Текст книги "Причём здесь любовь (СИ)"
Автор книги: Сара Лис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
### Глава 34 Сомнительная динамика
Слово «сессия» я теперь произношу нормально, без трагедии. Просто отмечаю в голове: началось. В комнате жарковато, кружка кофе всегда при мне, на столе – пачка неоновых стикеров. Я раскладываю их по привычке: зелёные – «знаю», жёлтые – «повторить», розовые – «держать в поле зрения». На стене – мои карты: стрелки от натрий‑калиевого насоса к потенциалу действия, от рецепторов – к побочкам. Это мой способ не потеряться.
Я живу по простым правилам, которые вбила мне мама: спать, даже когда тянет посидеть за конспектом «ещё одну страницу»; делить слона по кусочкам; повторять с интервалами; приоритеты – по вероятности и весу, а не по настроению. Чаще получается, но ногда нет. Когда не получается, то варю свежий кофе и начинаю заново.
Витя рассказывал, что ходит по комнате и проговаривает ответы вслух: у него ритм, как на тренировке. Делит процесс на отрезки: двадцать пять минут – учит, пять – передышка. Как метроном на двух ногах. Я попробовала – и заметила, что мне это помогает держать темп. Ладыгина делит билеты на «скорее будет» и «вряд ли» – и всё равно промахивается в обе стороны. И это нормально.
Иногда мне снится, что я сдаю пустой билет. Просыпаюсь рывком, в панике. Утром будильник включает любимую песню, и я её ненавижу двадцать секунд – пока не встану. Внутренний голос шепчет: «Вдруг я не вывезу?» Тогда сажусь и проговариваю цикл Кребса. Обычно после этого дышится лучше.
Второй курс в некотором смысле спокойнее первого: меньше паники, больше понимания, как всё связано. Физиология подпирает фармакологию, биохимия объясняет, почему нельзя путать дозы. От этого чуть страшнее, но приходит и понимание: учу не ради галочки, а чтобы потом не путаться на практике. Так безопаснее для будущей меня.
В день экзамена я закалываю волосы своей детской заколкой – мой маленький талисман. От Иры пришло сообщение: «Я у кафедры. Ты скоро?» В узком коридоре Ирка и Куликов с кофе. Стоят у двери, ждут меня.
– Как ты? – Витя протягивает стакан. – Пациент скорее жив… Переживаю. – Не переживай, Лапыч. Я за тебя попереживаю, – сжимает мою ладонь. Становится чуть спокойнее. – Спасибо, Витя.
Делаю два ровных вдоха. Я не мечтаю об «отлично», буду рада даже «тройбану»: ответить по делу, оставить в голове знания и двигаться дальше. Всё, что я сейчас от себя жду: выдержать этот ритм, не растрачивать силы на лишнее и дать себе право на ошибку.
Женя уехал в академию. У него учебные сборы, у меня сессия – мы будто идём по разным берегам. После того как я слегла, Женя звонил мне несколько раз в день и интересовался самочувствием. Когда острый период прошёл и я стала ходить, он часто отправлял голосовые и «кружочки», говорил что‑то тёплое и ласковое. Я отвечала и рассказывала, как скучаю, делилась мелочами, которые делали нашу связь ближе.
Одна короткая встреча – в автобусе, по дороге на учёбу. Жадные касания, украденные поцелуи. Я жалась к нему, словно птенец, и молила сломаться этот проклятый автобус. Я хотела немного больше времени, а не жалкие тридцать минут рядом с ним. Женя прижимал меня немного крепче обычного, смотрел лукаво и рассказывал о том, как мы проведём время, когда он вырвется. И ушёл.
И ручеёк, связывающий нас, внезапно стал тонким – почти иссяк.
Я невыносимо тосковала по его голосу и нежному «лисичка», ждала, когда закончится вынужденное расставание. Когда мы наконец‑то увидимся…
Мне показалось, что дело было не только в его занятости.
