Текст книги "Сто мелодий из бутылки"

Автор книги: Сания Шавалиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 7
Милостыня

Август, 1970

Ася бежала и бежала, зажав в потных кулачках деньги. В голове крутилась картинка, как продавщица уже вытаскивала из прилавка кольцо и отдавала другой девочке. «Подождите меня, я уже бегу, вы же добрая и не жадная тётя, зачем вам чужие деньги? Вот мои, за моё колечко!» – переживала она и беспокоилась, что денег не хватит. Хотя Гульчачак уверяла и доказывала, но Ася поверит лишь тогда, когда кольцо будет у неё в кармане. Иначе никак. Понятно, что только продавщица решит эту монетную головоломку.

Из кустов появилась мелкая дворняжка, пристроилась рядом. Высунув язык, заглядывала в глаза, не забывая при этом хвостом выказывать свою радость. Дворняжка сегодня уже пробежалась за машиной, велосипедом. Одна сердобольная бабушка расщедрилась куском лепёшки. Не то чтобы это сытно и вольготно, но на голодное брюхо и это праздник. Дворняжке вчера повезло: ухватила ворону за крыло. Сильная попалась птица, минут пять покувыркались в пыли. Ворона могла легко справиться с дворняжкой, если бы была разумной и рассудительной: клювом по темечку – и победа за тобой. Она ж растерялась, раскаркалась… Дворняжка за голову её ухватила и тряхнула до хруста в шее.

Пока собачонка пыталась отдышаться в тени сарая, нарисовался чёрный пес, спокойно забрал ворону, унёс за сарай. Хоть бы полаял для приличия, а то подошёл, принюхался, сомкнул зубы на тёплом тельце и унёс…

Дворняжка сглотнула слюну воспоминаний, тенью последовала за девочкой. Изо всех сил старалась выклянчить хоть что-то, всем своим заискивающим дружелюбным видом точно говоря: «Даже если и не сейчас и не сегодня, можно завтра, – я всегда здесь, только позови, я откликаюсь на любое имя, можно ласковое, свистяще-шипящее. Берём всё: рыбьи хвосты, куриные косточки, молочные каши… Ах ты ж зараза такая, откуда только взялся!» Заметив чёрного пса, дворняжка притормозила, заелозила, заскулила.

Чёрный пес жадно раззявил пасть и бросился на Асю, вот-вот схватит. Ася истошно заверещала и от ужаса закрыла глаза. Ей сразу стало больно, будто пёс уже вонзился в её коленки и руки. Когда Ася открыла глаза, то увидела пса, лежащего спиной на земле. Полурастаявший от удовольствия, он выставлял то один, то другой бок под трепавшие его руки старика. Маленький, прелестный старичок, похожий на снежинку, гладил собаку от горла по запылённому животу. Пёс скалился, тянул задние лапы в счастливых судорогах.

Справа от белой мазанки, в окружении слив и яблонь, стоял худосочный мальчишка. В прорехе халата была видна тщедушная грудь болезненного ребёнка, лет десяти – самый наглый из ватаги пацанов и самый напряжённый. Солнце бликовало на засаленных чёрных волосах. На пыльных ногах виднелись коросты длинных ран. Сосредоточенный взгляд мальчишки гулял по перепуганной Асе, старику, чёрной собаке. Губы кривились в непроизвольной улыбке, сплёвывали прилипший табак. Он коротко затягивался из зажатой в кулаке папироски, если дым попадал в глаза, жмурился. Старик делано пареньку обрадовался, подбежал. Называя Каримом, братом, благодетелем, стал говорить пафосные слова про геройство, радость. Асе это показалось странным и неуместным. Не боится чёрной собаки, а боится этого кадра.

Ася так крепко задумалась и так засмотрелась на старика с Каримом, что едва не пропустила камень, летящий в неё.

Благо чёрная собака стояла рядом, вовремя заскулила, отскочила. Только когда камень бухнулся в сантиметре от сандалии, Ася вздрогнула. Значит, пора тикать отсюда. И она припустила.

