Текст книги "Причём здесь любовь (СИ)"

Автор книги: Сара Лис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

### Глав 46 Письмо в атласе.

Под ногами поскрипывал песок. Вечернее солнце окрашивало аллею в оранжевый и мягко грело. Аккуратно подстриженные деревья в центре длинной аллеи – липы, дубы, ясени – давали тень и отделяли променад от залива. Мне не хотелось уходить в прохладу: нравилось идти в этом оранжевом свете, неторопливо, созерцая. С залива поднялся ветер и принёс запах моря.

Жаркое лето без дождей – редкость для Питера и везение, если ты здесь. Этот август, да и всё лето, радовали жителей северной столицы солнечными днями, но выматывали жарой и влажностью. Петербуржцы не роптали и занимали любой доступный уголок города, чтобы впитать солнце впрок.

На камнях у залива, у парка в Петергофе, сидели туристы: грелись, любовались видами.

Вдали пронеслись «Метеоры». Вспомнилось, как в детстве мы с отцом и Ксенькой приезжали сюда. В памяти – обрывки, смутные. Надо бы снова прокатиться.

Аллея вывела меня к Монплезиру. Я вышла на Морскую террасу и вдохнула желанный воздух. Почему‑то именно здесь я ощущала себя счастливой. Эта терраса – моё любимое место в Петергофе и, наверное, во всём Питере. Мой ритуал: независимо от погоды и времени года заканчивать прогулку здесь – у балюстрады, которую обдувает ветер с Финского залива.

Зная, что задержусь, я взяла воду и немного черешни. Открыла контейнер и, облокотившись на мраморные перила, по‑простому стала есть сочные плоды. Куликов почему‑то называл черешню «птичьей вишней». Почему “птичья”? Птицы ведь любят самые разные ягоды: например, облепиху всю съедают у бабушки в саду. Я тоже любила черешню. А может быть, я сама немного птица?

От одной этой мысли по телу прошёл холодок – от колен до затылка. «Дыши!» – одёрнула себя. Только что наслаждалась ветром, видом, солнцем и ягодами. Ты – это ты.

На спине ещё долго жили колючие мурашки, пытались расползтись на руки и шею. Но сладкая черешня вернула меня в момент, а солнце пригревало и не позволило им расплодиться. Сколько я так стояла – полчаса, час? Я снова выпала из времени.

– Шляпа! Знал, что найду тебя здесь! – сзади на меня навалилась немаленькая туша. Я вздрогнула, выругалась и развернулась к невозможному вредине – моему любимому братцу. – Виталь! Ты приехал! – я вцепилась в него, обняла, прижалась щекой. – Я скучала, красавчик. Хотела тебя увидеть.

От его появления – ожидаемого и всё равно внезапного – я едва не расплакалась. – Ленка, ты всё та же плакса. – Да иди ты. Я не плачу. – Да‑да… глаза вон блестят. Как ты? Бабушка говорит, флягой свистишь? – Посвистываю, Виталь. – Ха! Ты всегда посвистывала. Ладно, давай серьёзно. – Пойдём, пройдёмся и поговорим.

Мы шли по аллеям мимо фонтанов, поднялись по лестнице у «Домино» и двинулись к выходу. Я рассказывала про то, что происходило со мной в последнее время. Виталик слушал, не перебивая; когда я закончила, он помолчал и без колкости сказал:

– Ленок, я не обесцениваю, но не слишком ли ты драматизируешь? Судя по рассказу, этот твой Женя совсем не Д’Артаньян – и хорошо, что отвалился.

– Виталь, скорее всего ты прав. Но как‑то всё так получилось. Эта история и последствия моей глупости стали спусковым крючком. И это уже мне неподвластно, – выдохнула я. – Он поверил не мне, а друзьям. Со стороны – это логично. Но меня ранило его неверие. У меня уже сил нет клеить улыбку на лицо и делать вид, что я счастлива. Внутри я плачу всё время. Когда не за стеклом.

Брат вопросительно взглянул, ожидая пояснений. – Бывает, я наблюдаю за миром – как кино. А иногда – за собой со стороны. Как будто фильм про меня. Части тела кажутся не моими, словно пластмассовыми. И в зеркале на меня глядит незнакомка. Апатия: учёба, спорт, музыка – всё безразлично. Путаю сон и явь. Мне правда флягу пробило.

