Текст книги "Причём здесь любовь (СИ)"

Автор книги: Сара Лис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

### Глава 50. Калининград. Ч. 2. Шляпа.

Я зашла за сарай и нашла наше секретное место.

В детстве Ксюша, Виталик и я делали секретики: вырывали в земле ямку и складывали в неё маленькие сокровища – красивые камешки, цветы, ракушки, блестяшки. Получались очаровательные композиции. Мы накрывали их стеклом и закапывали.

Несколько лет назад я откопала одну чудом сохранившуюся. Под бутылочно‑голубым стеклом – блестящий фантик, какие‑то бусинки и ржавое нечто. Я расчистила «окошко» и снова разглядывала богатства под стеклом. Маленькая стрела – прямиком в душу. Я видела себя – счастливую, непоседливую девочку за этим стеклом. И не могла не вспомнить своё нынешнее «за стеклом».

Рядом появились две ноги – братец.

– Ностальгируешь, Шляпка? – Да. Чьё это? Моё или твоё? – Наше. Не важно, чьё. Моё и твоё, а может, Ксюшино. Одно на троих. Идём, ещё что‑то покажу.

Я провела пальцем по стеклу, потом обернулась:

– Ты хоть помнишь, откуда это «Шляпа» вообще взялось? – Ещё бы, – ухмыльнулся Виталик. – Твой незабываемый ор посреди Долины Роны. – Неправда, я благородно смеялась, – возразила я.

История произошла в одном живописном уголке Франции – среди зелёных холмов и бескрайних виноградников. Тогда мы были в том возрасте, когда ещё можно спать валетом на бабушкином диване, но уже стесняться ходить в трусах при брате. Дети, уверенные, что давно выросли.

Мы путешествовали по Европе на автомобилях: я, мамин брат – отец Виталика – сам Виталик, а также бабушка. На юге Франции у нас был небольшой пансион среди виноградников. Картина как с открытки: зелёные холмы, ровные ряды лоз, запах нагретой земли.

В первый день пребывания мы отправились на прогулку по окрестностям и посетили виноградники. Папа с дядей восхищались урожаем и природой. Бабушка с мамой вели неспешную беседу, прогуливаясь в тени вдоль густо растущей лозы. Дело близилось к полудню, и на меня надели странную, изрядно потрёпанную соломенную шляпу – «чтоб не спеклась». Я ворчала, но смирилась.

Мы с кузеном, тайком от родителей, угощались крупными, сочными, невероятно вкусными виноградинами. Грязные руки и отсутствие возможности помыть ягоды нас ничуть не смущали. В азарте мы незаметно отстали от семьи и затерялись среди ровных рядов.

Вдруг наш взгляд привлёк очаровательный маленький ослик, стоявший в тени на тропинке между рядами лоз. Позже мы узнали, что его зовут Бенджамин и что он знаменит своенравием, но тогда я видела просто милое животное.

– Смотри, какой хорошенький, – сказала я и пошла к нему.

У меня не было опыта общения с осликами, и я не представляла, на что они способны. Движимая любопытством, я подошла к животному и протянула руку. Бенджамин потряс головой, настороженно попятился и отодвинулся. Я не сдалась, вновь протянула липкую от виноградного сока ладонь. Бенджамин обнюхал мою руку, подошёл ближе и начал тыкаться мордой в поисках лакомств. В итоге он позволил гладить свой лоб и ушки. Мы кормили ослика виноградом и чесали бока, а Бенджамин млел и стоял совершенно неподвижно.

Решив, что животное уже достаточно привыкло к нам, мы с Виталькой задумали освоить азы верховой езды. – Давай, залезай, – с энтузиазмом сказал Виталик.

Не раздумывая, я полезла на спину животному.

Бенджамин недовольно дёрнул головой, переменился с ноги на ногу – но я, конечно, не обратила внимания на предупреждение. Виталик подсадил меня, для верности шлёпнул осла по заду, и тот резко рванул с места. Мне пришлось крепко ухватиться за гриву, чтобы не упасть.

Мой импровизированный «Буцефал» нёсся по виноградникам, лавируя меж рядов лоз и распугивая птиц. А я, растопырив ноги, вцепившись в гриву и сотрясаясь, летела, сшибая листья, смеясь и визжа от восторга и страха.

