Текст книги "Сто мелодий из бутылки"

Автор книги: Сания Шавалиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

– Что это? – показала Ася на папку.

– Ай! – отмахнулась Гульназ. – Отец принёс, просит сохранить. Говорит, важное.

– И что с ней делать?

Гульназ чмокнула Асю в затылок.

– Потом в макулатуру сдашь.

Пока Ася заправляла одну ногу в штанину, Юлька умудрилась вырвать из папки первый пожелтевший лист. Мятый комок валялся на полу, а Юлька уже тянулась к следующему.

Дед промолчал, посмотрел вокруг себя, потом плотно придвинулся к невесте, ласково сгрёб её руки.

– Умница ты моя.

– Что за кулёма? – спросила Ася у Гульназ.

Гульназ вздохнула.

– Первая жена.

– Как первая?

– Вот так. Я сама в шоке. Оказывается, у меня есть три старших брата и сестра. А мы вторая семья. И никто не знал. Даже моя мать. А эта, – кивнула Гульназ на старушку, – его первая жена, восемь лет лагерей.

– За что?

– Зерно с колхозного поля украла для детей.

Ася взвизгнула оттого, что Юлька накрыла ей лицо листом с чертежами, вцепилась в волосы.

– Да ёлки-палки! Забери её! – вынимала она прядки из цепких пальцев малой. – Мне в магазин надо.

– Какой ещё магазин! – взвыла Гульназ.

– Ираида Владимировна дала два рубля за спектакль. Пойдём в магазин купить вкусняшек.

– Вот ещё! Зачем идти толпой? Сами сходят купят, а ты Юльку спать уложи.

– Сама уложи.

– Не бурчи. Тогда чай приготовь.

Юлька вновь переключилась на папку.

– Пусть мамка готовит.

– А кто будет разговаривать с гостями? Ты?

– Они же по-татарски говорят!

Юлька принялась драть страницы. На четвёртом скомканном листе дедушка воодушевился злобой и тоской. Он встал с дивана, собрал листы, вернул в папку. При этом у него тряслись губы, тусклые глаза быстро шныряли в красных рамках век, а морщины на тёмном лице выступили резче.

Ася в тот момент ещё не знала, что Мансур, отец Гульназ, в первые же дни войны попал в плен, контузило его так, что на всю жизнь осталась дрожь в коленях и голове. С его слов, от головных болей из ушей и ноздрей валил пар, в глазах стреляли звёзды. Тогда, в плену, в моменты приступа он валился на месте, сжимал голову коленями и выл. Его пинали, били прикладами, а он мечтал, чтобы скорее убили. В плену он провёл пять лет, работал на фабрике, делал огромные алюминиевые кастрюли для немецкой армии. После войны семь лет валил лес в колонии. Пришёл домой – окна забиты, крыша провалилась, а во дворе, как привидение, шевелилась женщина. Взглядом скользнула по его исхудалому телу, на секунду задержалась и не узнала. Вновь принялась тюкать топориком по ветке. Господи! На это невозможно смотреть. Жена Галя его не узнала!

Проглотил слезу, пошёл в пивнушку за храбростью. Ну тут добрые люди и нашептали, что он здесь нежелателен: в работе хил, да и родным детям его биография непригодна. Завербовался тогда в Уральские отряды. По ночам плакал, работал так, чтобы уснуть стоя, чтобы не отдаваться горьким мыслям. Через год повстречался с Машей. Сама отворила райские двери. Сначала на чай позвала, потом устроила сторожем на швейку, где работала укладчицей – паковала готовую продукцию. Мало-помалу зажили, детки пошли. Но по ночам снился тот дом с заколоченными окнами, провалившейся крышей. Женщина шевелила губами, что-то говорила, а он её не слышал, переспрашивал, матерился, дрыгал во сне ногами. Маша будила. Он просыпался от ужаса, что во сне ненароком выдал своё прошлое, которое утаил от Маши. Зачем ей такой сучок в глазу?

Когда Маша умерла, с тоски написал письмо на старый адрес. Думал, письмо не дойдёт. А оно дошло. Галя не стала отвечать, приехала сама. Даже не спросила, хочет он или не хочет ехать с ней, просто стянула со шкафа чемодан и уложила его скромные пожитки. Он попытался впихнуть папку с документами. От вида свастики у Гали лицо пошло пятнами. Не глядя махнула папку в печку – промахнулась. Мансур собрал рассыпавшиеся бумаги, замахнулся на неё.

