Текст книги "Сто мелодий из бутылки"

Автор книги: Сания Шавалиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Гульчачак вздрогнула: ей послышалось «поменяем твою жену».

Позади Сухроба пугливо выстроилось его маленькое королевство – от старшего Карима вниз по росту, возрасту, иерархии. В сандалиях только Карим, остальные босиком, самый мелкий щурился больными глазами, исподтишка хулиганил, большим пальцем ноги давил опавшую вишню, виноград, начинал охоту на муравья. Получив каримовский подзатыльник, успокоился.

– Сейчас вылетит птичка, – весело оглядел выстроившуюся шеренгу дядя Гена, потянулся за пиалой.

– Давай уж, – тыкнул Карим отца.

– Я это, Гажимжян-усто, говорить красиво не умею… Гульчачак отдай мне в жёны… Вот, сказал.

Гульчачак ойкнула, тётя Ляля перестала стирать бельё, отошла к топчану. Отец Аси проснулся, сел ровно. Все испуганно переглядывались, ждали реакции дяди Гены. Только Каттана весело смотрела на сына.

– Не понял… – начал говорить дядя Гена и вдруг громко чихнул. Все вздрогнули, словно взорвалась бомба.

«Будь здоров… будь здоров… здоровья», – потянулось со всех сторон.

Дядя Гена отмахнулся.

– Башимтегти, корши (головой тронулся, сосед)? Гульчачак хотиним (моя жена).

– Без нужды она тебе, – осмелел Сухроб. Обрадовался, что с ним разговаривают. Ожидал, что взашей выкинут. – Работницей живёт.

– А у тебя королевой будет?

– Нет, конечно, – замялся Сухроб. – Какая уж королева. Простой женой зову.

Дядя Гена пригрозил пальцем.

– Вспомни, кто ты и кто я. Мы с тобой разные, и жизнь у наших жён разная.

– Так-то оно так, но ведь земля круглая, сегодня ты наверху, а завтра я. Подпущу красного петуха, враз до меня грохнешься.

– Что?! Это ты мне? Красного петуха? О Аллах, зачем я это слышу? – Дядя Гена хлопнул ладонями по коленям и от души расхохотался. Смеялся до слёз и икоты. – Дайте мне чаю.

Он утирал красные глаза, стучал зубами по пиале и пытался успокоиться.

Когда-то давно отец дяди Гены так же пришёл свататься в дом Каттаны. Приняли плохо. Зачем в доме бедняк, переполненный революционными идеями? Круговорот истории. Но там была дочь, а здесь жена.

– Ты научила? – обернулся к Каттане.

Та с ангельским лицом сложила руки на груди: «Не я».

– Значит, ты? – уставился дядя Гена на Гульчачак.

Испугалась, покраснела, опустила голову.

– О Аллах, какая же ты дура… Какая дура… Чего тебе здесь не живётся?

Гульчачак слушала, на сжатые кулаки капали слёзы, она судорожно растирала их ладонями и, сдерживая слёзы, сильнее сжимала веки. Каттана гладила её по голове, успокаивала, ободряла.

Дяде Гене это поддержка не понравилась.

– Ани, тычланинг (успокойся). У него же пятеро детей, сам шестой. А Гульчачак привыкла чай пить с конфетами.

– У него шестеро, а сам седьмой, – поправила мужа тётя Ляля.

– Тем более, – обрадовался дядя Гена. – Не, я, конечно, понимаю, что у меня исторический долг перед отцом, но… весь Узбекистан ржать будет. Меня ж все знают. Отдать жену в жёны. Парадокс какой-то. Как ты вообще, Сухроб, додумался до такого? Не мог кого другого поставить в неловкое положение? Ещё ведь как грамотно подъехали, с подковыркой. Едрён батон.

Сухроб широкой ладонью пригладил волосы.

– Гажимжян-усто…

– Не по-людски как-то, только сегодня жену похоронил – и сразу в сваты. Хоп. Ты, сосед, своё слово сказал. Теперь я думать буду. Ты как? – обернулся к тёте Ляле.

– Пусть идёт. Не получится, вернётся.

– А ты? – В упор глянул на Каттану и тут же махнул рукой – и так понятно. – Твоё слово. – Поднял лицо Гульчачак за подбородок.