Виталик отстал и потерял нас из виду. Он подпрыгивал над рядами, пытаясь разглядеть меня по мелькающей над зелёной стеной шляпе. На шум сбежались наши и несколько работников.

– Вот она, вот она! – орал Виталик. – Вон её шляпа! Шляпа!

Родные бегали за нами и кричали «Шляпа!», указывая на мой несчастный головной убор. Французские фермеры, не понимая, что это значит, тоже стали бегать и орать «ШляпА!» на свой манер, придавая сцене ещё больше комичности.

В какой‑то момент Бенджамин решил, что с него хватит, или просто заметил особенно аппетитную кисть. Не сбавляя скорости, он рванул прямо к ней. Я не успела ни за что ухватиться, а осёл с размаху врезался в пыльный куст. Ягоды разлетелись. Я завалилась под куст – в траву, прямо на кисть винограда, – и тут же перемазалась липким соком.

Оказавшись в кустах, животное мгновенно потеряло ко мне интерес и с аппетитом принялось поедать виноград.

Я, хохоча, с трудом выбралась из изрядно повреждённой лозы, кряхтя и потирая ушибленный бок. Сняв шляпу, я вытерла лицо от сока, пыли и мусора.

Подоспевшие родители навтыкали нам с Виталькой. Фермеры, смеясь над моим потрёпанным видом и ситуацией, увели Бенджамина.

Весь оставшийся день Виталик не упускал возможности подшутить надо мной, живо описывая, как забавно я выглядела, трясясь на сорвавшемся в галоп осле и голося на всю округу. Он также сокрушался о «психологической травме» бедного животного и шутил насчёт того, как «страшно трещал виноградник» под моей тушкой.

На следующий день, когда мы собирались уезжать и загружались в машины, мимо нас проехал один из местных жителей – молодой и весьма симпатичный парень, с которым накануне мы играли в «гляделки». Он поприветствовал меня и игриво подмигнул.

«О, мадемуазель ШляпА!» – воскликнул он, решив, что это моё имя.

Я была в шоке. Виталик взвыл, как тот осёл. Родственники, включая бабушку, тоже не смогли сдержать смеха.

Я злилась и возмущалась, но чем сильнее я протестовала, тем больше это забавляло Виталика. Он не унимался и продолжал называть меня «Шляпа», гундося на французский манер. Родители тщетно пытались его урезонить.

Мы ссорились, даже подрались, но всё было бесполезно. Взрослые утешали меня, уверяя, что если я перестану реагировать на шутки брата, он вскоре забудет о них.

### Глава 51. Новый год. Внезапный гость.

Новый год встретили втроём: бабушка, Виталик и я. Гусь – четвёртым «гостем». Снег падал и тут же таял. Мы нарядили ёлку старыми игрушками. Разбирали и снова рассматривали стеклянных зайцев и снегурочку на прищепках, витые сосульки и блестящие шишки. Эти игрушки – свидетели эпохи, их вешали ещё наши родители.

Я испекла сладкий пирог, а Виталик сварил пунш. Было очень уютно: под звон курантов мы созвонились с родителями и с Ксюшей с Павликом – устроили видеоконференцию. Ещё один Новый год без родителей. Мама скучала и ждала меня домой. Я тоже скучала, но возвращаться было рано.

Потом бабушка взяла сумочку, накрасила губы и с таинственным видом ушла в гости. Мы с Виталиком подумали и поехали к его друзьям. Я дышала и наслаждалась миром без стекла всё дольше и чаще. Стало проще различать запахи, вкусы и свои желания.

Февраль в Калининграде – это влажные клочья тумана на воротнике и редкое, сверкающее солнце. Я ходила к воде почти каждый день. У моря всё просто: оно большое и живёт своей жизнью.

Виталик рвался между больницей и домом, готовился к сессии; вечерами мы сидели на кухне, и он контролировал, чтобы я сделала запись в блокнот.

Я уже привыкла к ритму дома, когда позвонили в дверь. Бабушка подняла бровь: – Кого нам принесло? – и пошла открывать.

На пороге стоял Витя. Я замерла в проходе, сердце ускорилось.

– Привет, – сказал он. – Можно?

Я смотрела на него во все глаза и не могла поверить. Витя тут. Он приехал ко мне.