– Ах, Аллах, Господи помилуй! – отшатнулась она. – Совсем саданулся.

– Тронь ещё!

– Зачем тебе? – недоумевала она.

– Вот ведь дура!

Ему не нравились разговоры про плен, они всегда заканчивались ссорой. Но, чтобы успокоить свою совесть, рассказал Гале про папку.

– Это важный документ. Для нашей страны важный. Здесь написано, как правильно коксохим организовать. Тех-ло-ногития немецкая.

– С чего вдруг? Может, там совсем другое.

– Я ж по немчуровски кумекаю немного. Кусок осилил. Да если б меня послухали, папку б прочитали, глядишь, и не пришлось бы город разорять. Куда дешевле было бы коксохим перестроить. Вот ведь! Все готово, чёрным по белому написано. И реку портить не надо. А ты? Вот ведь дура такая!

– Сам дурак, – запоздало отреагировала Галя. – Откуда взял? Оттуда привёз?

И Мансур рассказал, что нашёл, когда работал сторожем.

– Тут по берегу Косьвы оборудование в ящиках лет десять валялось. Из Германии после войны целый завод перевезли. Ушлые люди стали тащить понемногу. У нас же народ такой, надо, не надо – всё тащат. Вот меня и приставили охранять. Да разве ж укараулишь. Пока я на одной стороне, на другой, вот ведь, диверсия. Доски отодраны, болванки по земле раскиданы – больше гадят, чем воруют. Сами не знают, что ищут. С утра заколотишь, день стоит, ночью снова разбой. Вот ведь однажды разбомбили ящик, а там только папки с бумажками. Заколачивать не стал, отнёс в заводоуправление, думал, сгодится. Важные, говорю бумаги, для завода. Откуда знаешь, говорят. То, что по-немецки понимаю чутка, не стал говорить, от греха подальше. Бумаги приняли и забыли. И я забыл. Пока случай не приключился. Учитель немецкого языка признался мне, что переводит какие-то бумаги, но некоторые слова не понимает. Не бытовой язык, говорит, технический. Тут нужны словари специальные. Я смотрю – бумаги-то из того самого ящика. Вот ведь, взялся я помочь, одну папку домой забрал. А учитель поехал в Москву за словарями. Я с грехом пополам что-то осилил, жду учителя, а он пропал. Ко мне кагэбэшник пришел, говорит: «Ты с учителем дружил?» – «Нет, говорю, гражданин начальник, только выпивали вместе». – «А не говорил он тебе, что собирается с важными документами сбежать в ФРГ?» Пытает меня, что за важные документы-то были. Ох и испугался я, вроде и сказать хочется, а страшно этой сволочи. Думал-думал и дураком прикинулся: «Не, не, гражданин начальник. Про документы не слыхал. Мы только в “харкал овке” балясничали». А сам, честно говоря, папку припрятал.

– Дурак ты, – резонно заметила Галя. – Сжечь надо было папку, пока она тебя сама не спалила.

– Вот ведь, верил, что настанут времена, когда папка пригодится.

– Оставь дочери. Всё равно папка, скорее, важна для завода, а у нас в Башкирии она ни к чему.

На том и порешили…

В дверь позвонили. Гульназ судорожно дёрнула засов.

– Чего вам?

– Вот, заберите, – выдохнул Супня, протягивая ключи от квартиры бабы Нюры. От Супни разило сытостью, силой, здоровьем. Мохнатая шапка надвинута на одно ухо, куртка распахнута, брюки небрежно заправлены в короткие валенки.

– Там всё нормально? – суровым тоном проговорила Гульназ. – Я проверю.

– А Ася выйдет? – Через плечо Гульназ заглядывал в квартиру Марушкин.

– Ей надо Юльку укладывать.

– Так мы её ждём.

– Зачем?

– Хотели в магазин.

– Вот и идите.

– Если Аська не пойдёт, мы ей ничего не купим, – издалека предупредила Верка.

– Попробуйте только! – Гульназ захлопнула дверь.

Юлька уснула, раскинув руки и ноги. Утомлённая теплом, запахом биляша, Ася уснула раньше неё. Проснулась, когда все гости уже ушли. Глядя на сопящую Юльку, чувствовала, что от глухого шёпота за дверями, скрипа половиц, сочного звука закипающего чайника у неё сладко кружится голова, тело погружается в дремотную истому… Но вдруг что-то качнуло её так, что она чуть не упала с кровати.