Тихо кивнула, ниже опустила голову, словно отдалась на казнь.

Сделал несколько глотков чаю.

– Чего такой холодный?

Гульчачак вскочила, побежала с чайником на кухню. Дядя Гена сидел мрачнее свадебного костюма Сухроба. Гульчачак хорошо держала хозяйство. Каттана старая, Ляля – директор школы. Всё придёт в упадок, даже за курами некому будет присмотреть. «Эти засранки выросли, научились открывать щеколду. Надо посмотреть на досуге», – размышлял дядя Гена, наблюдая за разгуливающей по двору курицей. С одной было что-то не так. Хромает, ступает осторожно, поднимает лапу, трясёт, словно пытается освободиться. Присмотрелся. Чёрт возьми. Что это? Кольцо? Одновременно блестит белым камнем на двух пальцах.

Ася с ужасом узнала своё колечко. Кинулась за курицей.

– Отдай!

Курица шарахнулась, стала носиться по двору, взлетала над топчаном, перелетала стол. Карим легко её поймал. Даже с места не тронулся. Только рукой взмахнул, крепко сжал кудахталке горло. Похоже, курица не собиралась расставаться с красотой: сопротивлялась, клевалась, топырила пальцы. Когда Карим стянул кольцо, весь интерес тут же перекинулся на Асю. Пока выясняли, что да как, Гульчачак вновь пришлось бежать на кухню. На душе был праздник. Зная Гажимжяна много лет, подозревала, что он принял решение её отпустить. С одной стороны, было обидно, что так просто, хоть бы поорал для вида, с другой – сама давно стремилась к Сухробу. Но, может, она и ошибалась, зря лелеяла надежду.

Когда она вернулась, дядя Гена громко сообщил, что согласен.

– Ладно. Пусть идёт.

Гульчачак тихо заплакала, Сухроб вздрогнул, словно получил палкой по спине, порывисто обнял Карима, потом стал выталкивать пацанов со двора. Боялся, что сосед передумает. И правильно боялся. Как только дверь закрылась, дядя Гена хмуро уставился на Гульчачак.

– Завтра пойдёшь, скажешь, что погорячилась.

Гульчачак посинела, словно её наполнило обрушившееся небо. Спорить бесполезно, да и не нужно. Сама сомневалась в своей решимости. Жаль малыша, без её помощи точно пропадёт.

– Младенца забери, если отдаст. Позаботимся. Вообще троих младших можешь взять, если потянешь. А Сухробу я сам жену подыщу, в обиде не оставлю, старшего в институт устрою, спроси, на кого хочет учиться.

– На юриста, – несмело произнесла Гульчачак.

– Ого! Молодец! А ты меня не позорь. Или ты не согласна? – прищурился дядя Гена. – Неволить не буду, но и помогать тоже.

Июль, 2008

Ася доела помидор, огорошила вопросом:

– Дядь Ген, а что стало с младенцем?

– С каким младенцем?

– Ну помните, соседский малыш, ваша первая жена за ним ухаживала.

– Не помню.

– Ну, сын вашего соседа, жена умерла, он вам помидоры носил каждый вечер.

– Разве ж всех запомнишь?

– Ну, он сватался к вашей жене. Она ж потом на следующее утро слегла, заболела, вы ей уколы ставили.

– А это. Так она ребёнка забрала, три месяца прожил. Почему вдруг вспомнила?

Вернулся Юрий. Лицо у него было бледное, лоб покрылся испариной. Ни слова не говоря, свернул налево, на мост через Косьву, проскочил мимо завода и при подъёме на гору ушёл направо по насыпной дороге.

– Лишь бы колёса не проколоть, – сурово рассматривал Юрий острые белые камни. Никаких указателей, только коридор между нависшими молодыми деревьями, одного роста с переросшим борщевиком.

Вот куда надо Виолетте Крац, хорошей Асиной знакомой, с которой когда-то торговали на рынке. Виолетта выиграла президентский грант по борьбе с борщевиком. Сделала всё до гениальности просто. В интернете объявила конкурс на самый красивый корень борщевика, приз десять тысяч рублей – и понеслось. Сотни фотографий: разновозрастные люди в старых затрапезных джинсах, кедах на босу ногу, майках, выцветших футболках. Конкурсанты со всей страны: от далёких деревень до больших городов. Ничего не боялись, а может, и не знали, что не прост этот борщевик – ядовит. Так стрельнёт, что будут потом конкурсанты пузыриться гнойниками на коже. И всё равно в соцсетях хвастались добычей, кто и вовсе корням глазки приделал, губы нарисовал. Один шкатулку соорудил – главный приз ему достался.