– Шляпка, ты меня пугаешь, – тихо сказал он. – Тебе бы к специалисту. – Я за этим и приехала. Хочу попросить твоего отца помочь с поиском врача в Питере. У нас город маленький, лишние разговоры ни к чему. И так пришлось обратиться к местным психиатрам. Да и специалисты у нас… разные.

Я вспомнила, как всё началось – и как мы с мамой метались по кабинетам.

Мама повела меня сначала к одному «с опытом», и он стал проводить тестирование анкетой: заполнял её с такой скоростью, что я не успевала отвечать на вопросы. Перебивал, складывал меня в клеточки и на исходе пятнадцатой минуты произнёс тяжёлый диагноз.

Мама поднялась так резко, что стул заскрипел по полу:

– Мы закончили. Спасибо.

В коридоре она выдохнула:

– Специалист разговаривать должен, выявлять признаки и обследовать, а не ярлыки клеить.

Мы ушли, не взяв ни рецептов, ни «памяток».

Второй врач принимал в маленьком солнечном кабинете с фикусом у окна. Он внимательно слушал, задавал вопросы и сказал ровно:

– Похоже на деперсонализацию и дереализацию на фоне стресса. Это лечится.

Доктор рассказал, что это не опасно, но важны фармакотерапия и психотерапия для полного излечения.

– Начнём с мягкой поддерживающей терапии, без форсажа, – добавил он.

Через пару недель апатия отступила – не исчезла, но перестала заполнять всё пространство. Я стала различать запахи и вкусы, легче вставать по утрам. Побочки пришли хвостиком: сонливость днём, сухость во рту, а позже – навязчивое внутреннее беспокойство, будто нужно куда‑то бежать. Врач предложил «перетерпеть», но мы с мамой решили искать того, кто услышит.

Виталик хмыкнул – и я вернулась в аллею, к фонтанам и его шагам рядом.

– Разговаривать тебе с ним, – усмехнулся Виталик и вернул меня из воспоминаний. – Он твой дядя.

– Знаю.

Мы ещё прогулялись, поговорили о жизни. Он – об учёбе, о сложных отношениях с отцом, о боли от того, что его не принимают.

Для моего дяди это личная катастрофа: единственный сын – гей. Бабушка приняла внука и поддерживает, Таня делает вид, что «всё само пройдёт». А Виталик живёт между их ожиданиями, своими письмами и пирогами на кухне. Они с отцом много лет не могут говорить по‑настоящему.

### Глав 47. Путь к себе. Доверие.

В руках вертела визитку с простым дизайном и непростым именем «Герман Эммануилович».

Набралась смелости и написала ему в мессенджере: «Здравствуйте. Меня зовут Елена. У меня случаются эпизоды ДПДР. Можно ли у вас получить онлайн‑консультацию?»

Герман Эммануилович ответил достаточно быстро и кратко: время, ссылка, две строки про тихое место.

Первая встреча была короткой и по делу. С экрана ноутбука на меня смотрел мужчина лет сорока пяти – с умными тёмными глазами. Когда я услышала его грассирующее и мягкое «р», я подумала о Паше; возможно, это меня и подкупило. Его речь лилась ровно и укладывалась внутри легко, не встречая сопротивления.

– Рабочая гипотеза – деперсонализация и дереализация на фоне перегрузки, – проговорил он, делая пометку в блокноте. – Основа лечения – психотерапия: будем учиться заземляться, соблюдать режим и распорядок. Лекарственная терапия необходима, но не в качестве основы. Будем действовать осторожно.

Он слушал меня, задавал уточняющие вопросы, потом подытожил: – Давайте так. Первое: нам нужно понять, симптом ли это чего‑то большего или самостоятельное состояние. Я направлю вас к моему коллеге в вашем городе для очного осмотра и, при необходимости, рецептов. Второе: сдайте базовые анализы, чтобы исключить соматику, которая может усиливать ваши ощущения. Третье: начнём с практик. А насчёт лекарств… мы уже имеем опыт, будем корректировать, а не ломать.