У чайханы в тени двухсотлетней арчи наслаждались отдыхом и прохладой мужчины. Среди безусых в тюбетейках мелькали белые бороды, головы в повязках из цветных платков. Человек в распашной рубахе зычным голосом рассказывал длинную историю. Все остальные, полулёжа на топчане, слушали, изредка прихлёбывали чай из пиал, лениво приветствовали вновь прибывших и довольным щебетанием встречали официанта с огромным блюдом плова.

Никто на Асю не обращал внимания, и она постаралась незаметно прошмыгнуть за шторку магазина. Снова оглядела пустующую духоту, надеясь, что продавщица затаилась где-то в прохладе. Но она не нашлась ни внутри, ни снаружи на улице. Пришлось пару раз крикнуть: «Тётя! Тётенька!» Откликнулся человек с топчана. Он держал щепоткой плов, от него к локтю оранжевой струйкой тёк жир. Сообщил, что Мингуль ушла на обед, языком снизу вверх собрал жир, заткнул рот пловом. Шлёпая губами, задвигал челюстями, прожевал, сглотнул, добавил:

– Бери, что надо, деньги потом отдашь, или оставь на прилавке…

Ася растерялась – такую форму торговли она не понимала. Сказала:

– Давайте как положено, как принято везде. Вам деньги – мне кольцо! Я оставлю деньги на прилавке, а их украдут. Мало ли всякой шантрапы бродит по округе, взять того же Карима. Что за ерунда! Почему на обеде? Я пришла. – И Ася раскрыла ладонь.

И обомлела. Ладонь оказалась пустой. Ничего, кроме грязных дорожек пота. Сразу возникло сто миллионов вопросов: как, когда, где она могла потерять деньги?

Ася плакала, раздражённо пинала нижние ветки шиповника, заглядывала под лопухи подорожника, рваные стебли дурмана. Обследовала всё, что росло на месте её встречи со стариком и чёрной собакой. Она настолько расстроилась из-за потери денег, что даже не обрадовалась найденному пистолету. Он-то откуда здесь? Может, чужой? Пощупала себя. Пусто. Совсем не заметила, когда и его обронила. Наверное, когда догоняла Каттану?

С тихим треском щёлкнула ветка. Ася втянула голову в плечи, обернулась на звук.

– Что потеряла? – пропуская летящего шмеля, Карим чуть склонил голову. Шмель дал немного вперёд, вернулся, повис над головой. Он погнал его сломанной веткой.

Вокруг Карима уже улыбались разномастные оборвыши. Ася насчитала пять человек и поняла, что это те люди, от которых надо обязательно сбегать. Выступать против шестерых – тупо, но и приобретать репутацию слабачки и доходяги не хотелось. Потом заклюют насмерть. И ладно бы один раз пристали – а то весь отпуск шагу со двора не ступишь. Утёрла слёзы, кисло улыбнулась, стараясь спрятать страх, и, подняв руку с пистолетом, прицелилась в Карима.

И правда испугались. Оторопели. Быстро переглянулись, отступили.

– Бах! Бах! – слетело с языка Аси. Набрала воздуха в лёгкие, собираясь орать, звать на помощь.

– Постой, – миролюбиво перегородил дорогу Карим, – давай меняться.

Ася покраснела и явно смутилась, но добавила в голос храбрости.

– Чего это?

– Ты мне пистолет, а я тебе шарики. Смотри какие, – потряс в воздухе тремя красными резинками.

Карим теперь казался не таким уж и страшным. Без умолку тараторил о достоинствах сделки. Хаотично перескакивал с темы на тему, то и дело спрашивал: «Зачем девчонке пистолет? Шар огромный, больше солнца».

Позади Карима лыбились чеширские пасти, торчали чужие уши, всклокоченные чубчики, лысые макушки, короткие зубы с проплешинами. Толпа буквально взорвалась энергией и радостью, когда Ася согласилась. Их одновременный хохот превратился в грохот.

Они искренне ожидали, что она тут же начнёт надувать шары, но Ася положила их в карман и вернулась к перекрёстку. На это было две причины: во-первых, не надо проходить сквозь строй каримовцев; во-вторых, раз уж идёт в ту сторону, появился шанс уговорить продавщицу не продавать кольцо, вдруг у Аси получится уболтать мать купить ей подарок на день рождения. Хоть он будет осенью и в Губахе, а сейчас лето и Узбекистан, вдруг случится чудо и мать вместо зимней шапки или валенок расщедрится?