В нашем общении появился холодок. Он проскальзывал еле уловимо. Или я накручивала? Я не понимала, откуда это чувство. Исчезли ласковые словечки: теперь я просто «Лена». Потом не стало голосовых – только сухое: «позже поболтаем», «всё ок», смайлики и палец вверх. Потом ответы – невпопад или через полдня.
Я писала: «Как ты?» – «Нормально. На смене». «Мне тебя не хватает» – ставила точку, не смайлик. Ответ приходил через сутки: «Не грусти». Может быть, это просто усталость? Может – напряжение из‑за режима. Может – всё вместе. Я хотела верить в простые объяснения, потому что других у меня не было.
После праздника в соцсетях на мою страницу подписались Вика и ещё несколько Жениных друзей. У них выложены совместные новогодние фотографии. Женя лайкнул. Он был в сети и игнорировал мои сообщения? В этот момент у меня внутри тоненько «трынькнула» и лопнула струна.
А тем временем моя жизнь бурлила и била ключом. Я дожала сессию. Я это сделала! Пусть не блестяще, но даже те результаты, которые я получила, – огромный труд. Некоторые ребята из моей группы не сдали гистологию, у кого‑то пересдача по анатомии. Были те, кто на полном серьёзе подумывал о том, чтобы забрать документы.
Я вышла счастливая из аудитории, и первое, что сделала, – написала Жене: «Всё сдала! Ура!» На крыльце стояли Витя, Ира и Наиль.
– Как, Малибу? – Трояк!
На радостях я кинулась на них, обняла сразу троих и запрыгала. Ребята – вместе со мной, и мы, как дети, радостно прыгали, обнявшись. Когда мы утихли, выплеснув эмоции и поделившись своими достижениями, ребята предложили пойти в кафе и отметить пироженкой или пиццей наши успехи. К нам присоединилась Эмилия, и мы рванули в центр.
В кафе негромко разговаривали посетители, на улице снова таял снег. Куртки – на спинках стульев, тетради наконец заброшены подальше.
– Давайте закажем две пиццы, – предложила я, закрывая меню. – Я бы съела «кваттро формаджи», и ягодный чай был бы кстати. – Поддерживаю, – Витя потёр ладони, предвкушая праздник живота. – Ещё добавим чего‑нибудь мясного. И я тоже за чай. – Я перед экзаменом вообще есть не могла, – улыбается Ира. – Даже схуднула. Сейчас могу. – А я думаю, чего это нашу королеву амазонок ветром носит? – поддел её Алимов. – Наиль! – Ира стукнула его по плечу кулаком.
– Кстати, королева амазонок использовала на экзамене запрещённый приём, – не удержалась я. – Включила перед ассистентом знойную диву. Парень на секунду забыл, о чём тебя спрашивал. Что тебе, кстати, попалось? – Меня спросили, сколько камер у сердца, – Ира посмотрела на нас довольной кошечкой. Сложила ладошки на груди и кокетливо захлопала глазками. – Я сказала: «Четыре». А потом добавила: «А своё я берегу». Экзаменатор впервые улыбнулся. А то сидел такой серьёзный. – Да ты шалунья, Ирина, – Наиль подмигнул ей, откинулся на стуле. – А у тебя как, Лена? – Нормально, – я вздохнула и на секунду вернулась в экзаменационный мандраж. – На муляже попросили селезёнку показать. Я сначала перепутала и ткнула в желудок, но потом исправилась. Экзаменатор улыбнулся: «Идите уже отдыхать». После Ирки он даже на человека стал похож – а то, правда, как бука сидел. – А мне попался «пулемётчик», задавал короткие вопросы. Блицопрос устроил, – поделился Витя, отрываясь от смартфона. – «Клапаны сердца?» – «Четыре». – «Где какой?» На секунду перепутал митральный с трёхстворчатым, сам себя поправил. Остальное – норм. – Когда на третьем курсе фарму сдавал, – Наиль тоже решил поделиться историей, – запоминал побочки песней. Спел строчку, преподаватель спросил: «Это чья методичка?» Назвал исполнителя – поставил зачёт. Сказал: «Только пациентам не пойте».