Широко раскрыв глаза, вспомнила про спектакль, два рубля на конфеты. Кутаясь в материну шаль, выскочила в коридор.

Супня, Марушкин и Верка сидели на ступеньках и что-то весело обсуждали.

– Что, уснула? Хилячка! – опёрлась о стену Верка и нарочито медленно лизнула длинную конфету-сосульку. Видимо, давно уже лизала, карамелька обострилась до острой пики.

– А мне? – спросила Ася.

– Тебя же предупреждали. Не пойдёшь, не получишь, – хохотнул Марушкин.

– Так я же Юльку усыпляла! – обалдела Ася.

Ничего подобного она не ожидала. Во рту появилась горечь, словно ей вновь дали надуть шарик с перцем. От несправедливости стало неловко и больно. Уже приготовилась разораться, обозвать их гадкими словами. Но тут Марушкин из пики-карамельки согнул крючок и зацепил за Веркину губу. Верка вскрикнула, набросилась с кулаками на Марушкина. Супня от души расхохотался.

Ася глубже запахнула шаль и вернулась домой.

– Ты чего? – попалась навстречу Гульназ.

Ася попыталась обойти её стороной и ударилась о ребро шкафа. Когда к обиде добавилась физическая боль, Ася не сдержалась:

– Всё из-за тебя! Из-за тебя всё! Они не дали мне конфет! – всхлипывала она, потом спряталась в ванной.

Вода звучно ударялась о дно, точно желая заглушить рыдания ребёнка. Глядя на воду, Ася постепенно успокоилась. Она не слышала, как Гульназ распахнула дверь и вышла в коридор. Что уж она им сказала, неизвестно, но все трое на следующий день объявили Асе бойкот, они перестали разговаривать, только иногда бросали: «предательница, ябеда, маменькина дочка».

Глава 20
Кружева

1976

Запах был таким навязчивым, что Гульназ подумала, что окунулась в него с головой. Пахло хвоей и немного нафталином. Смесь масла и скипидара используют для пробуждения швейной машины после долгого простоя. Скипидар разжижает масло для проникновения в самые труднодоступные зазоры, зоны трения. Теперь от такого масла на ткани будут долго оставаться грязные, вонючие пятна. И почему именно сейчас, когда нужно отшивать покрывала с белыми кружевами для Китая? Надо было добавить бензин. Он, конечно же, тянет на себя воду, просто даже из воздуха, и быстро будит коррозию, это страшно для тех машинок, которые долго будут стоять. Но не теперь, когда машинке предстояла долгая утомительная работа. Бензин, конечно, вонючка, и девки недовольны его резким запахом, но он всё равно выдыхается гораздо быстрее скипидара. От бензина масло становится мягким, легко растекается тонким слоем по зазорам и поверхностям.

Иголка тараторила по ткани и в какой-то момент присела, выпустила отработанное масло, нитка моментально пропиталась, протянулась по ткани чёрной кометой.

– Да чтоб тебя! – останавливалась Гульназ, потом долго распарывала, протирала, вдевала чистую нить.

Наладчик спал на скамейке в подсобке, повернувшись боком, подогнув колени.

– Ты? – тыкала ему в лицо тканью с грязной строчкой. – Ты, зараза!

Наладчик тихо мычал, не размыкая век, тянул на голову выцветшую фуфайку. Гульназ прислушивалась к его возне. Потом шла к мастерице.

– Светлана Филимоновна. Вот, смотрите. Уже три покрывала испортила, – предъявила она ткань и комок кружев. – Я так больше не могу. Колька дрыхнет, пьяный.

Светлана Филимоновна понюхала ткань.

– Зачем скипидаром заправила? Ты же знаешь?

– Да не я это. Машкина машина. Поменялась с ней, она ж беременная, запах не выносит.

– Пошли.

Машка сидела за оверлоком. Растопырив локти, плотно прикрывалась от постороннего взгляда.

– Маш, – тихо позвала Светлана Филимоновна, но этого хватило, чтобы Машка вскочила.

– Вы чего?

– Тихо, тихо, – словно от холода, поёжилась мастерица и тут заметила на столешнице ткань. – Что это? – Развернула, встряхнула.

– Пододеяльник детский, обметать принесла. Нельзя, что ли?