В ожидании продавщицы Ася уселась рядом со знакомым стариком на обочине. Старик готовился к торговле, аккуратно раскладывал самодельные обереги на деревянном ящике.

– Что? Достали? – Старик кивнул на ватагу пацанов, примостившихся за автобусной остановкой.

– Я деньги потеряла.

– На то они и деньги, чтобы их терять. – Чуть подвинулся на ящике, освобождая место Асе.

Ася выпучила на старика глаза. Дурак, что ли? Что говорит?

Люди проходили мимо, редкие останавливались, здоровались, разговаривали со стариком. Иногда попадались всезнайки, их выдавала беспокойная манера говорить быстро, стремительно выдавать чужие секреты. Способность одновременно говорить и высматривать события подкрепляла их способность «все знать». Кто выиграл машину, кто не пришёл на хлопок, кто бросил жену с тремя детьми. Старик внимательно слушал, иногда кивал, зевал с нетерпением, ожидая окончания разговора, или, попав под обаяние сплетника, добавлял свою новость. Это служило поводом отправить болтушку дальше по этапу.

Ася сидела рядом: насквозь пропитывалась поселковыми историями и не спускала взгляда с двери магазина. С грохотом подкатил мотоцикл с люлькой. Приземистый плотный водитель был чем-то раздражён, ходил вокруг мотоцикла, пинал с разных сторон переднее колесо, одновременно сурово огрызался на женщину, которая сидела в люльке. Женщина не прерывала, испуганно молчала, не спускала с него взгляда. Он безнадёжно махнул на неё рукой, зашёл в магазин и скоро вернулся с железкой. Что-то сердито крикнул человеку с топчана и взобрался на мотоцикл. С грохотом взревел двигатель, мотоцикл дёрнулся и стал выруливать с обочины на асфальт.

При виде женщины в красном длинном платье старик обрадовался, суетливо стал поправлять обереги, украдкой смотреть за ней. Он смеялся и сам стеснялся своей радости. И чем ближе она подходила, тем нервознее он становился. С немедленной готовностью ответил на её приветствие и весь рассыпался в разговоре. Говорил больше не для того, чтобы известить или передать, а чтобы задержать её рядом. На лишнюю секунду, минуту, навеки. И пусть его тело закопают в том месте, куда ступила её нога. А она топталась и топталась. И не уходила. Слушала и молчала, смотрела и не смотрела. Она хитро тянула время, искала повод остаться. Что-то говорила, поддакивала. В продолжение всего разговора неожиданно обратила внимание на Асю.

– Чья? – На пальце женщины сверкнуло кольцо с большим красным камнем.

– Ты чья? – вдруг спохватился старик.

– К дяде Гене в гости из Губахи… – По глазам Ася увидела, что не поняли. – Из Перми. – Снова мимо. – К Гажимжян-усто. С Урала я.

– Ах да, конечно! Знаем, знаем Урал. Сестра с Урала приехала. Там у вас холодно. Комары. С головой что? Тоже комары?

– Лишай. – И Ася показала размер. Преувеличила, наверное. Сама толком не знает, глаз же на затылке нет.

Неожиданно женщина положила в раскрытую ладонь монетку. Что это?

– Горемыка. Купи себе конфет.

Горемыка? Конфет? Ух ты, как здорово! А кольцо можно купить?

– На кольцо не хватит, – отказалась женщина, поспешно спрятала руку, словно испугалась собственной жалостливости. Сейчас не сдержится и пожертвует этой козявке своё кольцо с рубином.

«Что же вы, тётя, остановились? – сощурилась Ася. – Хорошее начало. Продолжайте, чем больше, тем лучше, все монеты внимательно примем и спасибо скажем. Можно с поклоном».

Дядечка, очень худой и очень высокий, навис над ящиком с оберегами, зашевелил бровями, выбрал браслет с голубыми камешками. Ася протянула руку. Он сверкнул гневом, видимо пытаясь выразить недовольство. А неважно. Главное, что к первой монете добавилась вторая. Набралась наглости, стала выскакивать людям навстречу, покрутилась около топчана с курильщиками.

– Люди добрые! Помогите! – В голосе слёзы, уныние, отчаяние.