### Глава 35 Репетиция.
После сессии я вернулась к привычному расписанию: учёба, тренировки, волонтёрство, редкие сообщения от Жени. С ним связь становилась всё тоньше, происходящее – всё непонятнее. Чтобы немного отвлечься и занять голову, я находила занятия вне дома. Один из действенных способов – волонтёрство. Больше всего мне нравилось проводить время с малышнёй. С детьми всё было по‑другому. Тут хотя бы ясно, зачем ты приходишь: не ради зачёта и не ради лайков. Здесь либо помогаешь, либо мешаешь.
В детском отделении в тот день было особенно шумно. Дети галдели хором, по коридору кто‑то гонял наперегонки, постоянный шумовой фон – от телевизора над постом. Я уже неделю волонтёрила на этом отделении – приносила книги, рисовала с детьми, иногда помогала медсёстрам с самыми простыми делами.
– Лена, подмога нужна, – позвала меня Любовь Петровна, дежурная медсестра, с которой мы подружились. – Я сейчас уйти должна на второе отделение, а капельницы уже ставить пора. Держи, – она поставила на столик лоток с шприцами и пузырьками. – Разнеси по палатам, только не торопись. Тут по списку всё.
Она сунула мне лист бумаги с фамилиями и назначениями. Я привычно начала вслух проговаривать:
– Петров, десятая, – отметила я, – физраствор с глюкозой. – Машенька Шевченко, двенадцатая, – антибиотик…
Иришка уже ушла в игровую – у неё там был запланирован спекталь для малышни.
– Малибу, – ко мне заглянула Ладыгина, – там Куликов внизу маячит. С ящиком мандаринов, между прочим. Иди, а то сейчас всё раздаст и уедет. Скажи, чтобы в это отделение занёс тоже.
– Так сама скажи, мне некогда, – ответила я, не отрываясь от списка. – Ну, Малибу…
Я вздохнула и вышла из процедурной. Пересекла коридор и подошла к окну, смотрящему на парковку перед больницей. Внизу, у входа, и правда стоял Витя в чёрной куртке – с мандаринами. Я отвлеклась, махнула ему рукой через стекло. Он помахал в ответ, изобразив вопросительный жест: «Долго ещё?» Ладыгина стояла рядом и улыбалась Витьке во все зубы, загребая руками, что означало: «Тащи всё сюда».
На миг мне послышался шум в процедурной. Я оглянулась. В соседний кабинет как раз входила знакомая фигура в халате – Григорьева.
«Показалось», – решила я и снова посмотрела в окно на Куликова.
«Не знаю», – изобразила я ему, разведя руки и отрицательно крутя головой.
Через пару минут вернулась обратно к лотку и продолжила начатое.
Я взяла верхний шприц, сверилась с листком. Петров. Палата десятая. Раствор. Доза.
Всё вроде сходилось.
В палате Петрова нас встретили мама с вязанием и бледный мальчишка с огромными карими глазами. Я представилась, как учили:
– Здравствуйте. Я Лена, волонтёр и студентка – медик. Любовь Петровна попросила помочь с капельницей. Если позволите...
– А вы справитесь? – женщина нервно поправила одеяло.
Я убедила женщину в том, что справлюсь и рассказав, что уже неоднократно помогала на отделении и делала капельницы.
– Только аккуратно. Его вчера врач ругал, что вертится и дёргает ручку. И вены у него слабые.
Я ещё раз успокоила мамочку, подвесила систему, воткнула иглу. Всё шло по схеме. Уже собиралась запустить капельницу, когда за спиной раздался голос Любови Петровны:
– Лен, обожди.
Она стояла в дверях, подошла и посмотрела на штатив, прищурилась, потом буквально выхватила из моих рук лист назначений.
– Ты что ему ввела? – тихо, но очень жёстко спросила она. – Как что… – я растерялась. – Вот, по списку. Физраствор с глюкозой…
Любовь Петровна пробежалась глазами по бумаге, потом по этикетке на флаконе. Лицо у неё стало серьёзным.