Часть вторая

Глава 9
Улица Герцена

Осень, 1974

«– Говорят, барин-то помер? – при виде обходчика мужик воткнул лопату в грязь.

– А ты помалкивай. – Подрядчик в сопровождении обходчика шёл вдоль невысокого полотна, недовольно осматривался. – Мало сделали. На Кизеловской на версту больше дали.

– Так то ж болото, барин. Люди из ям не вылазят, ничего не видят. Против той земли здесь совсем глухо, валы совсем нечем сыпать.

– Под караулом шибче расстараетесь, – припугнул обходчик.

Мужик смотрит спокойно, на каторге и не такое приходилось слышать.

– Про барина-то правда? Аль гнусь? На той стороне горы, говорят, по заводам и деревням народ бунтует. Железный завод и вовсе прикрыли. Ждут нашего прихода. Приказчик Прошка Иванов неделю носа не кажет, только нарочный от него и к нему каждый день катает. Семён Давыдыч жив был бы, Прошка бы поостерёгся, а так, хитрюга, обнаглел: и убежал подальше, и денежки прихватил…»

Чтение учителя прервал стук в дверь.

– Марья Семёновна, можно? – заглянул в класс директор школы Сергей Анатольевич.

– Конечно. – Учительница поспешно положила книгу на стол. – Пожалуйста, проходите. Я как раз рассказываю ребятам историю становления Губахи.

Директор поспешно представил комиссию из гороно. Оказывается, тема лежала на поверхности. Прослышали про учительницу двадцатой школы, которая копнула вглубь истории. Напросились остаться, послушать. Вчетвером тихо прошли на «Камчатку», шумно протиснулись за узкие парты.

Марья Семёновна смутилась, растерялась, стала говорить путано.

– …Поднялся народ на приказчиков, прислужников. Говорят, девка Дуняха появилась в лесах. Отчаянная была, под защитой земляной кошки стражников плетью охаживала. Видели, якобы над Крестовой горой два страшенных синих огня поднялись, ровно кошка за горой притаилась, уши выставила. Меж них Дуняха и хранилась, даже волкам страшно до жути.

Директор с «Камчатки» покашливал – сигнализировал, чтобы со сказками поосторожнее. Здесь школа, а не деревенская завалинка.

Марья Семёновна тут же перестроилась, интонацию поменяла, говорить стала строже:

– Как вы уже знаете, первое упоминание в летописи о Губахе приходится на 1855 год. Производство природного угля являлось доминирующим в течение всего девятнадцатого столетия и к началу двадцатого века достигло свыше пяти миллионов пудов в год. Первоначально добыча угля велась в очень ограниченных размерах, но резко возросла с постройкой в 1879 году железнодорожной ветки Чусовая – Усолье, проходящей через Губаху. Одним из владельцев многих заводов, рудников, соляных промыслов, а также более пятисот тысяч десятин в Пермской губернии являлся граф Лазарев, а по сути главным распорядителем хозяйства был Семён Давыдович Абамелек, зять графа, муж его третьей дочери. А из воспоминаний князя Мещерякова, сослуживца Семёна Давыдовича, мы знаем, что редко было встретить человека более симпатичного, каков был Семён Давыдович…

– Марья Семёновна, – вновь загундел с задней парты директор. – Как-то глубоко вы копнули. Ну кому интересен какой-то Семён Давыдович. Лучше расскажите, как тяжело строилась дорога. Как там у Некрасова… «Прямо дороженька: насыпи узкие… а по бокам-то всё косточки русские…» Расскажите о Великой освободительной революции, послереволюционной Губахе. Планах пятилетки, трудовых подвигах шахтёров и работников коксохимзавода. Ведь благодаря им Губаха процветает. Неужто нечего сказать?