– Обметать можно. Я спрашиваю, что это? – мастерица ухватилась за хвост не до конца пришитых кружев. – Откуда это?

– Это моё. Моё. В магазине вчера купила.

Зря, конечно, сказала про магазин, посочувствовала Гульназ бесхитростности Маши. Такие кружева в магазине не достать, только по великому блату, из-под прилавка. Но если мастерица так реагирует, значит, и по блату не достать.

– Ты у меня по статье пойдёшь!

Мастерица стала нервно выпарывать кружева, наматывая на кулак.

– Это моё! – взвизгнула Маша, попыталась вернуть пододеяльник. – Я вчера купила, вон Любка докажет. Правда, Люб? Мы ж вчера с тобой целый час стояли в очереди.

Мастерица на секунду молча уставилась на Гульназ, заметив её растерянный вид, с силой оторвала остаток тесьмы.

Маша тихо застонала, ухватилась за низ живота.

– Вот только поэтому, – показала мастерица на живот Маши, – оставляю тебя в живых. А я-то думаю, почему у Машки совсем нет отходов? А она приладилась. Вот стерва! – Светлана Филимоновна шла по цеху, по рядам между машинок, размахивала руками, шумно дышала тяжёлой грудью. Вдруг услышав непонятную тишину и поняв, что цех стоит, разоралась во всё горло: – Чего уставились? Работайте!

Когда за мастерицей дверь в каптёрку захлопнулась, Маша обернулась к Гульназ.

– Ты меня сдала?

– Ты дура?

– Захлопнись, – наступала Маша на Гульназ. – Это ты дура! Я скоро твоей дочке рожу братика или сестрёнку…

…Гульназ проснулась с ощущением, будто в голове живёт крокодил и тихо пожирает её мозг. Она повернулась на другой бок, носом уткнулась в пыльный ковёр на стене, натянула одеяло на голову. Не размыкая век, пыталась развидеть утиную походку Машки, как она, громко хохоча и широко виляя задом, шла среди ухмылок и презрительных взглядов, которые предназначались Гульназ. Она только вторую неделю как вышла из декретного отпуска и не узнавала цех, фабрику, девчонок. Словно по углам образовалась чёрная плесень, всё металлическое охватила ржа, а воздух переполнился смертельным вирусом презрения, зависти и недовольства. Все девчата угрюмые, молчаливые, словно шили не пододеяльники с весёлыми кружевами, а саваны с пятнами тлена.

Форточка, уступив натиску зимнего ветра, распахнулась и впустила в комнату сажистый дух морозного воздуха. Тот метался по комнате холодным призраком, качал люстру, застревал за холодильником, путался в стопке подушек на шкафу, воевал с кроватным подзором. За дверями громко плакала Юлька, слышался голос Аси, уговаривающий поиграть в кубики. Гульназ прислушалась к их возне, блаженно улыбнулась, через секунду вспомнила живот Маши, месяцев шесть, наверное. Гульназ поднялась, пробежалась босая, ежась от холода, по дощатому полу, половикам, плотно прикрыла форточку.

В дверь заглянула свекровь, Асина мама.

– Что с тобой?

– Голова болит.

– Аскафену?

– Выпила.

– Гульназ, я тут хотела у тебя спросить про мех.

– Какой мех? – не сразу сообразила, о чём идёт речь.

– Лисий… пропал ведь. Не брала?

Гульназ распахнула дверцы шкафа. Так и есть. Ни лисьего меха, ни коробки с итальянскими сапогами. Куда делись?

– Может, Сашка забрал?

– Зачем?

– Хозяину отнёс. Не наше же.

– А могло быть и нашим, – упрекнула свекровь.

– Откуда? Сапоги двести семьдесят рублей стоят, две зарплаты.

– Лишь бы не пропил, – начала тихо заводиться свекровь. – Часто стал хмельной приходить, а ты молчишь. Нехорошо это. Не можешь справиться, так я сама возьмусь. Ладно. Я тут подумала: может, я немного покричу на него, а ты меня поддержишь?

В дверь позвонили, свекровь выскочила в коридор. Гульназ прислушалась к разговору, удовлетворённо кивнула – воспитывает.

Через четверть часа в комнату влетел Саша, заорал с порога:

– Собирайся!

– Чего?

– Собирайся, говорю. Уходим.

– Уходите, уходите! – В проёме стояла раскрасневшаяся мать и, как слон, напирала на сына. – Ты давай один шуруй, нечего их трогать.