Мне назначили антидепрессант, а на острые периоды – препарат «по необходимости», строго по инструкции.

Учёба началась для меня позже, чем для других. Последние исследования я закончила в первых числах сентября и пропустила несколько учебных дней.

У нас сменился преподаватель по биоэтике. Возможно, история со сплетней имела продолжение. Вместо прежнего преподавателя пришёл Синицын Игорь Владимирович – невысокий мужчина лет сорока, слишком прилизанный, с острым взглядом. Он сразу заметил новое лицо, попросил представиться и спросил, почему я отсутствовала на предыдущем занятии. Потом задал вопрос по пройденной теме. К счастью, накануне я додумалась попросить конспект у Иры и пробежала глазами по теме. Конечно же, я «плавала», и он задал вопрос из программы предыдущего года. Само собой, я растерялась и неуверенно, но ответила.

– Знание прошлогоднего материала вам пригодится. Садитесь, Малинина. Надеюсь, вы не будете пропускать мой предмет без весомой причины.

Я села с мыслью: «Что это было?» Судя по реакции моих друзей, они задали себе тот же вопрос.

Витя сидел рядом и смотрел на Синицына пристально. Потом перевёл взгляд на меня, улыбнулся, потянулся рукой и сделал пальцами несколько шажков по столу, словно человечек, и коснулся моих. Я отреагировала так же – коснулась его пальца в ответ.

Сегодня утром Витя бесцеремонно «попросил» освободить для нас место у двух одногруппников, чтобы мы сели рядом. Ира заняла место впереди. Она изменилась. В поведении появилось что‑то лёгкое, будто она расцвела. Мне следовало бы порадоваться, но пока я могу только изображать эти чувства.

Витя сидел рядом и смотрел на Синицына пристально. Потом перевёл взгляд на меня, улыбнулся, потянулся рукой и сделал пальцами несколько шажков по столу, словно человечек, и коснулся моих. Я отреагировала так же – коснулась его пальца в ответ.

Сегодня утром Витя бесцеремонно «попросил» освободить для нас место у двух одногруппников, чтобы мы сели рядом. Ира заняла место впереди. Она изменилась. В поведении появилось что‑то лёгкое, будто она расцвела. Мне следовало бы порадоваться, но пока я могу только изображать эти чувства.

Следующей парой стояла пропедевтика. Преподаватель попросил начать разбор кейса; я была в теме. Подняла руку – и неожиданно провалилась в тишину: звук ушёл словно в вату, пальцы стали «не моими», а время потеряло границы.

– Елена? – донеслось издалека.

Витя заговорил вместо меня: – Давайте я начну с вводной, а Лена подключится, – сказал он твёрдым голосом. Словно так и было задумано.

Я моргнула, силясь перебороть это и, злясь на несвоевременность, уговаривала себя собраться. Поводила ручкой по полям, сжимая её непослушной рукой.

Витя, не прерываясь, подтолкнул по столу бутылку воды. Я дотронулась до прохладной пластиковой поверхности – вернулась.

Потом, когда мы вышли из аудитории, Витя не стал задавать вопросов типа: «Что это было?». Первым его вопросом было: – Как ты спала? – тихо. – Завтракала? – Так себе, – призналась я.

Он посмотрел внимательно, кивнул. Просто взял за руку и, сжав немного крепче обычного, сказал:

– Холодные… Слушай, можно спрошу? Только без обид и если не хочешь – не отвечай. Ты ничего не принимаешь? Я не обвиняю, просто исключаю очевидное. – Нет. Это другое. Это ментальное.

Куликов был озадачен. – Я расскажу вам с Ирой. Где‑нибудь, где не будет лишних ушей.

Следующая пара стояла в расписании через два часа, и мы решили посидеть в кафе и пообщаться. Сели в Витину машину и доехали до «нашего места». Пока ждали заказ, Ира рассказывала, как ездила к родным, про племянницу, которую крестила. Витя был немногословен и задумчив. Он ждал и не торопил меня.

– А как ты в Питер съездила? – спросила Ира. – Неплохо. Повидалась с бабушкой и Виталиком. Искала себе психиатра.