– «Мы надрывались под зноем, под холодом, ⁄ С вечно согнутой спиной, ⁄ Жили в землянках, боролися с голодом, ⁄ Мёрзли и мокли, болели цингой. ⁄ Грабили нас грамотеи-десятники. ⁄ Секло начальство, давила нужда… ⁄ Всё претерпели мы, божии ратники, ⁄ Мирные дети труда!» – без запинки протараторила Марья Семёновна.

Увы. В её глазах отразилось несчастье.

Владение тремя языками и умение запоминать стихи на слух – знала всего Пастернака и Ахматову – она не научилась использовать себе во благо. Особенно понравившиеся стихи пыталась гармонично вписать в школьную программу. Но, забывшись, могла долго рассуждать о Боге, восторгаться прозорливостью Булгакова. Дети недопонимали, уточняли у родителей, те недоумевали. Некоторым становилось жутко интересно, и они пытали Марью Семёновну вопросами: «Что? Как? Почему?» Объясняла, обращала в свою веру. Часто с рук сходило. Но порой непостижима воля Господня. Как в рулетке, не знаешь, в какую ячейку упадёт шарик, так и судьба человека складывается непредсказуемо, порою – несчастливо, можно сказать, трагически. Из уст в уста история передавалась в виде сплетен, обрастала домыслами, и вот уже отреагировала глубокоуважаемая комиссия гороно. Собрались и без предупреждения пришли на урок Марьи Семёновны. Через час её вызвали в кабинет директора. Косная сила заурядной власти, стремящаяся с тупым упорством разрушить инакомыслие, заставила Марью Семёновну уволиться и уехать, сначала к родителям в Белоруссию, а оттуда бежать в Италию.

В памяти Аси осталось, как Марья Семёновна торопится к остановке: перекошенная от тяжести фанерного чемодана, каблуки ботиков скользят по влажным настилам тротуара, по камням брусчатки. Водитель ждёт, передняя дверь автобуса открыта. Кто-то помогает затащить чемодан в салон, уложить под сиденье. До вокзала Углеуральска ехать минут сорок, а то и час.

Ох! К чему это она? Совсем уплыла в сторону. Проще говоря, впервые об истории Губахи задумалась только на том злополучном уроке, дальше уже сама подпитывалась знаниями в Музее истории города. Но там все больше про труд шахтёров, подвиги губахинцев на полях сражений. Для школьника война хоть и грандиозное, но трудновосприни-маемое событие.

Как Ася ощущала город в детстве? Всегда темно, холодно, под окнами шеренга снеговиков. Около магазинов – выдолбленные в наледи узкие ступени. Порой на дороге появляется лошадь, впряжённая в сани. С задка саней свешивается солома, тянется по дороге веером, растаскивается ветром по обочине. После лошади дорога теплится шарами помёта, скоро их давят другие сани, растаскивают машины. Неизменно при ветре скрипят фонари, разбрасывая тусклый свет по сторонам городского парка, и кажется, что в такую безлюдную погоду выходят прогуляться призраки. Они стараются держаться в тени, но нет-нет да их цепляет короткий луч фонаря.

Призраки суматошно скользили по сугробам, таились за памятниками, которые стояли под приглядом чистых звёзд в чёрном небе. Призраки обволакивали статуи своим призрачным теплом, и теперь тем было не так одиноко в парковой тишине снегопада. Снег шёл большими, влажными хлопьями, которые цеплялись за фасады, крыши и превращались в архитектурные украшения или образы животных, которые рисовала фантазия.

В скудном тепле весны еле-еле успевали расцвести ромашка и дикая гвоздика, всё остальное – ёлки, берёзы, горы – только просыпалось от зимней спячки.

Ещё вспоминались магазины: в витринах – пузатые баночки с крупами, конфеты «подушечки» в бумажных коричневых кульках. Обязательно посреди зала стоял огромный рулон бумаги, продавщица делала надрез сверху вниз. Бумага отслаивалась тонкими пластами, и чем ближе к сердцевине, тем меньше становился лист. Очередь была за всем. Всё отпускалось по норме. В одни руки давали двести грамм конфет «коровка», буханку чёрного хлеба, полкренделя. Чтобы купить полный крендель, приходилось два раза выстаивать очередь. Если доставалось, то Ася несла домой две половинки.