Рядом стояла Ася с Юлькой на руках.

– Собирайся, я сказал! – Саша изрядно нервничал.

Энергетика Саши поразила Гульназ. Она впервые его видела таким. Он грохотал так, будто рвались якорные цепи, хотелось отступить, чтобы ненароком не попасть под их тяжесть.

Гульназ глянула на свекровь, та спокойно подмигнула, приложила палец к губам, мол, не дрейфь, я своего сына знаю, потом вновь разразилась нравоучительной тирадой про то, что пить нехорошо, ведь у него семья, ребёнок.

Сашка возбуждённо ходил по комнате, открывал то тумбочку, то холодильник, то заглядывал под кровать.

– У тебя пять минут! – Он открыл шкаф, стал без разбору выбрасывать вещи на пол, потом, плюнув на всё барахло, выхватил из рук Аси Юльку, принялся напяливать на неё пальто. Юлька разоралась, потянулась к Асе.

– Сначала надо кофту, штаны, – охнула Гульназ.

– На! – Сунул ей детское пальто, мимо матери выскочил в коридор. Она устремилась за ним.

Гульназ растерянно подняла Юльку на руки. Она не была готова к такому повороту событий. Собиралась выяснить про Машку с животом, а теперь что? Куда идти-то? А идти некуда. Куда он собрался в такую пургу и мороз? Надеялась, что успокоится, но уже через полчаса они, одетые, стояли у дверей, на полу лежал баул из тряпок, завёрнутых в цветастый выгоревший платок.

– Отойди! – бычился Саша и напирал на мать всем телом.

– Не пущу! – закрывала она спиной засов.

– Уйди, сказал!

– Вот куда ты собралась? – смотрела свекровь на Гульназ, ища у неё поддержки. – Мы ж договорились только припугнуть, а ты собралась! Куда с ребёнком-то?

– Пропустите, – спокойно попросила Гульназ.

Она больше не могла выносить этого скандала. С утра кружево событий переплелось в семейные сети, путы судьбы. Тем более он пригрозил, что, если она не пойдёт с ним, он уйдёт один. А к кому? К Машке. Она-то примет душой и телом.

– Ну и идите! – вспыхнула мать настоящим гневом. – Прибежите ещё! А ты чего встала? – накинулась на Асю. – Иди делай уроки!

Как и ожидалось, жизнь у брата в однокомнатной квартире на первом этаже каменного дома на восемь квартир не оказалась раем. Маленькая комната, маленькая кухня, туалет на улице, вода в колонке через два дома. Отдохнуть можно только на полу, раскатав матрас с комками ваты внутри, тут же за шторкой стояло отхожее ведро. Гульназ сразу превратилась в кухарку, терпеливо готовила на восемь человек, после тщательно перемывала посуду, таскала воду из колонки. Хотя колонка и была добросовестно укутана в мешковину и перетянута проволокой, всё равно в сильные морозы замерзала, приходилось тащиться в гору к бане. Там бесконечным чёрным дымом пыхтела кочегарка, оставляя на снегу сажу, наполняя воздух запахом гари и копоти. Кочегарка топила воду для бани, заодно согревала общественную колонку. Тётки с пустыми вёдрами длинной вереницей поднимались по обледенелой тропе – навстречу спускались другие, поскальзывались, плескались водой из полных вёдер, молча выслушивали проклятия, расходились, разбредались по домам.

Гульназ лыком законопатила щели в полу, откуда нещадно тянуло стужей, старую, но ещё пригодную ночнушку пустила на тряпки – проклеила окна, разбросанные детские вещи сложила на полки, чем вызвала неудовольствие жены брата. Сашка старался приходить поздно, чтобы только поесть и лечь спать. Прижимался к мягкому боку Гульназ, тискал, тяжело дышал ей в грудь и знал, что ничего дальше не получится: чужой дом, чужой пол, чужой матрас. Спустя месяц пропал на неделю, приехал загорелый, довольный. Поставил на стол большой торт и сообщил, что они переезжают в трёхкомнатную квартиру. Выглядело это как чудо. Квартира оказалась огромной, с водопроводом, ванной, туалетом, титаном для горячей воды, рядом с печкой на кухне стояла газовая плита. Газ был привозной, в баллонах. Гульназ ходила по пустой холодной квартире и не верила счастью. Быстро затопила печь, испекла лепёшки, чекушкой отпраздновали с Сашкой новоселье.

