Текст книги "Причём здесь любовь (СИ)"

Автор книги: Сара Лис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

### Глава 42 Апрель

4:57 – проснулась ни свет ни заря. Разбудил сон: неприятный, вязкий, тревожный. Я вынырнула в зарождающийся день рывком, с колотящимся сердцем, как будто бежала во сне и так и не добежала.

Тишина квартиры расползалась липкой плёнкой, и казалось, что воздух тяжелее воды. Я лежала и слушала, как у соседа сверху что‑то щёлкнуло, как в батарее перекатывается и булькает, как вдалеке завёлся автомобиль. Тело было налито свинцом: поднять руку – отдельная задача, сесть – ещё один уровень сложности.

В последнее время совсем нет желания двигаться. Хочу просто лежать и слушать тишину. Я стала часто отменять встречи и договорённости с друзьями, реже ездить к родителям: «завал на учёбе», «перенесём на завтра?», «прости, не успеваю». И чем чаще я это говорила, тем легче становилось на минуту – и тем тяжелее потом.

Днём – всё по расписанию. Лекции, конспекты, списки дел, которые я честно составляла и честно забивала на них. Я опаздывала на учёбу, и Витя ловил меня где‑то между корпусами и парковкой – не всегда у «курилки». Появлялся, как всегда, с двумя стаканами и коротким:

– Привет, Малибу.

– Привет, Булка.

Протягивал кофе, кивал в сторону входа – «пошли» – и этим возвращал мне устойчивость: вот, держи, горячее, настоящее. Дойдём.

Вечером пришло сообщение от Любы:

«Привет. Мы давно не виделись.

Чем занимаешься? Зайду?»

Люба не учится, она работает – то в торговле, то в офисе, то у неё «свободный график». Ищет себя и живёт легко: понравилось – разонравилось, дальше. Ищет, где пожирнее доход и минимум напряга.

Я посмотрела на часы. Семь вечера. Солнце окрашивало небо в розовые оттенки.

«Приходи», – написала я.

Она ворвалась ураганом, как обычно, принеся с собой аромат её любимого парфюма – цветы, сладкие фрукты, что‑то навязчиво‑праздничное. Плащ, каблуки, в пальцах – бутылка полусладкого. Поставила её на стол, оглядела кухню.

– Тут всё как раньше, – осмотрела кухню и кивнула на холодильник с моими заметками. – Только ты другая.

– Какая? – спросила я, доставая бокалы.

– Тише, – Люба пожала плечами. – И как будто тоньше. Не худее, а… тоньше.

Я выставила на стол закуску из того, что нашла. Мы налили. Вино пахло терпко и солнечно.

– Как работа? Альберт? – спросила я.

– Как всегда: громко ссоримся, бурно миримся. Любовь любит стабильность, – она усмехнулась. – А у тебя как?

Я крутанула бокал в пальцах. Вино оставило на стекле прозрачные дорожки.

– Мы с Женей расстались, – сказала я. Впервые вслух.

Люба подняла брови. Ни удивления, ни трагедии – интерес, как будто я сообщила о погоде.

– Ну, бывает, – произнесла она своим лёгким тоном. – Он красавчик, конечно, но слишком уж серьёзный. Ты рядом с ним будто на экзамене была всё время. Дышать же надо. Смена декораций иногда полезна.

– Это не декорации, – сказала я. Слова прозвучали резче, чем хотелось бы.

– Прости. Расскажешь, что произошло?

Я рассказала. Не утаив ничего – ни о беременности, ни о том, что я до сих пор где‑то внутри надеюсь: он вернётся. Люба слушала внимательно, подперев подбородок рукой, и её ногти – длинные, хищные – иногда постукивали по стеклу.

– Да, Лена. Это грустно, – наконец сказала она и чуть придвинула бокал, как бы предлагая «чокнуться» с моей бедой. – Я не чёрствая, не злая не подумай. Просто, Лён, ты всегда всё делаешь «правильно», а жизнь любит тех, кто умеет вовремя свалить, не оглядываясь. Для себя я поняла, что мужики – ресурсы, работа – ресурс, и ты – тоже ресурс. Береги его. Не раздавай. И, пожалуйста, не убивайся ты так. Не пиши ему – это дорога в никуда.

Она наклонилась вперёд, и в голосе впервые прорезалась жёсткость – не напускная, настоящая.

– Дай телефон.

– Зачем? – я инстинктивно сжала ладони на телефоне.