Бабушка, не спеша, оглядела его сверху донизу: – Можно. Но сначала – представьтесь. – Я Виктор Куликов – друг Лены. Я не хотел тревожить Лену, – Витя замялся. – Просто хотел увидеться. Ксения дала адрес, – он виновато на меня посмотрел. – Я попросил её. Извини.

В телефоне висело непрочитанное сообщение от сестры: – Не ругайся. Он хороший. Я дала адрес, потому что знаю, что тебе станет легче. Позвони мне потом.

Бабушка кивнула: – В следующий раз предупреждайте о визите, молодой человек. Но раз уж пришли – заходите.

Мы прошли на кухню. Я встретила его взгляд, протянула руку и переплела мизинец – наш узел. А он выдохнул, словно тяжкий груз скинул.

– Ну, Виктор, идите мыть руки. А ты, Лена, накрой на стол. Суп ещё горячий. Виктор, вы где остановились? – спросила бабушка деловито. – Я номер в гостинице неподалёку сниму. – Ещё чего. Место есть. На диване у Виталика в комнате ляжете. – Поместимся, – отозвался из комнаты Виталик. – Я в больнице до позднего, не помешаю. И да, я – Виталик, брат Лены, – он показался в дверях и протянул руку. – Рад знакомству.

Витя выглядел уставшим. Он сидел за круглым столом и неторопливо ел горячий суп.

Я смотрела на Куликова и видела нового Витю. Он разговаривал с бабушкой, отвечал на вопросы о себе и бросал на меня частые взгляды. Я молчала, почти не слушала, рассматривая его словно впервые: отросшую стрижку, тонкие волоски сзади на шее; родинку за ухом – которую раньше не замечала; рельефные предплечья и крепкие руки. Он такой незнакомый и такой родной.

Во мне проснулось новое и неизвестное мне ощущение, с которым ещё предстояло разобраться. Пока я просто фиксировала реальность: Куликов Витя у бабушки в гостиной – и ест суп.

На одной из сессий с Германом я наконец вслух произнесла то, что давно вертелось на языке: – Мы с Витей как будто играем в «почти». Мы вроде друзья, но… – я поискала слова. – То флиртуем, то целуемся, и оба делаем вид, что это несерьёзно или этого не было. – И как вам такой формат? – спросил Герман. Я задумалась: – Раньше было легче притворяться, что мне всё равно. Теперь – нет. Я не хочу новых отношений как таблетки от одиночества. Хочу… по‑настоящему. И боюсь.

Тот ноябрьский поцелуй – назло Мартыновой – отозвался во мне сильнее, чем я ожидала, и я испугалась. Ведь у меня был Женя. Потом клуб и его Барби – я сдулась, на её фоне чувствовала себя неуверенно и решила, что всё испортила. Но когда я рассказала про ДПДР, он не отдалился – согрел и поддержал. Я тянусь к нему и не хочу притворяться, что мне всё равно.

Я застилала Вите диван, а он вставлял одеяло в пододеяльник. Вдруг он накинул на нас полотно и притянул к себе.

– Булка, я чуть с ума не сошёл, – прошептал он в темноте. – К родителям твоим ездил. Почему ты не написала, не предупредила? – Вить, я не думала ни о чём. Я просто проснулась утром и поняла, что вокруг туман и я оглохла. Прости. – Не извиняйся, – он качнул головой. – Просто… предупреждай, пожалуйста. Я обещал, что поеду за тобой. Я тут.

Он укрыл нас одеялом, как коконом. В темноте я нашла его руку, переплела пальцы. – Подожди, – сказала я. – Я хочу…

Поднялась на носки и поцеловала его первая. Витя ответил, мягко прикасаясь губами, бережно и невесомо лаская мои. Это было волшебно, но пока рано. Я отстранилась, коснулась его лица.

– Не хочу торопиться. Пока без решений. – Хорошо, – тихо сказал он. – Как ты решишь.

И обнял меня. Мы стояли посреди комнаты и впитывали нашу тишину. А я вдыхала его и грелась.

Потом снова взялся за пододеяльник. Мы смеялись негромко, как дети, и поглядывали друг на друга украдкой. Витя смотрел уже иначе, без настороженности, спокойно.

Мой принц.

### Глава 52. Тишина вдвоём.

Ночь после его приезда я почти не спала.

Дом бабушки слегка потрескивал – дышал, батареи старого образца шумели, Виталька тихо сопел на диване рядом. Вроде всё как всегда. Только внутри – нет.