С квартирой получилось удачно: фабрика, остановка, магазин – всё рядом, только не было яслей для Юльки, но присматривать за ребёнком быстро согласилась соседка, баба Наташа. Днём Гульназ работала на фабрике, потом допоздна строчила шторы, пододеяльники, простыни, варила лапшу, ждала мужа, а он задерживался, а то и вовсе не приходил. Калымил где мог: то мебель перевезёт, то в магазине сделает лишний рейс, от командировок никогда не отказывался. Возвращался усталый, замёрзший, пропахший соляркой, иногда следом грузчики затаскивали диван, стол или какую другую мебель. Сашка на удивление оказался хозяйственным и предприимчивым. Как бы ни уставал, в постели всегда был отзывчив и ласков – она лежала после, пропахшая его любовью, и завидовала сама себе. Единственное, что её напрягало, – это зависть Машки с фабрики. Если у Гульназ появлялась красная кофта, то Машка на следующий день приходила именно в такой же, всем показывала, намекала, что подарил Сашка. Машка, первоклассная шаромыжница, своей ненависти не скрывала, обвиняла Гульназ во всех смертных грехах. Если на фабрике случалось ЧП, то Машка поднимала волну: «Это всё она! Я сама видела!» – «Что ты видела?» – переспрашивала мастерица. – «Всё видела! – орала Машка. – Вызывайте милицию, ОБХСС. Всё расскажу». Никто, конечно, милицию не вызывал, знали, что, если копнуть глубже, можно было найти древние фабричные скелеты. И всё так копилось, по мелочи, по ерунде. Из своих страданий Гульназ выковала меч возмездия, пошла на Машку войной и проиграла. Уж больно Машкины слова были болезненны, с шутливым вывертом, едкой репликой, а фабричные девки хохотливы, вот и наполнялся рабочий день воспоминаниями. Однажды вообще выдала: «У твово Сашки добро ничо так, шагами мерить можно, за раз пятерых пробивает». Девчата так распалялись их войной, что, хоть палец покажи, всё на ржач пробивало. Гульназ потом, глотая слёзы, бежала домой, жаловалась Сашке. Он предлагал не обращать внимания или уволиться. А куда? Как будто в Верхней Губахе работы невпроворот! Для женщин только школа, столовая, фабрика. Загреметь по статье за тунеядство тоже не улыбалось. Перевелась в другую бригаду, стала обходить Машку стороной. Машка, вконец озверевшая, поменяла тактику, стала переманивать весь коллектив на свою сторону, шепталась, сплетничала, секретничала. С каждым разом взгляды фабричных девчат на Гульназ становились всё беспощаднее.

Однажды летом Сашка укатил в Узбекистан, и по возвращении у них появился «Москвич» ярко-зелёного цвета.

– Откуда деньги? – испугалась Гульназ.

– Машина не наша, – сразу предупредил Саша. – Куплена на деньги дяди Гены. Я должен её отогнать в Зирабулак. Навар пополам. Поняла?

Не особо поняв, о чём идёт речь, Гульназ кивнула.

– А это не страшно? Посадят ведь.

– Если не будешь болтать, не посадят.

А потом был день рождения. Гульназ с утра напекла пирогов, сварила щи. Девчонки с фабрики пришли к вечеру, много ели, пили, пели. А потом мастерица зажала Гульназ в углу кухни и, дыша перегаром в лицо, предупредила:

– Машина, конечно, у вас красивая, но я видела, как Сашка катает в ней Машку. Ты меня поняла? Мы к тебе, а он к ней. – Сверкнула глазами, ушла.

Откровение мастерицы превратило жизнь Гульназ в невыносимую муку. Теперь она стала следить, высматривать, и всё подтвердилось. Увидела Машку на переднем сиденье рядом с Сашкой. Светлая, счастливая, влюблённая – машет знакомым. Гульназ не знала, что Машка умеючи подсаживалась к Сашке, а однажды затащила в дом и откровенно соблазнила. Наутро на фабрике всё рассказала в подробностях. Гульназ устроила мужу скандал, он хлопнул дверью. Мириться пришёл через два дня с двумя новыми стульями. Но Гульназ уже съехала с катушек, кричала, жаловалась, изводила придирками, обещалась броситься под поезд. Сашка тоже терпением не отличался: орал, бил посуду, один раз ударил. Не больно, скорее, неловко отмахнулся, но этого хватило, чтобы в семье появилась трещина, которая разрасталась с каждым днём.