– Я удалю его контакт. Сейчас. Чтобы ты не сорвалась ночью. Ты не сможешь – я смогу. Это пять секунд.

Внутри всё взвилось, как кошка от резкого звука. Я вдруг ясно поняла: если я отдам телефон, я отдам не контакт. Я отдам последнюю нитку, за которую держусь. Пусть глупую, пусть болезненную – но последнюю и мою.

– Нет, – сказала я. Слишком быстро, слишком резко. И убрала аппарат со стола.

Люба посмотрела на меня пристально. Потом откинулась на спинку стула и вдруг улыбнулась мягче:

– Я плохо поддерживаю, да? Могу по‑другому: хочешь, скажу, что он козёл и дурак? И что ты прекрасна?

– Не надо, – я улыбнулась краешком губ. – Давай просто посидим.

Мы сидели. Люба рассказывала офисные истории и анекдоты – как начальник подкатывает к ней, как они разыграли коллегу. Я смеялась с задержкой, будто до меня доходило позже, чем надо.

Я смотрела на неё и думала о том, что в школе не замечала в ней этой ровной расчётливости. Или замечала – и не хотела видеть? Когда она тайком крутила роман с моим парнем, она правда была полна романтики? Или всё‑таки так же спокойно прокручивала всё за моей спиной? Мы не общались несколько лет, и за это время Любка изменилась. Сильно. Тогда у неё дома, когда мы записывали совместное видео, перед нами была капризная девочка. Сейчас напротив меня сидела опытная и циничная девица. Когда она настоящая? Сколько у неё масок?

На прощание она повторила своё, уже тише:

– Серьёзно, не вздумай писать ему. Не входи дважды в одну реку. И, задержавшись в проёме: – Если надо отвлечься – звони. Я всегда за «посиделки» с тобой за бокальчиком. Ты единственная, с кем я могу поболтать о девичьем. Но только без соплей.

– Только так, – сказала я подпирая стену плечом.

Мы обнялись неловко и распрощались.

Когда дверь за ней закрылась, я налила себе полный бокал недопитого вина и выпила залпом. В ванной включила воду на максимум и уронила лоб на холодную плитку. Плакать было проще, когда шум перекрывает звуки. Вино и горячий душ сделали своё дело – я захмелела.

### Глава 43 Май – Июнь

После майских праздников универ проснулся резко и растерялся: ещё кругом развешены флаги и патриотические плакаты, а в расписании уже консультации, зачёты. Нагрузка увеличилась сразу: в конце месяца начало сессии.

«Первое утро без него» – я поняла не по календарю – по рукам. Пальцы сами искали тёплый картонный стакан и не находили, организм требовал кофеина и его «Привет Булка». На стоянке стало свободнее, Витин бульдозер не занимал полтора парковочных места. Где‑то кофейный аппарат шипел кому‑то другому утренним кофе. И вроде бы это были не первые его сборы, но в этот раз без него стало слишком пусто.

«Нет Вити – нет кофе», – сказала себе и удивилась, как громко внутри отдалось. Куликов уехал сразу после майских: «Буду на связи», – написал он. «Береги себя», – ответила я.

Слух появился из ниоткуда – словно сквозняк в закрытой комнате.

– Привет, – перехватила меня Оля Крутова на парковке. – Лен, слушай… это правда, что вы с Куликовым расстались? Говорят, что Витя тебя бросил.

Удивлённо взглянула на Крутову.

– Жаль… вы такая красивая пара. – А ещё… – она замялась, отводя взгляд, будто выбирала между любопытством и совестью – и выбрала первое.– Ну… говорят, что ты… как‑то решила вопрос с беременностью, и из‑за этого всё и… ну… закончилось.

Я даже не сразу поняла смысл слов – как будто фразу сказали на другом языке. Стояла и глупо таращилась на неё.

– Что за бред? Оля, откуда ты взяла это?

– Оля! Не неси чушь! – Ладыгина подошла к нам, отделившись от девочек.

Девушки оборачивались и глядели на меня, тихо переговариваясь.

– Привет, Малибу. Тут такое дело… Кто‑то разнёс сплтню про вас с Куликовым. Ты не в курсе, да? – спросила Алёна.

– Нет, – сказала я не веря своим ушам. – Идём, мы опоздаем.

По пути Алёнка рассказала сплетню подробней. Я была шокирована и расстроилась, но не понимала масштаба этой информационной бомбы с мерзкой начинкой. На нас смотрели, за спиной шушукались. Когда поднималась на крыльцо, бросила взгляд назад. Несколько десятков глаз прожигали мне спину. Хотелось стать невидимкой.