Один молодой, безбородый осмелился пристыдить, прогнал. Услышав ругань, Ася пыл поубавила, вернулась к старику. С его помощью пересчитала добычу. Мало. Не хватает. Пока она бегала, старик продал ещё пять оберегов. Теперь на ящике появились пустоты. И тут она вспомнила про шарики, которые выменяла на пистолет. Аккуратно разместила с краю. Купили ещё два оберега, один раз спросили про шарики.

Ася и правда не хотела ничего такого устраивать, и тем более на дороге. Но когда шарики не купили ни в первый, ни во второй раз, Ася решила их прорекламировать – надуть во всю силу. А надувать она умела, однажды в детстве выиграла конкурс на Новый год. Вдох-выдох, вдох-выдох. Шар быстро увеличивался.

– Хе-хе-хе, – хихикал старик, удивляясь скорости роста.

И тут на другой стороне дороги Ася увидела черномазую рожицу. Мальчишка тоже усмехался и кому-то махал рукой. Прибежали ещё пацаны и среди них Карим. По их беспокойным, пытливым взглядам в её сторону она поняла, что это какая-то засада. Может, любуются, какая она смелая и умелая? Но навряд ли.

Старик тоже увидел каримовцев, удивился. Лицо его стало складываться во что-то благоговейное, растерянное, испуганное. И почему-то он понял, что всё дело именно в шарике. Старик вырвал шарик у Аси, сдувая его, одновременно вглядывался в её лицо.

– Ишь ведь! – Платком протёр ей губы.

Это только ускорило реакцию. Губы, горло, нёбо моментально обожгло жаром, будто она хлебнула раскалённого масла. И разом брызнули слёзы, сопли, слюни. В горячке Ася пыталась содрать горечь с языка, щёк, губ. Она орала, плакала, а старик прижимал её к груди, гладил по голове, уговаривал, бубнил. Вокруг сразу собралась толпа. Всем проходящим и приходящим старик жаловался на поганцев, которые сыпанули в шарик перца и, скорее всего, корня белены, потому к жжению и зуду добавился бесконечный чих. Мучительно вздрагивая, Ася ломалась в чихе, с каждым разом платок с повязкой съезжал всё ниже и ниже, пока полностью не оголился лишай. Картинка не для слабонервных: существо, восставшее из ада. Одна только бурая короста на макушке вызывала отвращение, а к ней ещё добавились обильные слёзы, красные глаза, опухшие губы. Люди, естественно, сердились, злобно посылали проклятия на ту сторону дороги, а Ася, вместе с жалостью и состраданием, получала и копеечки.

– Я чуть от страха не помер, – жаловался старик и с особенным любопытством и вниманием пересчитывал монетки. – Напугала! Сколько, говоришь, стоит твоё колечко?

– Ру-убь… двадцать се-емь, – на затухающем плаче опухшими губами выговаривала Ася.

Старик сгрёб монеты в кучу.

– Всё, хватает.

Асю удивило, что старик почему-то охотно взял её за руку и повёл к магазину, хотя она не просила. По пути говорил какие-то слова про нравственность и воспитанность. Ася рассеянно слушала. Она чувствовала, что до сих пор находится в горячке. А старик уверенно зашёл в магазин и зычно позвал. И появилась та женщина в красном платье, которая ссудила Асе первую монету. А старик при виде её превратился в доброго молодца, расправил плечи, разгладил морщины. Говорил долго и медленно, примеряясь к каждому слову, словно просил не за кольцо, а объяснялся в многострадальной вековой любви. Каждый взгляд как блеск бриллианта, каждая буква как последний вздох.

Ася хотела что-то сказать, но старик прерывал и одаривал продавщицу новым потоком комплиментов.

– Мингулюшка, алапаюшкам. Колечко вот надо.

– Какое? – На лице Мингуль удивление.

– Какое? – даже не обернувшись, переспросил старик у Аси.

– Вот это, – показала она и удивилась своему страстному желанию его купить.

Кольцо как кольцо, ничего особенного, тусклый бледный камень. К тому же оно оказалось велико, бултыхалось на пальце и сваливалось в стороны, камнем под ладонь. Крепко сжать пальцы мешал обод.

– Дай-ка. – Стопоря кольцо на детском пальце, старик сжал его с двух сторон.