Ксюша говорит, что я – тролль в обычной жизни. Я стараюсь сдерживать свою любовь к провокациям, понимая: если перегну, это может быть неприятно окружающим. Ирина реакция подкормила моего внутреннего тролля. Даже в этом странном состоянии лёгкой эмоциональной анестезии я почти наслаждалась сценой: она раскрыла рот и не донесла ложку с едой, замерев в шоке.

– У меня ментальные проблемы. Точнее – психическое расстройство: деперсонализация и дереализация.

Витя отложил салфетку, которую только что складывал. Ира так и не разморозилась. – Можешь пояснить или не хочешь? – спросил он.

Я рассказала, что происходит со мной, как я ощущаю себя и мир. Сказала о том, что не совсем ясно, часть ли это чего‑то большего или самостоятельное состояние.

### Глав 48. Верёвка.

– Чего вы ожидаете от терапии? – спросил Герман.

Правильный ответ: «Перестать быть сломанной». Настоящий ответ застрял где-то в горле и не хотел выходить. А всего лишь нужно было произнести: «Хочу вернуть прежнюю себя. Хочу научиться любить и не разбиваться на части после».

Герман положил на стол перед собой шнурок и заговорил: – Деперсонализация и дереализация – это туман. Бывает такой плотный, что не видно рук. Ваша задача – не потеряться в нём. Для этого вам нужно представить верёвку у себя в руке: пока вы в тумане – держитесь крепко за конец. Когда проясняется – запоминайте путь, чтобы в следующий раз выйти быстрее.

Он говорил очень понятно и просто. Мы собрали набор приёмов для «борьбы с туманом»: короткие аудиоякоря с его голосом, «договор с симптомом» на одну страницу, дневник десятиминутных «радостей по расписанию», упражнение 5-4-3-2-1 и напоминание: «когда мир расплывается – „заземляться“». – Вы не эпизод, Елена, – добавил Герман в конце. – Вы – человек, который его переживает и учится жить дальше.

Витя оставался рядом: каждый день находилось минут десять для нашего тёплого ритуала – пьём кофе, и я держу его за мизинец. Эта традиция стала нашей после того, как меня накрыло стеклом и я смогла дать ему знак: потянулась и прикоснулась к его мизинцу своим. Он сразу понял и подложил под ладонь связку оказавшихся рядом прохладных, с колючими краями, ключей.

Иногда наши мизинцы задерживались дольше. Я делала вид, что так и надо. «Дружба» – слово, за которым удобно прятать нечто большее.

На одной из пар по биоэтике Синицын прервал однокурсника и кивнул: – Малинина, продолжайте.

Я переключила слайд, договорила доклад, а поздно вечером на почту пришло письмо.

23:18 Тема: Корректность ссылок

«Елена, добрый вечер. На слайде 12 некорректная атрибуция иллюстрации. После весеннего письма куратора мы особенно внимательны к источникам и языку формулировок. Просьба исправить к завтрашнему занятию. С уважением, И.В. Синицын»

Он регулярно напоминал группе об инциденте с прежним преподавателем: подчёркнуто официальный тон, никаких отступлений. Всегда отстранённый, требовательный и строгий – будто робот. А ко мне был особенно взыскателен, и тут его отстранённость заменялась повышенной требовательностью. Ребята недоумевали, но возразить и прикопаться было не к чему.

Я проверила: ссылка на месте. Изнутри вверх пошёл холод, как иней по стеклу. Включила аудио Германа: «Назовите пять зелёных предметов вокруг».

На следующем семинаре Синицын снова вызвал меня. Я рассказывала об автономии пациента, отвечала на вопросы по пройденному и ловила взгляд Вити через проход. В нём не было ни жалости, ни злости – только спокойное «я здесь». Как узел на нашей верёвке.

Герман рекомендовал мне использовать «микроэкспозиции». Побыть пять минут в шумной столовой, ненадолго зайти в общий чат и почитать ленту без комментариев и ответов. Прикладывать тёплую грелку к ногам – и после этого назвать три зелёных предмета вслух.

– Вам важно понять, – говорил он, – опасности нет. Погружайтесь в туман и выходите с пользой для себя. Постепенно вы начнёте управлять «стеклом» и извлекать пользу из этой особенности. Если подумать, в этом состоянии вы отключаете эмоции и оценочные суждения – это хороший способ проанализировать холодной головой.