Для них это была просто сплетня, ещё один повод перемыть кости. Для меня – то, к чему я сама до конца не могу притронуться, потому что больно и неправильно.

В аудитории Ира с тревогой высматривала меня. Когда я села, она просто спросила:

– Уже в курсе?

Я кивнула.

– Откуда такая мерзость? Кто это распустил? Поймать и язык вырвать, – Ира кипела и готова была горы снести. – Узнаю, сама лично морду разукрашу.

На семинаре по биоэтике преподаватель – аккуратный, в очках на цепочке – сделал паузу и произнёс в пространство:

– Коллеги, моральный облик врача начинается задолго до белого халата. Репутация – не шапка, её нельзя снять или спрятать в последний момент. Девушки, вам особенно важно…

Он поднял глаза, зацепил взглядом зону над моей головой. Пара человек прыснула. Боль и стыд сжали грудь холодной лапой. Я смотрела на преподавателя и удивлённо хлопала глазами. Потом уткнулась в конспект.

Ира придвинулась ближе, положила ладонь на край моей тетради. Она не обсуждала со мной происходящее – только пристально посмотрела в глаза и сжала мою ладонь.

– Они дуры, – возмущалась она в коридоре. – Завистливые дуры. И этот… пусть над своим «обликом» подумает. Я Вите или Наилю на него пожалуюсь. Пусть поговорят, как мужчины.

– Не надо, – выдавила я. – Переживу.

– Переживёшь, – кивнула Ира и пошла рядом, потащив меня на буксире обедать. – Всё равно пожалуюсь.

«Малибу», – пронёсся шёпот по столовой, как только мы вошли. Я взяла чай, чтобы занять руки. Аппетит отсутствовал. У стойки Ладыгина – яркая, волосы огнём горят, – вдруг развернулась к трём девочкам:

– Заткнитесь! Хватит чушь пороть! – сказала громко и ровно.

Тишина воцарилась в шумном пространстве так резко, что стало слышно, как кто‑то икнул.

– Да мы же…

– Ещё раз услышу – шапочки свои сожрёте, – спокойно добавила Алёна.

Развернулась и прошествовала к столу. Встретила мой взгляд, кивнула коротко и ушла, будто ничего не было.

Наиль подошёл и встал рядом. Близко. Отрезая нас от очереди корпусом. Я вдруг отчётливо поняла: Алёне вообще не было смысла «вписываться». От этого её «заткнитесь» резануло сильнее. Если уж Ладыгина взорвалась, то уровень мерзости и грязи в сплетне – «зашкварный». И я была ей благодарна.

Позже в холле встретила Элеонору с Эльвирой, и они дали мне прочитать скрины из чатов. Это было отвратительно. Количество ядовитых и гадких комментариев шокировало. И ладно бы девушки, мечтающие о нашей с Витей ссоре, мусолили эту новость. Но парни? Некоторые высказывания переходили все этические грани.

День докатился до вечера. Витя прислал сообщение: «Жива?» – гифка с пёсиком, виляющим хвостом.

«Жива», – ответила я и отправила смайлик. Больше ничего писать не стала. Его нет, и не нужно ему сейчас всё это знать. Рано или поздно донесут. Или уже? Удар принимала я – одна.

Ночью на полу у кровати – третий бокал вина на голодный желудок. Мысли цеплялись друг за друга и крутились вокруг одного: кто узнал – и как.

Я возвращалась к событиям дня: «Кто узнал? Откуда утечка?» Круг маленький: Чернов, врач, семья… теперь ещё Люба. Дальше цепочка обрывалась.

Чернов…

Я снова открыла наш чат с Женей. Промотала вверх – до мемов и «Заеду за тобой…». Щёлкнула голосовые: «Привет…», «скучаю, жду встречи», «ты где?» Голос – желанный и далёкий. Изматывающая тоска и желание услышать его рвали душу.

Под алкоголем это желание становилось непреодолимым. Я решилась набрать его номер – и в последний момент одёрнула себя: в затуманенном сознании всё-таки сработал сигнал «стоп».

Закрыла глаза и сделала то, чего боялась и откладывала много недель.

Удалить медиа.

Удалить архив.

Удалить чат.

### Глава 44 Июль. Практика.

У родителей я выспалась как человек. Кот грел мне бок. Микки сторожил нас и, по‑моему, ждал ещё одного человека… Пришлось сказать, что он не придёт.