Под тонким, потресканным стеклом, в моём привычном тумане, шевелилось что‑то тёплое. Как будто там, где давно была серая муть, кто‑то осторожно зажёг маленькую лампу. Это «кто‑то» находился этажом ниже, и я знала, что, если спущусь, он будет там, вполне реальный, с его надёжными руками и родным голосом.

Утром он вошёл ко мне в комнату уже одетый, с шапкой в руке и с видом человека, который всё решил.

– Собирайся, Малибу, – сказал он, опираясь плечом о косяк. Щёки красные от холода. – Я тебя ворую. – Куда? – голос прозвучал глухо со сна. – На море, – ответил он, как что‑то само собой разумеющееся. – На сутки. Только ты, я и море. Как мы мечтали. Помнишь? Чтобы тишина и никто не трогал. Ну вот. Только я буду трогать. Иногда.

Я помнила тот давнишний разговор. Когда‑то, в другой жизни, мы мечтали вместе махнуть на море.

Спуская ноги с кровати и поправляя сбившуюся футболку, я спросила:

– Ты у моей бабушки спросил? – Спросил, – усмехнулся он. – Не волнуйся, я уже почти сдал экзамен «зять года».

Снизу донёсся бабушкин голос:

– Лена, у тебя отпуск по состоянию здоровья – отдыхай. День побудешь у моря – хуже не станет.

Бабушка, как всегда, всё сделала заранее: на столе уже стояли контейнеры с едой, в прихожей – мои тёплые вещи, аккуратно сложенные.

– Виктор, смотри мне, – сказала она, поправляя мне воротник, когда мы выходили. – Чтоб живую и здоровую вернул. И веди себя как джентльмен…

Он только кивнул, беря меня за ладонь.

Мы ехали по навигатору вдоль зимнего побережья на Виталиковой машине. Слева – полоска серого моря, справа – сосны и дома под их сенью. Машина урчала ровно, как кот. Витя держал руль одной рукой, другой барабанил пальцами по коробке передач в каком‑то своём ритме.

Я смотрела в окно. Снежная крупа летела почти горизонтально, ветер гнул к песку сухие травы, море было свинцовым, тяжёлым.

– Всё ещё туман? – негромко спросил он, не отрываясь от дороги. – Угу, – кивнула. – Но… как будто с просветами. Вчера их не было. – Ну, – сказал он, – будем расширять.

Он не расспрашивал, не лез с вопросами вроде: «Опиши шкалу по десятибалльной». Просто поставил тихо какую‑то старую музыку, почти на уровне фонового шума, чтобы не резала мой бунтующий мозг.

Шале стояло почти у самой кромки пляжа. Деревянный куб с огромными окнами во всю стену, камин, плюшевый диван. Хозяева, привыкшие летом к шумным компаниям, наверное, удивились нам двоим, но ничего не сказали. Зимой тут было пусто.

– Как в кино, – пробормотала я, когда он распахнул дверь в гостиную и в панорамном окне проявилось серое, бесконечное море. – Правда. Фото на сайте не соврали, – тихо ответил он.

Я подошла к стеклу. Прижала ладони. Холод от окна обжёг кожу. Там, в глубине, была ещё ватная прослойка, через которую мир не доходил до меня полностью.

– Оно… далеко, – сказала я. – Как будто нарисованное. – Ничего, – ответил он. – Дойдём до него.

Он возился с камином, будто делал это всю жизнь. Сидел на корточках, ловко раскладывая дрова. Пламя сначала неуверенно лизнуло щепки, потом разрослось, засветило комнату мягким, живым светом.

Я смотрела, как огонь отражается у него в глазах. Удивительно: весь мир у меня приглушён на четверть яркости, а его глаза пробивались сквозь это. Отблески плясали на его скулах, подчёркивая резкие черты лица.

– Чай будешь? – спросил он, резко обернувшись и поймав меня за разглядыванием. – Угу, – я прикусила губу, пряча улыбку.

Витя улыбнулся уголками губ, подмигнул мне и поднялся.

Он принёс две огромные кружки – одна в мои ладони почти не влезла. Я обхватила её, как грелку, и села на пол ближе к камину. Он – рядом, но на расстоянии, чтобы не нависать. Наши плечи не касались, но тепло от него чувствовалось, как от ещё одного источника.