Утром я всё чаще просыпалась без стекла, и это радовало больше, чем прежние «радости». Женя почти не всплывал в памяти. Он стал как лодка на дальнем берегу: я её вижу, но деталей уже не различаю, и уже не тянет плыть к ней.

Витя подарил мне маленький плеер в виде забавного бочонка с наушниками: – Это тебе «на всякий случай», чтобы всегда под рукой было аудио. Даже когда разряжен телефон.

Наш ритуал с кофе стал обязательным: Витя встречал меня до пары с двумя стаканами, и мы пили кофе в стороне от всех, держась мизинцами. Кому-то это казалось милым, но для меня стало потребностью. Всё шло как обычно: мы учились, я была социально активной, но когда оставались только вдвоём, могли просто молчать.

На одной из пар Синицын остановился на моих выводах: – Формулировки эмоционально окрашены. Уточните определение автономии и перефразируйте.

«Эмоционально окрашены?» Я бы даже посмеялась, но смогла лишь криво усмехнуться уголками губ. Переписала текст так, как он хотел. А потом я заметила, что другой студентке с похожими тезисами он сказал мягче: «Подумайте над формулировкой». Я вдохнула глубже и, как учил Герман, попыталась почувствовать пол под ногами.

Однажды, проходя с Ирой по холлу, я заметила в отражении, как несколько девушек-старшекурсниц провожают меня любопытными взглядами. Ира в этот момент задержалась у объявления, и стало ясно, что смотрят именно на меня. Я занервничала, ища причины их интереса, а потом решила, что это отголоски прошлой сплетни. Оказалось, нет.

Декабрь никак не наступал. Дожди вперемешку со снегом давили свинцом неба. Идеальная погода для депрессивного настроения. Началась зимняя сессия, и вместе с ней приближались даты, которые невозможно стереть из памяти: Новый год с Женей, а потом тот день, когда я осталась одна, обездвиженная, и поняла о несовместимости наших миров; миг тихого счастья от мысли о «частичке нас» – и аборт.

Мы с Германом заранее расставили опоры на этот период: больше тепла и простых дел; меньше переработок; аудио по расписанию.

На биоэтике выложили ведомость. Напротив моей фамилии – обидное «хор/удовл.». Комментарий: «Содержание – хорошо. Этическая аргументация – требуются более аккуратные формулировки (см. методические рекомендации)».

Я пролистала список: у двоих ребят с похожими выводами – «хор/хор». В груди тихо тренькнуло, словно мелкий камешек стукнул о тонкое стекло. Это не было катастрофой, но меня зацепило.

### Глава 49. Калининград. Ч.1.

Калининград встречал меня серым, рваным небом и влажным воздухом с солью. Тут зима не торопилась. Впрочем, как всегда.

Я ехала к бабушке на побережье. Её дом сохранил свою немецкую душу: высокие окна, тёмные рамы, плотные шторы с кисточками. Сосны вокруг шумели, покачивая ветвями. Замерла у калитки, подняла голову к вершинам и слушала ветер, запутавшийся в кронах.

– Леночка? – В одном моём имени, произнесённом бабушкой, я услышала вопросы, беспокойство, озадаченность моим неожиданным появлением. – Заходи, девочка, – сказала бабушка и обняла крепко, без сюсюканий. – Я как раз заварила чай. Сначала выдохни с дороги, потом расскажешь что произошло.

Я была благодарна ей за то, что она не стала сразу задавать вопросов. Хотя бы пока.

На кухне пахло травами и печёными яблоками.

В гостиной Виталик разбирал пыльную коробку с какими‑то книгами. Когда я вошла, он удивился и замер, вглядываясь мне в лицо. С последней встречи он смотрел на мир чуть внимательнее и словно расправил плечи. После разговора с отцом он смог наладить с ним пусть пока ещё непрочные, но отношения.

– Шляпка? Как ты тут очутилась? Ты надолго? – спросил он, откладывая какой‑то фолиант по анатомии.

– Насколько получится, – ответила я.