Сад шелестел листьями, на веранде ветерок играл занавесками и спасал от духоты. Мама красиво сервировала стол в ожидании приезда Ксении, Павлуши и сватов. Папа сидел на корточках и молча чинил триммер; иногда поднимался, смотрел на него как на живого – словно хотел сказать: «Ну что тебе ещё не хватает?» – и снова присаживался, что‑то подкручивал. Порой поднимал глаза на меня и подмигивал, будто мы были в тайном сговоре.

За два дня шум в голове стих до шёпота. В воскресенье вечером я собрала сумку: халат, шапочки, тетрадь для практического дневника, ручки, шоколадку.

Первое утро в детской больнице. Узкая раздевалка, шкафчик «для практикантов», скотчем приклеена табличка «педиатрия, 2 курс». Бейдж на верёвочке был как пропуск в другой мир.

Режим оказался простым и безжалостным. В семь сорок пять была линейка у поста, в восемь – обход. Температуру измеряли строго до девяти. Некоторые малыши пугались: плакали, не давали руку. Другие легко шли на контакт: тянулись к бейджу, что‑то показывали и лепетали. Младенцы пахли молоком и карамельками, подростки – потом и упрямством.

От Вити были редкие звонки и короткие сообщения: «Как практика?», «Турнир, жара», «Вернусь к концу месяца» – и смешные анимации.

Ночью на дежурстве была особая атмосфера. Тусклые коридоры, мигающие индикаторы инфузоматов, шёпот на посту. У одного мальчика поднялась температура, он плакал и звал маму. Малыш весь горел; измеряя ему температуру, я усадила его на колени. Он прижался ко мне и перестал плакать, будто кто‑то выключил звук. Дежурная врач, не отрываясь от бумаг, буркнула: «Подержи пять минут. Потом компресс сделай».

Пять минут растянулись в маленькую вечность. Он не заплакал снова. Уснул – горячий и доверчивый – с ладошкой, прижатой к моему сердцу. В груди распирало и плавило. Я просидела с ним, пока не позвали, а хотелось – до утра.

Сегодня по расписанию была операционная. В животе замирало, как в лифте перед спуском. Страшно и интересно. Я волновалась и боялась, что мне поплохеет от увиденного: я впервые на операции.

Коридор пахнул дезинфектором, лампы светили холодным светом. Старшая медсестра указывала пальцем: – За эту линию не заходите. Если дурно – стул у стены, кулер на посту.

Переступив порог, будто попала в другой мир. Свет под куполом слепил белым, без тепла: металлический, отбрасывающий жёсткие тени. Анестезиолог ровно говорил про «индукцию», мониторы тонко отсчитывали жизнь: пик… пик… пик… На столе был мальчишка с круглой макушкой; на указательном пальце – красный огонёк пульсоксиметра, как ягода.

И вдруг – щёлк, будто кто‑то опустил стекло. Свет, гул, звон металла – всё вокруг было как через шлем: слышала, но приглушённо.

Время вытягивалось, как жвачка. Секунды шли, но не заканчивались. Пальцы становились пластмассовыми, ладонь – как чужая накладка: лёгкая, ненадёжная. Сердце подскакивало к горлу. Краем глаза смотрела на руку – своя. Умом понимала, что ничего не изменилось, но телу не докажешь. Мысль панически билась: «Что со мной? Сейчас упаду. Я схожу с ума». Хотелось снять с себя кожу и вылезти из неё, как из скафандра, чтобы снова стало слышно и видно, как раньше.

«Что происходит? Это, наверное, из‑за жары. Я не завтракала. И усталость», – быстро объясняла себе, будто от объяснения станет легче. Прятала руки за спину, сильно щипала запястье – боль была чистой, настоящей. Взгляд мечется, пытаясь зацепиться за что‑нибудь, что вернёт мне нормальное состояние. Замирала, надеясь, что это прекратится. Не отпускало.

– Если плохо – выйдите, – шептала медсестра без укора.

Я чем‑то выдала своё состояние.

Сделала два шага назад. Спинка стула холодила. Вода – один глоток, второй. «Пройдёт. Просто жарко», – повторяла как заклинание. Пик… пик… пик… постепенно становился не таким раздражающим. Свет тускнел до терпимого. Возвращалась к линии. Стояла у стены. Ребёнок дышал под маской, рука маленькая, почти прозрачная, с полоской пластыря. Я – как будто снова я, но не до конца.