Мы почти всё время молчали. Из колонок лилась тихая музыка. Потрескивали поленья, за стеклом взволнованно шептало море. Иногда он спрашивал что‑то совсем простое:

– Не холодно? – Нормально. – Не темно? – Хорошо.

И снова – тишина. Но не глухая и давящая, а та, в которой уютно, как в одеяле, закутался.

В какой‑то момент я заметила, что перестала проверять: «настоящий ли это звук» и «сейчас я сплю или нет». Просто сидела и смотрела на огонь, на его руки, на чёрный браслет на запястье, который он иногда перебирал.

– Ты… не боишься? – сорвалось вдруг. – Быть со мной вот так. В тумане.

Он чуть повернул голову.

– Чего именно бояться? – спокойно уточнил он. – Не знаю. Что я… не вернусь. Что окончательно сломаюсь. Что ты и я – это плохая идея.

Он посмотрел прямо, без пафоса.

– Лена, – сказал он. – Ты уже там. В тумане. Сломалась ты или нет – это не ко мне. Я просто… рядом. Хочу быть рядом. Если ты потом решишь, что я мешаю, – скажешь. Я не боюсь того, что уже есть…

Витя замолк на секунду и тихо выдохнул:

– Я боюсь, что ты попросишь уйти.

Комок в горле был очень реальный, без всякого ДПДР.

– Не попрошу, – прошептала я.

Он кивнул, будто мы заключили какой‑то новый, очень важный договор.

Спать он упрямо отказался в одной комнате.

– Ты наверх, я внизу, – сказал он. – Иначе твоя бабушка меня потом застрелит.

Смех у меня вышел хоть и хриплый, но настоящий.

Мансардная спальня была на втором этаже, под самой крышей, с низким потолком и тем же панорамным окном. Я стояла босиком на холодном полу и смотрела, как море растворяется в темноте. Легла, не включая свет, и ещё долго слушала, как где‑то внизу он ходит, переодевается, возится с бельём, потом – как диван мягко скрипит под его весом.

Меня по‑прежнему качало между «есть я» и «нет меня». В один момент я была почти уверена, что сейчас провалюсь – и больше не вынырну. В другой – что, пока там внизу есть он, у меня есть за что зацепиться.

### Глава 53. Возвращение.

К марту туман стал ещё реже – в городе и в голове. Я прислушалась к Герману и училась управлять своим «стеклом». Я делала небольшие успехи, Герман меня хвалил. А я наконец-то увидела свет в конце туннеля.

Бабушка расставляла лотки под рассаду, я насыпала в них почву, стараясь не просыпать мимо. – Алёнушка, тебе пора собираться домой. Морем напиталась. Теперь пора на сушу. Я молча кивнула, соглашаясь. Зачерпнула ещё горсть земли и аккуратно заполнила следующий лоток, слегка постучав по краю, чтобы осела.

Витя приехал сам, как обещал. Пара дней на прощание с морем: прогулки по пляжу, неспешные разговоры… И мы сели в поезд – возвращаться лучше не торопясь. Бабушка сунула нам в сумку свёрток:

– Тут еда вам и к чаю. И передай матери: «Я сказала, что всё будет хорошо». Если начнёт ругать,то передай мои слова: «Девочке нужен покой».

Перед отъездом я позвонила маме:

– Мам, я выезжаю. Со мной всё в порядке.

– Мы ждём, дочечка, – сказала мама. – Бабушке передай спасибо.

Папа добавил короче:

– Приезжай скорее. Соберёмся семьёй, шашлык сделаем.

Уже в купе, пока Витя дремал под мерный стук колёс, я написала план на обороте «договора с симптомом»:

Деканат: явка, заявление на индивидуальный график, узнать про сроки комиссии.

Биоэтика: принести распечатанные исходники; письмо Синицына – в папку.

Вагон покачивался, мягко постукивали колёса. Тусклый свет светильника над головой делал купе уютным, за стеклом мелькали перелески, полосы снега чередовались с серыми пятнами талой земли. Мы сидели напротив, между нами – бабушкин пирог и два стакана в подстаканниках. Соседи по купе вышли на станции и мы остались вдвоём с Витей. Может, никто не подсядет?

Я достала из рюкзака свою коробку, положила на столик и подтянула ближе к себе.

– Это моя коробка сокровищ. Я хочу тебе её показать.

