаждаясь перепалкой.

– На прошлой неделе мы выбирали имена для рождественского обмена подарками, и я выбрал тебя. Пришли мне свой список, – шутит Базз.

– Ни за что, – последнее, что говорит отец, прежде чем сесть в машину и захлопнуть дверцу, заводя дорогой двигатель.

Я смеюсь рядом с Баззом на крыльце, машу рукой уезжающему родителю.

– Он улыбался? Мне кажется, да.

– О, он определённо улыбался. Это было нечто среднее между страданием от запора и зубоскальством.

– Он определённо немного заржавел в том, что касается удовольствия.

– Кстати, об удовольствии... – Он смотрит на меня сверху вниз, шевеля бровями, и я вспоминаю, что он не кончил, когда мы занимались сексом в ванне.

– Это не то удовольствие, которое я имела в виду.

Но уже слишком поздно – парень подхватывает меня на руки и несёт в дом, пинком закрывая за собой дверь. Базз несёт меня так, будто я почти ничего не вешу, а мы оба знаем, что это не так.

Трейс не опускает меня на пол и не останавливается, пока мы не оказываемся в его спальне. Он усаживает меня на край кровати, обхватывает руками моё лицо, целует в губы.

– М-м-м... – Прошло всего два часа, но я уже соскучилась по этому. По его телу, прижатому к моему, по интенсивному теплу, которым он меня наполняет.

Я поднимаю руки, чтобы он мог стянуть с меня футболку через голову. Далее следуют леггинсы; потом откидываюсь на матрас, чтобы он мог снять их с меня, по одной ноге за раз, его руки медленно скользят по моим гладким ногам.

На мне только стринги, лифчик я забыла, когда в спешке надевала одежду, чтобы поприветствовать отца.

Базз проводит руками по моей обнажённой коже, растирает плечи и шею, нежно вдавливая большие пальцы в завязавшиеся там узелки.

Я стону. Глаза закрываются.

Парень балует меня всей этой лаской и вниманием, и я могу привыкнуть к этому.

А почему бы и нет, после того, через какой ад я прошла с некоторыми из тех придурков, с которыми встречалась? Не говоря уже о том, что я чувствовала себя покинутой своей семьей.

Я действительно заслуживаю этого...

Моя задница оказывается придвинутой к краю кровати, ноги раздвинуты парой больших, мускулистых плеч. Базз, опустившись на колени, зарывается лицом между моими бёдрами, его язык творит волшебство с моим влагалищем.

Мои колени дрожат, и без его поддержки я бы не смогла удержать их открытыми. Не самая неприятная проблема.

– Тебе нравится? – бормочет он, и мне хочется толкнуть его голову обратно вниз, потому что во время орального секса нельзя болтать. Это ключевое правило!

Теперь я превратилась в жадину, отчаянно жаждущую его прикосновений. Его языка. Рук, пальцев и члена.

– Трахни меня. – Он мне нужен внутри. Подталкиваю его плечи, ёрзаю задницей по матрасу, надеясь, что тот поймёт намек. В смысле, какой ещё может быть намёк, кроме как «Трахни меня»? Но всё же – некоторые парни обожают оральный секс и не хотят уходить, не закончив работу.

Базз не из таких.

Он срывает с себя одежду в рекордные сроки, стягивает пижамные штаны и майку, забирается сверху, поднимается по моему телу, покрывая поцелуями мою кожу.

– Как атлас, – говорит он мне. – Так чертовски красиво.

Кончик его члена касается моего входа. Я раздвигаю ноги шире.

И мы оба стонем, когда он полностью погружается в меня.

Блядь, это фантастика, блядь, так хорошо. Трахни, трахни, трахни меня.

И он трахает.

То нежно, то жёстко, то быстро, то медленно.

Переворачивает меня так, что я оказываюсь сверху, позволяя мне использовать его тело так, как захочу.

Перекатывает меня на спину, чтобы я оказалась под ним, а сам хватается руками за изголовье кровати. Смотреть, как напрягаются его бицепсы, – всё равно, что смотреть порно. От этого я становлюсь ещё более возбуждённой, чем уже есть, и чувствую, как сжимается моя киска.

– Боже, Холлис, – выдыхает он. – Я люблю тебя.

Что он только что сказал?

– Я люблю тебя. – Толчок. – Прости, но это правда. – Толчок.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, всё ещё держа одну руку на изголовье, тянет за неё, чтобы протолкнуться глубже.

– Боже, как в тебе хорошо. Боже, ты прекрасна.

Опьяняющие слова.

Их невозможно игнорировать.

Мои губы расходятся.

– Я...

Парень смотрит на меня сверкающими, голубыми глазами сверху вниз.

– Я тоже тебя люблю.