Операция была короткой – аденотомия. Голоса были ровные, сухие распоряжения. Когда каталку выкатывали, ноги всё ещё были ватные, но держали. В коридоре встретила Иру, она смотрела на меня поверх маски: – Ты бледная. Как ты? – Нормально. Жара. Не покушала. Пройдёт, – отвечала и не узнавала свой голос: он был слишком тихим и слабым. – Вдох и выдох, Лена. Подыши. Нормально?

Заполняла дневник: рука выводила буквы ровно, но как будто чужая. Слова были правильные, но не про то. Вечером в душе смывала запах больницы, а тонкий писк «пик… пик…» засел в памяти: звенел под черепом, как комар. Закрывала веки – вспыхивали белая лампа и детская кисть с красным огоньком.

Ночь показалась короче, чем обычно. Проснулась. Мир вокруг был прежний. Руки – мои.

Пыталась понять, что произошло. Пришла к выводу, что дело в нервах: аборт и расставание с Женей сделали своё дело. Как он живёт? Как ему без меня?

Иногда мне казалось, что я не могу дышать без него. Я не была уверена: был он или не был – может, всё было вымыслом. Теперь не осталось ничего, что напоминало бы о нём. Может, я его выдумала? Я всё‑таки сошла с ума и придумала себе его?

Так было проще, чем признать: человек, которого я любила, выбрал верить не мне.

Утром, увидела в расписании «операционная». Разволновалась. Ладони стали влажными сразу – будто я уже стояла под светом. В животе всё сжалось в камень. На лестнице проскочила мысль: «Спрятаться в перевязочной. Поменяться постом. Любое дело – только не туда». Стыдно за эту трусость, но страх был сильнее.

– Сегодня в операционной будем вместе, – буднично сказала старшая. – Если закружится голова – выйдешь.

Кивнула, зашла. Свет вспыхнул тем же белым. Запах антисептика ударил в нос, тонкий писк разрезал воздух. И снова надвигалось это непонятное состояние: будто вокруг аквариум, и я – по ту сторону стекла. Звуки были ватными, время расползлось, пальцы как кукольные – не мои; голова пустая и чужая. «Опять. Сейчас упаду. Сейчас…»

### Глав 45. Июль. Откровенность.

Для меня мороженое – один из способов почувствовать лето. В детстве я часто болела горлом, и холодное было под запретом: мороженое давали дозировано и только летом.

Взяла любимый сорбет, села на лавку у сквера, зачерпнула ложкой, положила в рот. Холод есть, сладости нет. Как лёд без вкуса – точнее, едва уловимый, невыраженный. Вторая ложка – то же самое. Посмотрела на упаковку: всё как обычно, моё любимое. Третья – и вдруг поняла, что это почти не отличимо от снега. Подошла к урне и выбросила почти целый стаканчик. Ничего не испытывая: ни жалости, ни удивления. Просто пусто. Я надеялась, что странности отступили, но это было что‑то новое.

Вечером договорились о встрече с ребятами в кафе. Мило беседовали, обсуждали новости. Наиль, комментируя нашу практику, подтрунивая, сказал: – Младший медицинский персонал – главные люди в отделении.

Ира, фыркнув, бросила что‑то про высокомерных мажорчиков. Всем было смешно, включая Наиля, а я на долю секунды затормозила, как будто звук шёл с задержкой, и механически подняла уголки губ. Они уже болтали дальше, а я отметила свой «сбой»: улыбка есть, смеха нет. Вроде никто не заметил.

На выходных я поехала к родителям – меня невыносимо тянуло к дому. Кажется, только рядом с близкими я обретаю опору.

Мама заметила неладное ещё на пороге: поцеловала и посмотрела пристально. – Ты устала. И глаза… пустые. – Да, мам. Практика в детской больнице – экзамен на сострадание.

Днём папа работал в кабинете, а я помогала маме с яблоками для варенья. Опустила руки в таз с водой – пальцы холодит, а внутрь холод не добирается. Ощущения странные, но мозг устал от странностей и, по‑моему, уже адаптировался. Или это новая грань моего «стазиса»?

Вечером, когда дела остались позади, мы сидели на кухне, освещённой жёлтой лампой. Мама заварила чай и разлила по кружкам. – Давай‑ка поговорим, доча. Что с тобой? – тихо.