– Здесь другое должно быть, – прошептала она. – Ему сегодня отменили глюкозу. У него сахар. Должен идти новый препарат… – она ткнула пальцем в строку, которую я раньше не заметила, чьей‑то рукой приписанную ниже.
Я похолодела. Внутри всё оборвалось от осознания последствий.
– Я… я сверила… – слова застряли в горле. – На лотке лежало с такой же этикеткой.
Она решительно перекрыла систему, чуть отодвинула штатив.
– Хорошо, что ты ещё не успела пустить раствор. Пойдём со мной.
Она пошла на пост, проверила все остальные системы. Сверила с историями. Остальное было в порядке.
«Если бы она не заглянула… Если бы вошла на пять минут позже…»
Врачи пришли, посмотрели, сделали пометку в истории. Происшествие не стали раздувать, ребёнок не пострадал. Но среди персонала вышел спор: никто не признался, чья это пометка. Любовь Петровна возмущалась и ругалась в ординаторской с врачами, потому что в этом случае она сама могла оказаться фигурантом. Всё замяли: формально – просто заминка с изменением схемы лечения.
А потом она и отчитала меня в коридоре:
– Нельзя так, девочка. Нельзя. Я тебя не ругаю, я предупреждаю. Смотри в листы. Всегда. Это хорошо, я в палату заглянула… Препараты меняют, дозы меняют. У нас и свои путаются, а вы тут, студенты, как воробьи.
Я кивала, чувствуя, как в горле стоит ком. Слушала её, а в ушах стоял гул и руки дрожали.
Когда мы с Ирой уже собирались уходить, у выхода из отделения она меня перехватила:
– Ты чего такая? – Ира вгляделась в моё лицо. – У тебя вид, как будто из тебя жизнь откачали.
Я вкратце пересказала историю с Петровым. Ира выслушала, помолчала и только сказала:
– Лен, главное – что всё обошлось. И твоей вины в произошедшем нет. Остальное – на совести тех, кто тут старший. Не бери на себя чужое.
Хотелось прислушаться к подруге, но липкое чувство вины отставать не спешило.
В распределительной я столкнулась с Григорьевой. Она как ни в чём не бывало рылась в шкафчике с чистыми пелёнками.
– Ну что, Малинина, – она даже не обернулась, только скосила на меня глаза, – говорят, ты кому‑то сегодня чуть не то вколола? – в голосе поддельная жалость. – Страшно, наверное, ведь от твоих рук и внимания многое зависит. Тебе лучше с бумажками работать, а не с детьми.
### Глава 36 Время последствий
Я наконец‑то выдохнула после сессии и вернулась в привычный ритм жизни. Собрала сумку и пошла на тренировку. Мафусаил не сильно нас тиранил, и мы расслабленно, в удовольствие, поиграли. И вот, когда мы обсуждали следующую игру, одна из девочек посетовала, что дата выпадает на её «красные дни».
Я стала вспоминать, когда у меня эти дни. Осознание пришло волной: у меня задержка. Настоящая. Я не ошиблась в подсчётах. Оставалось надеяться, что это сбой из‑за контрацептивов.
По дороге домой я зашла в аптеку и купила тесты на беременность. Домой шла пешком. Долго. Чтобы не думать. Оттягивала время.
Дома свет в ванной казался слишком белым и ярким, руки дрожали. Глупо, но я включила воду, чтобы не слышать собственного дыхания. Секунды растянулись. Я шептала: «Только не две полоски». Когда они проявились, присматриваться не пришлось. Две. Я сидела на краю ванны, сжимала тесты, и думала одно: «И что теперь?»
Страх накрыл новой волной. В голове множились вопросы: как сказать Жене? Что он ответит? Женя меня игнорирует – похоже, что‑то для себя решил. Но даже если я надумываю… Что скажут мои? Что скажут его? Как же учёба?
Я смотрела на полоски и видела вместо них списки – задач, вопросов, неизвестных.