Гульназ как-то разом состарилась, почернела, а Сашка осунулся, стал молчаливым, много ночевал у родителей, его всё чаще стали видеть на ярко-зелёной машине в компании разных девиц.

Июль, 2008

Скрипнула половица, Муслим настороженно вытянул шею, прислушался. Дом старый, с провалившейся крышей, того и гляди какая-нибудь гнилушка рухнет на голову. Осторожно наступая на остатки половиц, в дом вошёл Карим, выглядел он усталым и расстроенным.

– Он такси вызвал. – Карим жадно выпил воды из бутылки. – Видимо, так ничего и не нашли. Что будем делать?

– Что ты предлагаешь? – потёр больное колено Муслим.

Муслим выглядел моложе своих шестидесяти четырёх лет, всё ещё крепкий, высокий, но изрядно похудевший. Время, конечно, его помотало, но сам ещё мог свалить бойца в куреше. После того как Узбекистан отделился от России и деньги сгорели, тесть Муслима тронулся умом. Полгода лечился, выписался наивным мальчиком, а потом и вовсе пропал – однажды ушёл гулять и не вернулся. Жена заподозрила, что не без помощи Муслима, а он стал доказывать, что ни при чём. Муслим иногда подбрасывал ей в помощь деньжат. Сам к этому времени оперился, приспособился к современным реалиям, стал постепенно выкапывать свои сокровища, в Ташкенте выстроил торговый центр. Всё было хорошо, пока не встретил Гажимжяна, вышедшего из тюрьмы. Увидел и почувствовал, как воспоминания полоснули по сердцу. Неделю ходил как побитый, вроде и забыть надо, а прошлое всё кровоточит, радость жизни коростой покрывает.

– Убрать его здесь. Никто не хватится, ям полно, – размышлял Карим. Он так и остался мелким, тщедушным, с колкими злобными глазами, только волосы стали белыми, лицо нещадно исполосовали морщины. – Закопаем так, что ни одна собака не найдёт.

– Ты за собак не отвечай, о себе подумай. Там племянница, она-то точно искать будет.

– Да, с ней сложнее. Может, обоих?

– Опасно. Нас таксист сфотографировал, да и ты, идиот, засветился, принялся мерить трусы. На фига?

– Откуда ж я знал, что трусы нельзя мерить. Всегда жена покупала.

– Чуть не погорели на такой мелочи! – сокрушался Муслим.

– А вы сами-то знали? Да и потом, ничего мы не погорели. Наверняка эта дура посчитала меня за идиота и забыла. Трусы ерунда, я реально испугался, когда в магазин зашёл Гажимжян-абый. Ну, думаю, хана мне, а он меня даже не узнал. Я для него мусор, падаль, мясо животного. Да я его чуть там не прихлопнул.

– Остынь… Машина где?

– Подогнать? – болезненно скуксился Карим.

– Ты чего?

– Да у меня от их мерзотной еды понос. Задницей цветы поливаю. Ох! Так что с машиной? Подогнать?

– С ума сошёл? Хочешь, чтобы нас увидели?

За окном раздался крик.

– Дядь Ген, ну ты куда пропал?

Муслим осторожно выглянул в окно, отсюда плохо видать. Обернулся к Кариму.

– Иди посмотри, что там.

Лето, 1976

Со своей новой машиной Муслим возился каждый день. Строго по утрам в двигателе проверял масло – должно быть прозрачным, до риски на щупе, обязательно после каждой поездки осматривал колёса. Пока жена в Ташкенте бегала по магазинам, он протирал стёкла, зеркала, оттирал разбившуюся мошкару, а потом в салоне включал вентилятор, пил зелёный чай из термоса, рассматривал снующую мимо толпу: дядьки в выцветших халатах, тётки в ярких платьях, шароварах, платках. Видел, как они завидовали ему и его машине.

Каждый глоток чая сопровождал довольным, длинным вздохом. Потом он высовывался в окно и прогонял наглую мелкоту, атаковавшую машину.

– Абый, у тебя с машины масло капает.

– Это вода с кондиционера. Кит! Китингхайван (уходите, свиньи)!

Детвора рассыпалась, Муслим смеялся.