Крышка поддалась не сразу. На ладонь выкатились два стеклянных шарика. Я доставала по очереди свои детские игрушки: бегемотиков, ракушку с тонкими бороздками, фантик с золотой полосой, бусину в форме капли. Витя рассматривал каждый и улыбался.

Со дна коробки достала кольцо. Чёрный оникс гладким боком скользнул в мою ладонь. Я протянула его Вите – молча. Он перевёл взгляд на меня, аккуратно, кончиками пальцев взял украшение.

– Это что? – Витя не сразу понял, что это для него.

– Это тебе. Он будто из комплекта, – я глазами кивнула на браслет у него на запястье.

– Булочка… это так круто! – он восхищённо рассматривал гладкий диск. – Спасибо, Лен.

Попробовал надеть кольцо на средний, потом на указательный палец: оказалось велико. Я почувствовала, как меня накрывает разочарование. Но Витя не сдался: натянул кольцо на большой палец – и оно село как влитое. Я выдохнула и провела пальцем по чёрному камню. Тут же он перехватил мою руку и поцеловал её.

– Спасибо, Лен, – сказал он тихо.

Я мягко забрала ладонь и достала из коробки конверт, вынула снимок и протянула ему. Витя удивлённо повертел фото и посмотрел на меня.

– Я стащила её у тебя в школе, – сказала я, не отводя взгляда от его лица. – Думала, верну позже. Не вышло.

Витя тихо рассмеялся:

– Это кража со смягчающими обстоятельствами.

Он коснулся уголка фотографии:

– Значит, у тебя всё это время была моя фотография?

– Была, – я кивнула. – Это стало моим якорем.

Помолчала.

– Могу отдать сейчас, если хочешь.

– Оставь, – сказал он. – Ты так бережно её хранила. Пусть остаётся у тебя.

Я спрятала снимок в конверт, а конверт – обратно в коробочку. Закрыла крышку и подвинула её к краю столика.

– Хорошо, – сказал он. – И как будто всё по местам.

Мы сидели молча, слушая, как поезд везёт нас вперёд. Витя накрыл мою ладонь своей. На большом пальце чёрный оникс блестел в свете лампы. Я чувствовала тепло его ладони и знала: прошлое – со мной, а рядом – человек, ведущий меня сквозь туман.

В университет я поехала в первый же день после возвращения в город.

– Малинина Елена? – секретарь подняла глаза. – Ваши материалы по биоэтике получили. По антиплагиату у нас есть отчёт, преподаватель Синицын уже прислал комментарий. Комиссия по весенним вопросам и академической добросовестности будет сформирована позже, вас уведомят по почте. Заявление на индивидуальный график – здесь, заполните.

В папке лежало его письмо:

«По материалам Малининой Е.А. нарушений академической добросовестности не выявлено. Рекомендации касаются корректности формулировок выводов (методический аспект). Считаю возможным зачесть работу после минимальных правок.

И.В. Синицын»

Я ещё раз перечитала строку «нарушений не выявлено». Весеннее письмо куратора, странная проверка с «31%», разговоры и сплетни обо мне, теперь – официальный отчёт. Кто-то явно умело дёргает за ниточки. Я всё равно записала в блокнот: «Попросить у секретаря полный отчёт по совпадениям и источники. Не откладывать».

Я написала Синицыну: «Спасибо за комментарии. Принесу распечатки на кафедру». Ответ пришёл почти сразу:

– Передайте секретарю. Комиссия рассмотрит, когда наступит очередь вашего вопроса.

Вечером мы с Витей разложили на столе презентацию, список литературы, черновики. Я проговорила спорные формулировки вслух, как учил Герман: медленно и без оценки. Витя слушал, задавал по одному вопросу – не больше, чем нужно. Туман не возвращался.

Перед сном я слушала как за окном жутковато завывал мартовский ветер раскачивая деревья. Старые тополя шумели и поскрипывали в темноте. Мне было страшно, но это был знакомый, осмысленный страх. Я уже знала, как с ним справляться, как жить в нём.

Через неделю я вышла к реке. Мартовская вода тёмная и ровная, течение несло серые льдны. В кармане перекатывался стеклянный шарик – крошечный свет, мой якорь. Я вспомнила бабушкины слова про море: оно рядом, даже когда его не видно. Река – тоже: течёт не спеша и знает дорогу.