Ночью сна не было. Хотелось с кем‑то посоветоваться, но я пока не была готова. Нужно самой разобраться. Я написала Жене глубокой ночью: «Скучаю. Как ты?» Ответ пришёл под утро: «У меня всё нормально. Как ты?» Надо же – больше двух слов. Что ему ответить?
И вдруг – как будто кто‑то включил маленькую лампу. Очень тихо пришла мысль: «Я жду ребёнка. Нашего». Я жду ребёнка. От Жени. И от этого осознания стало тепло. Я увидела нас двоих в чертах того, кого ещё нет: Женины небесные глаза, симпатичный носик и светлые кудряшки, маленькие ладошки и ножки. Что бы ни было дальше, внутри меня теперь есть «мы» – без оговорок, без усилений и расписаний.
Страх не ушёл, но отступил в тень. Появилось новое чувство – будто в ладонях у меня крошечный тёплый огонёк, и моя задача – не дать ему погаснуть. Я положила руку на живот и впервые сказала «привет» тому, кого ещё не вижу.
Открыла чат с Женей. Написала: «Нам нужно увидеться. Очень важно». Стерла «очень», вернула. Отправила. Сердце будто медленно жевали. Он ответил не сразу: «Что случилось?» Я набрала: «Не по телефону». Стёрла. Написала: «Хочу поговорить с тобой. Нужно увидеться». Отправила. Долго – ничего. Потом: «Посмотрим по обстановке. Не обещаю, что скоро».
Я не стала писать «я беременна». Это должно быть сказано не буквами, а так, чтобы чувствовать вдох и выдох, глаза в глаза. Я просто отправила: «Я буду ждать. Скажи, когда сможешь».
Вечером достала чистую кружку, заварила травяной чай и села у окна. Снаружи опять падал снег, в комнате тикали часы, и я впервые за долгое время почувствовала: внутри у меня есть ритм, независимый ни от чьих смен и мнений. Я теперь не одна на своём берегу.
Первое, что я сделала, – сообщила маме. Не буду подробно описывать её реакцию. Как любая мать, она оказалась не в восторге от таких новостей от незамужней дочери‑студентки. Но надо отдать должное: не истерила, не орала, не скатилась до мелкого «я тебя предупреждала». Вопрос аборта не обсуждался. Мой уверенный тон не оставлял сомнений в принятом решении. Мама предложила сходить к её гинекологу. Я решила, что это лишнее, и пошла к участковому врачу. Встала на учёт и, собрав направления, вступила на тропу «первородки».
Женя молчал. Я тоже взяла паузу – сколько можно стучать в закрытую дверь?
В тот злополучный день позвонили из консультации и попросили подойти к врачу без записи. Мой доктор – молодая женщина – сидела в кабинете одна: рабочий день уже закончился. Видимо, ждала только меня. Я вошла, присела. Гинеколог вздохнула, повернула ко мне монитор, пролистала исследования и начала:
– Елена, скажите, пожалуйста, вы принимаете какие‑то препараты сейчас? – Уже нет. Недавно закончила курс. У меня была травма спины. А в чём дело? – Чем лечили? Нестероидные противовоспалительные препараты?
Я назвала лекарства, которые колола и пила. Гинеколог постучала ручкой по распечатке.
– Ясно. В ваших результатах видно, что организм сейчас работает с перегрузкой. Повышенный креатинин. Печень раздражена, почки тоже «сигналят». В моче белок – это признаки этой нагрузки. Прогестерон – гормон, который помогает развитию и поддержанию беременности, – на нижней границе. На УЗИ – небольшое кровоизлияние у плодного яйца. Плюс особенность строения матки – седловидная. В сумме это повышает риски. – Не знала. Всё очень плохо? – Это не приговор, но это риск. Вы, похоже, попали в неудачное стечение обстоятельств: длительное лечение и самый ранний срок, когда всё только формируется. Поэтому ситуация для сохранения беременности сложная.
Я кивнула, уткнув взгляд в край стола.