Каждый раз, когда Муслим ехал один, обязательно кого-нибудь подсаживал. Во-первых, это было принято, а во-вторых, приятно. Чаще всего пассажир пугался дорогой иномарки, садился осторожно – боясь замарать кожаные кресла, предварительно отряхивал зад, ехал молча, замерев, как манекен. Некоторые бесконечно восхваляли машину, крутились на месте, стараясь всё увидеть, запомнить. Изредка садились недостойные наглецы, расспрашивали, намёками говорили гадости – таких Муслим быстро высаживал, вспоминая, что ему надо ехать в другую сторону.

На обочине голосовала девушка, похожая на богиню Афродиту, скульптура которой украшала фонтан в доме Муслима. Ей только не хватало золотой чаши, наполненной вином.

Притормозил:

– Куда тебе, красавица?

– Зирабулак.

– Садись. – Дождавшись, когда она устроится в кресле, спросил: – Живёшь там?

– Не. Мы с матерью из Мирбазара.

Присмотрелся внимательно.

– Да я в Мирбазаре всех красавиц знаю, тебя не знаю.

– Я пять лет в Самарканде училась, в педагогическом, потом в ауле практику проходила.

– А почему в ауле? Что, в Самарканде не могла остаться? Что, такой красавице помочь некому? Пришла бы ко мне, сказала: дядя Муслим, помоги остаться в Самарканде, чтоб меня, как ишака, не погнали в какой горный кишлак. Кто твой папа?

Девушка скисла.

– Понятно, – догадался Муслим, – твой папа совсем недостойный человек.

– Я дядю попросила. А он сказал: зачем тебе работать, живи у меня, ни в чём нужды не будет.

– Молодец дядя, я бы тоже так сказал. Зачем такой красивой девушке работать? Такая красивая девушка должна украшать дом. Я правильно говорю? Тебе в Зирабулаке чей дом?

– Дом Тимербулатовых. Может, знаете Гажимжяна-у-сто?

Муслим резко притормозил:

– Выходи!

– Не поняла, – растерялась девушка.

– Выходи, сказал.

Когда девушка вышла, Муслим, подняв облако пыли, резко стартанул, проехал до перекрёстка и там подобрал подростка, предварительно спросив, чей будет.

– Я Карим, сын Абидуллина Сухроба.

– Не знаю такого, – вспоминая, задумался Муслим. – Дверь закрой. Да не хлопай так! Не на ишаке едешь.

Чтобы не наговорить толстопузому гадости, Карим сжал губы в полоску.

– Девку тут подсадил, так племянницей Гажимжяна оказалась, всё настроение испортила, дашатли-узо (страхолюдина).

Муслиму следовало бы забыть эту историю, но, когда Гажимжян-усто утряс историю с погибшим человеком, страх сменился жадностью. Так и жил с тех пор – то страдал от потери золота, то боялся разоблачения.

На почве ненависти к Гажимжяну Муслим с Каримом и подружились.

Весна, 2008

Каждый раз потом Карим вспоминал эту встречу, которая полностью перевернула его жизнь. Это прозвучало как праздник, хоть отращивай усы и покупай дорогой костюм. После смерти матери младшим братьям повезло, заботу о них Гульчачак взяла на себя, а вот Карим остался в стороне, правда, Гажимжян-усто устроил в юридический, но этого Кариму показалось мало. Чтобы не сдохнуть от голода, приходилось подрабатывать на хлопковых полях. В университете быстро вычисляли по загару и опускали в низшую студенческую касту. По совету Муслима-абыя Карим подружился с Гульчачак, стал чаще бывать в доме Тимербулатовых, всё вынюхивал, высматривал, а когда достаточно накопил компромата, написал анонимку в прокуратуру. Всё сделал грамотно: описал схемы, как Гажимжян Тимербулатов обманывал государство, указал, где запрятаны нетрудовые доходы. При обыске часть обвинений подтвердилась, нашли бутылку с золотом. Светило восемь лет колонии, но Муслиму показалось, что этого мало, он подружился с младшей сестрой Гажимжяна-усто, которая работала официанткой в ресторане. Щедрыми чаевыми задурил голову, пару раз довёз до дома. Соблазнить оказалось проще, чем заставить написать кляузу на брата. Два дня ломалась, по земле ползала, ноги целовала, потом всё-таки подписала бумагу, после которой Гажимжян обоснованно отправился в «Азовские пески» на пятнадцать лет.