Слова цеплялись, не выходили. Я долго собиралась. Мама не торопила – молчала. Кому, если не ей? И я вывалила как есть:

– Мам, иногда меня как будто нет. Как будто живу в стеклянной сфере. Или нет… словно фильм смотрю. Еда – никакая, почти безвкусная. Торможу и не сразу понимаю некоторые шутки: недавно кто‑то пошутил, все хохочут, а до меня позже доходит. Эмоции притуплены или исчезают. И… иногда в больнице звуки глохли, как с ватой в ушах. Это пугает. Думаю: сейчас упаду или… сойду с ума. А потом отпустило. Я списывала на усталость, жару. Но это другое. Практика закончилась, стресса нет, а всё без изменений. Эти странности почему‑то возвращаются.

Мама помолчала секунду, потом накрыла мою руку ладонью. Тепло – простое, как детское одеяло. – Мы пойдём к врачу, – сказала она и погладила ладонь. – Не завтра, так послезавтра. Начнём с кого‑то, кто спокойно поговорит. Если захочешь – вместе пойдём. – Я не знаю, к кому. – Узнаем, – кивнула она, заглядывая в глаза. – Главное – не одна. – Я снова создаю всем проблемы. – О чём ты, ребёнок! Не говори так. Ты же наша дочечка.

Мама обняла и вернула немного тепла. Я бы хотела поплакать.

На обратном пути я решила заехать в торговый центр за продуктами. У входа, на парковке, была кофейня. Я замерла у киоска: вокруг должен витать запах кофе и выпечки, а для меня – это просто незначительный аромат.

На самокате мальчишка лет семи почти врезался в меня – отскочил, извинился, поехал дальше. Я стояла и не сразу поняла, что всё это снова «как на экране». Села на лавку. Секунды тянулись, ладони чуть дрожали.

– Привет, Лена, – рядом опустилась Эмилия. Откуда взялась – не заметила. – С тобой всё в порядке? – Не совсем… – Что‑то случилось? Ты выглядишь растерянной. – Да… случилось. Не понимаю, что происходит. Словно смотрю кино, – сказала и удивилась, как просто это получилось.

Она не отвела глаз. Сделала вдох, как перед прыжком. – Давай отойдём в уединённое место и поговорим. Я расскажу тебе кое‑что.

Рядом на парковке стояла машина Наиля. Мы сели сзади. Наиль – на переднем сиденье, серьёзный, с напряжением во взгляде. – Только не пугайся и не думай, что я пытаюсь тебя «диагностировать», – Мила показала пальцами кавычки. – Просто послушай. Дело в том… По маминой линии мне передалась особенность. Наследственная, сезонная. Осенью и весной накатывает тревога, пустота, иногда – как будто не в своём теле.

Я начала понимать, о чём она говорит. Удивление понемногу оттеснило оцепенение. – С этим работают врачи: режим, таблетки, иногда разговоры. У меня началось в школе. Я много лет держу это под контролем. – Почему ты мне это говоришь? – спросила я, не понимая, какое это имеет отношение ко мне.

– Потому что сейчас у тебя те же глаза, что были у меня, – ответила она. – Наиль тебя увидел и обратил внимание. И я решила, что тебе нужна помощь. Возможно, я не должна была вмешиваться, но ты выглядела потерянной. Я знаю, каково это – остаться одной с такими ощущениями. Поэтому и подошла.

Это не страшно, если не тащить всё в одиночку. И ещё… – она отвела взгляд. – Это сейчас уже не важно, но я скажу. По этой причине я рассталась с Женей. Мы были старшеклассниками, начали встречаться – и спустя время у меня случилось первое обострение. Когда всё стало понятно, я сказала, что нам нужно расстаться, не объясняясь. Он сделал свои выводы: решил, что он для меня «слишком прост».

Напоминание о нём сжало пустоту на месте сердца. А Эмилия продолжала: – Пойми, папа – серьёзный человек. Вряд ли ему это как‑то навредило бы, но так спокойнее для всех. А вот Наилю может навредить. Я не хотела, чтобы сплетни про мои «странности» давали людям лишний повод для разговоров. Мамины «особенности» и так только ленивый не обсуждал.

И я знаю, что в больнице ты однажды «выключилась» в операционной. Старшая медсестра – наша родственница. Она сразу заметила. И ещё видела тебя потом, на улице.

– Вы с Наилем… да, у вас разные фамилии, – я прислушалась к себе: голос ровный. – Я понимала, что вы для чего‑то это сделали, но не понимала, зачем. Моя мама знает вашего отца давно. Тогда вы все были Вельчанские.