– Что это значит для ребёнка? – Мы не можем обещать, что всё будет хорошо. Есть риск выкидыша, замершей беременности, что развитие замедлится или проявятся проблемы, которые видны только позже – на первом скрининге. Сердцебиение сейчас есть – это плюс, но его недостаточно, чтобы отменить риски.
– Что вы предлагаете?
Гинеколог сложила руки на столе.
– По правилам я обязана озвучить оба пути. Первый – прерывание беременности сейчас: с медицинской точки зрения на этом сроке процедура менее травматична для вашего организма, чем возможные осложнения на более поздних сроках. Второй – попытаться сохранить, понимая, что ответственность и риски вы берёте на себя.
Для меня это не звучало как «выбор». Оба варианта были страшными, просто по‑разному.
– А если я захочу сохранить ребёнка? Что потребуется? – Максимальный покой, стационар, поддерживающая терапия, регулярный контроль анализов и УЗИ. Любые боли, кровянистые выделения или температура – сразу в больницу.
– Каковы шансы? – Точной цифры не скажу. Они есть, но невысокие. Если динамика улучшится – анализы пойдут вниз, гематома не вырастет, тонус уйдёт – шансы подрастут. Гарантий нет. И учитывайте вашу особенность матки – она сама по себе добавляет риска. – Мне нужно подумать. – Конечно. Возьмите время. Если выберете прерывание – сделаем всё максимально безопасно и деликатно, но это всё равно тяжёлое вмешательство. Если решите сохранять – оформлю госпитализацию сразу. Важно, чтобы решение было осознанным; потребуется письменное согласие.
### Глава 37 Остановка
Мою жизнь крутила центрифуга. Я не хотела делать аборт: сама мысль об этом царапала изнутри, как наждачка.
Но рядом с этим жило другое – сухое, безличное слово «патологии», от которого ладони становились ледяными, а внутри сжималось.
Прошерстила интернет – ничего утешительного: сухие статьи, проценты; слова вроде «дефектов развития» и «неблагоприятного исхода» мелькали и не оставляли надежд. Будто кто-то нарочно подбирал выражения, чтобы человеку не за что было ухватиться. Читала до рези в глазах, открывала вкладку за вкладкой, пока слова не начинали сливаться в серую кашу. Никаких «у вас всё будет хорошо». Только осторожные формулировки и длинные списки того, что может пойти не так.
Собрала все анализы и решила обратиться в платную клинику за консультацией. Попала туда спустя несколько дней – с мамой: мне нужна была поддержка взрослого, опытного человека. В холле приветливый персонал, стильный и холодный интерьер и запах кофе из автомата. Люди ходили мимо спокойно, деловито, как будто мир не рухнул и не должен рушиться. Повторное УЗИ, анализы – и те же результаты, что в консультации.
Я была раздавлена. Либо прерывать, либо идти на риск. Моя анатомия может не позволить выносить. Я принимала лекарства, от которых мог случиться выкидыш. И даже если выношу, риск аномалий у малыша был велик. Какой бы путь я ни выбрала, это не было ни «правильным», ни лёгким решением – только попыткой выжить в ситуации, где хорошего исхода, кажется, не осталось.
Мама утешала меня, а я рыдала, уткнувшись ей в колени. – Доченька, ну успокойся. Давай смотреть правде в глаза: шансы малы… Девочка моя. Не плачь.
Вечером этого дня я получила сообщение от Жени: «Привет. Завтра можем увидеться. Утром тебе удобно?»
После врача я взяла паузу. Пропускала учёбу. Сутки не отвечала никому на звонки и сообщения. Металась по комнате, размышляла. Мама старалась меня не беспокоить. Отец молчал, только ходил напряжённый и поглядывал тревожно. Лишь однажды сказал мне: «Всё будет хорошо, детка». Они не знали, что у нас с Женей разлад. Я сказала, что он в академии.
Я не приняла решения. Мне необходимо было увидеть Женю, поговорить и почувствовать: есть ли ещё «мы». Очень скучала по нему до ломоты – по его запаху с утра, по тёплой ладони на затылке, по его губам. Думала: если он рядом – выдержу. Если нет – не знаю.