Был в Губахе настоящий Дворец культуры, с портиком, колоннами с капителями, фасадом с декором, высокой лестницей. Когда Ася скучала, лестница казалась нескончаемой, а в хорошем настроении она не замечалась, особенно на Новый год. Каждый год отец и мать с работы приносили пригласительный – долгожданную открытку с рисунком Деда Мороза, зайки и Снегурочки, с запахом типографской краски, мандаринов, снега. Загодя готовился костюм снежинки: корона из ваты и осколков ёлочных игрушек, марлевая крахмальная юбка, белые тряпочные тапочки, конечно, лучше бы чешки, но прошлогодние стали малы, а новых не достали. Зато есть белые гольфы, пока велики: резинки выше коленок, пятки торчат копытцами. В зале всегда было холодно, но Ася упорно отказывалась надевать всякие кофты, колготки, тёплые штаны, валенки. Как тогда Дед Мороз поймёт, кто она? От холода маялись и другие девочки, белыми платьями жались к родителям, друг к другу. Но зато, когда приходило время танца «снежинок», от души грелись: бегали, прыгали, кружили вокруг Деда Мороза и ёлки до потолка. С ёлками дефицита не было, их, красивых, в тайге было много. После танцев Ася победила в одном конкурсе: удивительно быстро надула шарик до размера «лопнул».

Ещё хорошо помнился детский сад для детей шахтёров. Очень вкусно кормили, много рисовали, читали сказки, особенно любила про Незнайку. Однажды на зиму во дворе садика залили каток. Катались два раза. Первый, видимо, чтобы опробовать лёд и коньки, второй – перед комиссией. Ася с непривычки въехала в дядечку в высокой каракулевой шапке. Подняли, посмеялись. Больше не катались, после комиссии каток наутро пропал под сугробами. Летом каток долго не оттаивал, стояла бесконечная грязь, которую, к неудовольствию нянечек, тащили в группу. Помнила художника, который рисовал животных на стенах, иногда сбегала из группы и долго стояла у синегрудой утки. Попросила художника нарисовать такую же на её ладони. Он уже вывел спинку, и тут появилась воспитательница, грубо крякая, увела Асю в угол, где стояла самодельная мусорка – «мухомор» со шляпой, как у вьетнамского крестьянина. Ася любила садик до тех пор, пока её не стали оставлять на круглосуточную пятидневку. В первый раз с ней случилась истерика, когда отец ушёл, а нянечка увела в спальню и приказала спать. После того случая Ася хваталась за ногу отца, если вдруг казалось, что он уходит без неё. Обещала, что пока не закончатся морозы, без капризов будет спать в пальто – в это время стены их барака промерзали насквозь.

С удовольствием ходила на работу к матери, в столовую. Перед тем как зайти на кухню, заставляли руки мыть хлоркой, от чего кожа на пальцах коробилась, бледнела и воняла неделями. Сидела в зале, трафаретила на бумагу ладонь с растопыренными пальцами, вырезала, вставляла в пазы зеркальных пластин на стене. Заведующая была не против: это удачно позволяло прикрыть серые подтёки зеркального тлена. Однажды в столовой обедали двое мужчин, один обратил внимание на Асины шедевры. «Можешь просто нарисовать руку, не обводя свою?» – «Не могу». – «А я могу». Ася не поверила. Нарисовал, с тенями, жилами, ногтями. А однажды обедали два солдата с овчаркой. Искали сбежавших зэков. Трое суток по тайге. Больше грелись, чем ели. Мать сердобольно купила всем троим – и солдатам, и собаке – двойную порцию котлет. Солдаты ошалели, стали отказываться. «Ешьте, ешьте, сынки, у меня у самой сын в армии, глядишь, и его кто накормит», – сказала мать.

Вспоминалась школа через дорогу, которая ютилась за трикотажной фабрикой. Они переехали из Верхней Губахи в Новый город тридцать первого августа перед Асиным первым классом. На следующий день с букетом космеи Ася зашла в большую классную комнату с незнакомыми детьми. В основном это были переселенцы из Нижней Губахи. Правда, ещё не все семьи переехали, но их школу уже закрыли, детей привозили на автобусе.

Июль, 2008

Машину тряхнуло, и она резко затормозила, словно наскочила на штопор. Водитель вцепился в руль обеими руками. Дорога была усыпана миллионами осколков крупного щебня. В зелёном море тайги осколки казались зубами гигантской акулы.