– Супер! Сессия у меня начнётся через неделю, – он улыбнулся во весь рот и обнял меня до хруста. – А я освоил дыхательные практики. Будем учиться и дышать на двоих.

Смешной и любимый Виталька.

Пока пили чай, я написала маме и отцу.

Через минуту зазвонил бабушкин телефон. Мамин голос сорвался на шёпот:

– Мама, дай трубку Лене. Она не отвечает на звонки…

Бабушка посмотрела в окно и ответила голосом, не терпящим возражений:

– Девочке нужен покой. Она у меня. Всё под контролем, дочка. Поест, поспит, посмотрит на море – и позвонит сама. Не тревожь её пока, Галя.

Потом дозвонился папа – коротко поговорил с тёщей:

– Лена в порядке? Денег хватает? Что она решила с учёбой?

– Сергей, не беспокойся. С Леной всё в порядке, – отрезала бабушка. – Деньги переведи дочери. С учёбой разберёмся, когда она отдохнёт. Мы не в лесу живём.

Она отключила звонок и положила ладонь мне на плечо:

– Так. Ты никому ничего не должна сегодня. Сначала – отдохнёшь. Потом – будем решать все вопросы.

Бабушка была как всегда в роли ледокола: выбрала курс – и потащила за собой льдины тревог, не давая им прижаться ко мне.

Пенсия не превратила её в «бабушку‑огородницу». Наполненная жизнью, активная, она легко осваивала всё новое и спокойно принимала даже внезапное нашествие сумасбродных внучек.

Я была усажена за стол, и передо мной возникла кружка ароматного чая с моим любимым вареньем из айвы. Бабушка варила его сама. Золотые кусочки ароматного плода таяли во рту и погружали меня в детство, рассеивая туман. Никто не задавал лишних вопросов, и мы в тишине пили чай. Словно я живу тут давно, а не свалилась, как снег на голову.

Бабушка поковыряла пальцем землю в цветочном горшке и, как бы между прочим, поинтересовалась:

– Алёнушка, как думаешь, на Новый год гуся лучше запечём или пирогов наделаем?

– Я голосую за гуся, – сказал Виталик. Братец‑мясоед никогда не променяет гусиную ножку на что‑то другое.

– Поддерживаю, – сказала я. – Я не уверена, что останусь здесь, но считаю нужным создать ощущение стабильности.

– Вот и прекрасно. Тогда – гусь с яблоками. А то нам вдвоём с Виталиком целого гуся не съесть.

Вечером я разложила «якоря» на прикроватной тумбе: плеер, «договор с симптомом», блокнот. Включила запись голоса Германа.

Маме я написала: «Я у бабушки. Позвоню завтра».

В ответ: «Люблю. Не пропадай».

Папа: «Позвони, когда соберёшься с силами. Любим тебя».

От Вити несколько сообщений:

«Малибу, ты где?».

«У тебя что‑то случилось?».

«Лен, я волнуюсь. Куда ты пропала?».

«Ты в безопасности?».

Ответила, что я в безопасности, и попросила не волноваться.

На следующий день мы с бабушкой пошли к морю.

Январская Балтика – густая и серая, как жидкий свинец. Мы шли вдоль берега. Ветер гнал волны и дышал в лицо солью.

Я залезла на буну и смотрела за горизонт. Небо плавно перетекало в море, и если бы не далёкие корабли, глазу не разглядеть линии. Бабушка молчала и наблюдала за мной. А потом сказала:

– Твой дед говорил: «Море всегда рядом, даже когда его не видно». Думай об этом.

– Хорошо, – ответила я.

Мы пошли дальше. Ветер бил в лицо, песок проминался под ногами, и я ловила себя на том, что дышу ровно. И нет стекла.

Днём, пока не начало темнеть, я вышла в сад. Бабушкино волшебное царство – даже голое и серое. Ветки, обмотанные прошлогодней бечёвкой, молча ждали весны. Я шла по знакомым тропинкам и вспоминала, как летом здесь пахнет смородиной и тёплой землёй, как Виталик в детстве упал в грядку с клубникой, а я смеялась до икоты. Даже сейчас, среди зимней серости, сад словно напоминал: всё это временно. Наступит весна, и всё оживёт. Именно здесь я верила: внутри меня тоже растает зима.