Встречу назначила на будний день, у нашей остановки. Там, где столько раз встречались.
Приехала раньше времени. Припарковалась в стороне и встала под козырьком. Воздух обжигал холодом, снег под подошвой похрустывал. Поймала себя на мысли, что от волнения сжимала пальцы в кулаки до боли.
Увидела его. Он вывернул из переулка – знакомая походка: чуть спешит, потом притормаживает. Серьёзен.
– Привет, – голос с утра хрипловатый, бархатистый. Сказал и встал рядом, чуть повернувшись ко мне плечом – заслонить от ветра, как всегда.
Этот жест, как лучик света, дал надежду. Я почти поверила, что наше «мы» ещё здесь – просто устало или запуталось. Ухватилась за эту мысль…
Но нет.
Женя держался ровно, почти холодно, но руки выдавали: потянулся, будто хотел прикоснуться, и снова опустил. Взгляд отводил, но возвращал – и задерживал на долю секунды, как раньше. Между нами натянулось что‑то живое, тёплое – и он, кажется, тоже это почувствовал, просто не показывал.
– Привет. Давай отойдём?
Мы встали в стороне от ждущих автобуса пассажиров. Я смотрела в эти родные глаза, и мне было невыносимо больно от его холодности, оттого что он не обнял, как прежде, не поцеловал. Я так давно его не видела. Неужели он не соскучился? Почему он такой отстранённый? Почему он так поступает со мной, с нами?
– Как ты? Что произошло? – Я беременна, – коротко и без прелюдий.
Внутри меня словно натянулась струна. Я чувствовала, как она сдавила желудок, прошила горло и зацепилась за щёку. От этого мои губы плотно сжались, и уголок рта нервно и мелко задёргался.
Он напрягся моментально: плечи закаменели, взгляд впился в моё лицо, пальцы сильнее вцепились в лямку. Тишина. Он рассматривал меня. Искал в лице ответы. Пауза затянулась.
– Понял, – выдохнул он. И, взвешивая слова, спросил: – Что ты собираешься делать?
Это «ты» ударило. Как снежный ком в затылок. Не «что нам делать», а «ты». В одно мгновение стало ясно: он не готов, он не рад. Осторожность в голосе – и там, где я так надеялась услышать «мы», – пусто.
Я открыла рот, чтобы сказать: «Не знаю», – и вдруг поняла, что знаю. Его вопрос аккуратно переложил весь груз на мои плечи – и это оказалось решающим фактором. Моя беспечность и его безответственность в вопросе контрацепции – общая ошибка. А решение и последствия – моя задача? Боль поднялась медленно, тугой волной, и под ней сложилось простое, ужасное: я не потяну это одна – ни физически, ни эмоционально. Для меня это был не выбор между «хочу» и «не хочу ребёнка», а выбор между двумя плохими сценариями, в которых кто‑то всё равно пострадает.
– Прерывать, – сказала я ровно. И почувствовала, как внутри что‑то каменеет и крошится. Никакой гордости или облегчения – только ощущение, что я подписываю приговор сразу нескольким версиям себя.
Он кивнул коротко, будто ставя галочку в графе. – Я могу помочь деньгами, – произнёс он, отворачиваясь к дороге. – Скажи, куда перевести. – Не надо, – я мотнула головой. – Точно? Я могу… – он замялся, и на миг из него выглянул тот, прежний, – тёплый, нежный. Он коснулся моего шарфа, сжал моё плечо. – Я знаю, что можешь. Но я сама, – повторила я.
Пауза. Слышно, как где‑то рядом зашипели тормоза. Он переступил с ноги на ногу, посмотрел мимо, а потом – прямо в лицо, на долю секунды. В этих глазах было всё: тревога, вина, попытка сделать «правильно». И обида во мне отозвалась острой болью.
На остановку подъехал автобус, моргнуло табло. Тёплый воздух ударил в лицо. Он сделал шаг вперёд, по инерции взял меня за ладонь и потянул за собой.