– Дальше не поеду, дорога плохая. Сейчас совсем без колёс останусь, – съехал на обочину Юрий.

За окном – серый склон Крестовой горы: тесные ряды крошечных кустов, высокие тёмные ели и берёзы. Пахнет коксохимзаводом, резким выбросом, едкой кислотой. Небо затянуто белоснежным кружевным облаком; следом из трубы огромным шаром выдувалось второе.

– Что это? – показал дядя на белый круг.

– Коксохим. – Юрий пошарил в интернете, нашёл сайт завода. – «ОАО “Губахинский кокс”» – современный высокотехнологичный комплекс с полным циклом производства кокса и химических продуктов установленного качества. Сейчас в работе две коксовые батареи общей производственной мощностью – 1,3 миллиона тонн валового кокса 6 % влажности в год». – Юрий внимательно вгляделся в берег Косьвы, словно сомневался, что это именно тот завод.

Вокруг огромного лопуха ходил чёрный ворон, боковым взглядом смотрел на машину, инспектировал рваный пакет: он уже сотни раз его видел, ему пакет не нужен, ему надо знать, зачем эти люди приехали сюда.

– Навигатор показывает, что мы на месте. – Так уклончиво Юрий попросил пассажиров покинуть салон.

Сам вышел первым. С удовольствием курил и поминутно листал сообщения в телефоне. Ася бесполезно дёрнула застопоренную дверь.

– Товарищ водитель, откройте, пожалуйста, – с характерной женской обидой потребовала Ася.

Водитель напоминал неправильную каменную статую: читал, улыбался, не слышал. Носком кроссовки придавил бычок, обернулся и вспомнил о пассажирах.

– Сколько вам надо времени? – сухим голосом вернулся в реальность, неторопливо, как в замедленном видео, разблокировал дверь.

– Три часа, – ответила Ася.

Назло ему взяла больше времени. Наверное, хватило бы и часа.

– Ты мне нервы не делай.

Ася вздрогнула от грубости. О нет! Это Юрий кому-то ответил по телефону.

– Жена, – пояснил Юрий дяде Гене. – Я подожду вас наверху. Здесь фиговый оператор, связь не ловит. Можете погулять побольше, я посплю часика два.

Ася потянула сумку с сиденья.

– Оставь, – предложил дядя. – Чего таскаться.

И то верно. В коричневой сумке было дорожное барахло: зубная щётка с пастой, тапки, шорты, остатки пирога, кефир и йогурт в бутылках. Закинув на плечо дамскую сумку, заторопилась за дядей, но в какой-то момент всё-таки вернулась за йогуртом. Догоняла дядю бегом, он широко ступал по дороге, заросшей бурьяном, укрытой пупырчатой тенью деревьев. Через несколько минут он вышел на брусчатку из шлака.

Вокруг были джунгли репейника и борщевика. «Боже милостивый, где город? Где дом моего детства? Где моё детство?» – думала Ася. Теперь направление разлеталось в противоположные стороны. Хоть бы понять, что это за дорога. В городе их было две, одна главная, вторая объездная, обе шли в параллельном направлении, налево – к Кизелу, направо – на Новый город. Дорога походила на хребет, на геометрическую границу между прошлым и настоящим.

– И куда? – завертел головой дядя.

– Откуда мне знать?

Город пропал. Или его одним глотком уничтожило чудовище, или разметало мощным взрывом. Здесь жили очень разные люди, с красивыми и не очень лицами, характерами, судьбами. Ничего не осталось. Время проглотило сгусток жизни из камня и плоти, превратило его в бестелесное, полное ужаса и покорности трепетное воспоминание. Ася нутром ощутила это воспоминание и как-то отупело смирилась. Городу повезло меньше, чем ей, – она спаслась, а он превратился в пустоту. Не всем дано пережить город своего детства. Возникло желание помочь ему отыскаться, собраться, стать человеческим островком, способным восстановиться хотя бы в иллюзиях. Ася осознала, какой она простейший элемент в этом космосе и как бессмысленно сопротивляться неотвратимости судьбы, которая неслась ей навстречу.

Прошло, должно быть, минут десять, пока утих первый приступ разочарования и Асю сковало оцепенелое спокойствие. В пустоте сознания, как фрагменты гигантской мозаики, начинали возникать кадры из детства. Они сходились, расходились, наплывали, задерживались…

– Хотя бы понять, что это за точка. Было бы ясней, куда двигаться.

– Да, пожалуй, – бесстрастно отозвался дядя Гена.

– В городе было две дороги.

– Эта – которая?

– Не знаю. Но если встать спиной к коксохиму, то Кизел будет впереди.

– Это поможет найти дом?

– Дом – нет. Он как раз находился между дорогами. А вот школа была там, – Ася махнула налево. – Дворец культуры направо, баня позади, там же и столовая, где мать работала.

– Ну хоть что-то. Что ж, будем двигаться вперёд. Назад упасть мы всегда успеем. Пошли?

По сторонам мелькало зелёное, жёлтое, серое. Ася щурилась, напрягала зрение. Мимо плыли заросли борщевика, ели, берёзы, снова борщевик, огрызки разрушенных фундаментов. Низкие ветки ели скрывали вандальную надпись «зд… коп… ся». Рискнуть здоровьем – протоптаться сквозь борщевик? Поддавшись порыву, Ася стала раскатывать рукава джинсовой куртки.

– Ты куда?

– Может, адрес остался, указатель, надпись.

– Улица Ленина. У вас была улица Ленина?

– Не знаю. Я же маленькая была. Помню только улицу Герцена. В больницу ходили, запомнила.

– А дом какой? Хотя неважно. Что будем делать?

– Пройдёмся?

– Куда?

– Направо, налево, вперёд. Выбирай. – Асе и правда было всё равно, куда идти.

Детство давно закончилось, как огромный сладкий торт. Каждый день был с новым удивительным вкусом – и вот уже торт съеден, остались только тарелки с крошками воспоминаний. Неужто и жизнь так коротка? Неужто и всем она кажется такой немыслимо краткой? Или только Асе, здесь, в пустоте бывшего города, когда пики елей, как стрелки часов, напоминают о том, чтобы она успела все продумать и осмыслить?

Не спеша пошли налево, несколько раз Ася останавливалась, вглядывалась в обочину: растоптанная лягушка, вся в пыли и грязи. Уже усохла до мумии. Мохнатая чёрная гусеница, без рук и ног, живёт, ползет и даже не представляет, как приятно причесать, пригладить свой мех.

– Чего ты там застряла?

В следующий раз Ася задержалась у нарисованного на дороге солнца. Машины не ездят, рисунок на брусчатке живёт долго. Прикоснувшись, почувствовала, что брусчатка начала по-кошачьи урчать. О нет! Это живой трёхцветный кот – появился ниоткуда, шёл уверенно, смотрел дерзко, по-хозяйски. Ася потянулась погладить. Настроение не совпадало. Кот закатил глаза, криво улыбнулся.

Разве такое возможно?

– Что ты там топчешься? – одёрнул сердито дядя.

Ему здесь неинтересно. И он прав. Асю точно пронзила резкая зубная боль. Она на границе между воспоминаниями и мечтой. А ведь это совершенно разные вещи, совсем не одно и то же. Пока она была в Узбекистане, она завидовала весёлой жизни дяди Гены, его успеху, дому, была уверена, что у неё всё впереди. Мечтала о муже, детях, благополучии. Надеялась жить долго, бесшабашно. А сейчас, похоже, её жизнь лучше, чем у него. Сейчас, сию минуту, у неё здесь живо прошлое, и от этого сердце переполняется теплом. А у него нет здесь воспоминаний, в его душе пустота, только желание найти бутылки со звонкими монетами.

Где-то в глубине деревьев зазвучала песня: «…Ягода-малина, в лес меня манила…»

– Мне одному кажется? – прислушался дядя Гена.

– Если вы про «ягоду-малину», то я тоже слышу.

Дорога свернула направо и сразу упёрлась в человека с косой. Мужчина косил в такт песне. «Ягода» – направо, «малина» – налево, «в лес» – направо, «манила» – налево. Радиоприёмник, висевший на ветке, закашлялся, словно увидел чужих. Человек обернулся, опустил косу. На вид лет пятьдесят, серая футболка, серые штаны с боковым карманом у колена, чёрные калоши, белая панамка из тонкого трикотажа. Лицо доброе, мягкое, как оладушек, с поджаристыми губами, глазами, носом.

Он стоял и ждал, когда они заговорят. Он был уверен, что они обязательно что-нибудь спросят, и он обязательно расскажет все, что знает, если, конечно, их интересует город-призрак, а не мировые тенденции в рок-музыке или ещё какие-нибудь закавыки космического пространства.

– Здравствуйте, – так банально пошла на контакт Ася.

Человек невольно улыбнулся, стянул с головы панамку, вытер ею пот со лба, вернул на место. Дядя Гена поздоровался за руку.

– Мы тут заблудились. Где мы?

– Поскотина.

– Проскочили? – удивилась Ася, пояснила дяде Гене. – Поскотина, ну, это как будто бы пригород.

– О как! А где сама Губаха? – воскликнул дядя Гена, ошарашенный таким поворотом дел.

– Я пытался уйти от любви… – тёплым голосом ожил радиоприёмник.

Человек обернулся на звук, убрал громкость.

– Как вас зовут? – Ася продолжила общение.

– Ренат.

Ася улыбнулась знакомому имени двоюродного брата, вспомнила, как стояли с ним в длинной очереди за хлебом.

Их коротенькие носы ловили сладкий запах сдобного теста. Так убийственно волшебно пахли только кренделя: ваниль, мак, сахарная помадка, поджаристая корочка, а на срезе сырой запах дрожжей. Словно детские слезинки, один аромат быстро накатывал на другой, не успевал скатиться первый, тут же штормил второй. Если бы Ася умела собирать ароматы духов, она обязательно бы соорудила парфюм «Свежий крендель». Из детства осталось два невосполнимых вкуса: мороженого и кренделя. Съели, слопали, смяли – ещё много есть слов для определения того чревоугодия. После покупки кренделя денег на хлеб не осталось, да и сам хлеб закончился, хоть пять раз стой в очереди. Ренат оставил семью без хлеба, а это мать и две сестрёнки, младшей два года. За тот случай ему прилетело. Как конкретно, Ася не помнит, а Ренат вспоминать не желал.

– Мы ищем улицу Герцена. – Ася посмотрела человеку с косой в глаза.

Он задумался, огляделся по сторонам, словно среди запаха свежескошенной травы, тишины и покоя пытался высмотреть указатель или саму улицу, пропавшую где-то в семидесятых годах. Примерно представлял, где располагались в городе здание горисполкома, горкома партии и комсомола, школа, стадион, Дворец рабочей молодёжи. И где-то там была улица Герцена?

– Такой улицы не помню, – честно признался Ренат.

На мгновение он показался Асе ужасным чудовищем, которое появилось перед ними в светлое время суток с острой косой и желанием погубить, запутать, усыпить тех, кто рискнул проникнуть в тайны города-призрака. Человек с косой был воплощением загадочной и безумно злой силы, которая наполняла воздух, пряталась между цветов и деревьев, шептала о чём-то мунковскими вытянутыми провалами дверей, выглядывала из пустых глазниц тёмных окон. Почерневшие телеграфные столбы, как костлявые пальцы, указывали в небо, где безмолвно, с колючими крыльями, реяло тёмное покрывало прошлого.

– А зачем вы косите? – Странно, конечно, но этот вопрос сейчас реально волновал Асю. – У вас корова или коза?

Ренат удивился резкому переходу и вновь улыбнулся.

– У меня туристы с машинами. Прямо к матери во двор заезжают. Вот решил им площадку организовать.

– Вы здесь живёте?

– Не. Я сам с семьёй живу в Новом городе. Сюда приезжаю матери помогать по хозяйству.

– А чего с собой не заберёте? – удивился дядя Гена.

– Не хочет. Говорит, что отсюда переедет только на кладбище. Наш дом ещё дед ставил. В следующем году дому сто лет праздновать будем. Мать сама с хозяйством не справляется, вот я и приезжаю.

То, что здесь кто-то живёт, явилось для Аси неожиданным открытием, появился шанс поговорить с кем-то из старожилов.

– Может, мама помнит улицу Герцена? – вспыхнула надеждой Ася.

Ренат стал каким-то странным, боязливым, растерянным.

– Она больная. Практически ничего не помнит, живёт в радиусе пяти минут.

Это был тупик. Словно погибла последняя живая клетка организма.

– От города ничего не осталось, – продолжил Ренат.