– Ну некрасиво же! – пыхтела Ася. Да, кольцо теперь не елозило, но камень криво выдвинулся вперёд. И она уже ругала себя, что поддалась соблазну, и жалела, что потратила кучу денег. Чего она так прицепилась к этому кольцу? Лучше бы купила фарфоровую куклу. – А сколько стоит кукла?

Проследив за её взглядом, Мингуль ответила:

– Восемь рублей шестьдесят копеек.

– Очень хорошо, – спокойно выдохнула Ася. Она поняла, что это сумасшедшая цена, чтобы мотивированно забыть о кукле. Нет и не надо. Не было, и замечательно. А то будет потом сидеть на подоконнике и собирать пыль…

Июль, 2008

– Может, всё-таки расскажете, зачем вам в Губаху? – свирепо спросил в зеркало Юрий.

Ася передёрнула плечами. Моментально почувствовала, что ей стало холодно, особенно затылку. Через приоткрытые передние окна в лицо резко дул горячий ветер, а по затылку тянуло сквозняком. «Заболею так!» – подумала она, потянула розовый шарф с шеи на голову.

– Хоть убейте меня или в угол поставьте, но серый «Ниссан» точно за вами. – Юрий одной рукой умело открыл новую шоколадку, откусил половину, глотнул из жестянки тоника.

– Так вы же с ним поговорили, – проснулся дядя Гена.

– То-то и оно. Непонятно всё это. Я уже полчаса держу пятьдесят, а они два раза обогнали и вновь в хвосте.

– А номер? – уточнила Ася.

– 940.

Дядя Гена обернулся с выражением «Что будем делать?».

– Если это бандитские разборки, я пас! – Юрий запихнул остаток шоколадки в рот и тут же принялся разворачивать новую.

– Да какие разборки? – усмехнулась Ася, а сама почувствовала, что готова закричать от злости на Юрия, на его бесконечные шоколадки. Сколько у него там? Она строго и сердито посмотрела в зеркало.

Юрий и правда был не в духе, особенно после эсэмэски Кроссовки. «Зараза такая! Угрожает ещё, если не приеду вечером, укатит на рыбалку с бывшим… гадина! Пашу как сволочь, на Мальдивы обещал. – Мимо мелькнул дорожный указатель «Дер. Шушпанки». – Вот устрою тебе Мальдивы в Шушпанках». Правда, за каким лешим он взял этот заказ? Какие-то мутные люди. Всё время молчат.

– Скоро будет историческое место, говорят, после войны с этого утёса немецкие военнопленные сбрасывались.

– Зачем? – чисто автоматически спросила Ася, хотя всё время думала про серую машину.

– От тоски, – зашуршал новой обёрткой Юрий. – Говорят, больше их погибло от тоски. После немцев разочаровавшиеся девки пошли. Хотите посмотреть?

– Хотим, – тут же согласилась Ася.

– До Губахи сколько осталось? – спросил дядя Гена.

– Километров семьдесят.

– Дядь Гена. – Ася стояла на вершине утёса и смотрела на красоты Урала. – Я, кажется, догадалась, где мать спрятала бутылки.

– Да ты что? – встрепенулся он и чуть не свалился с камня.

– Тише, – удержала она его за руку. – Это не точно. Просто в голову пришло. Вы, наверное, не помните эту историю с кольцом в Узбекистане?

– Что за кольцо? – И видно, как он задумался, стал мучительно соображать.

– Неважно. Я тогда в детстве это кольцо закопала у вас в сарае, от стыда подальше. Куры это кольцо раскопали, потом катали по двору, потом одна курица бегала с ним на лапе.

– Не. Не помню.

– Конечно. Вам то что, у вас куча детей с их шалостями. А я у себя одна, и для меня это тогда было трагедией. Однажды мать похвасталась, что научилась у меня хоронить тайны.

– Честно говоря, ничего не понял.

– Думаю, мать закопала бутылки в сарае, где у нас жили куры.

– Уверена?

– Нет, конечно. Но всё равно других вариантов нет. Будем проверять этот.

Глава 8
Гульчачак

Июль, 2008

Середина июля. Градусов тридцать, безветренно. За окном виды как с лубочных картинок. Ровная дорога, немного голубого неба. По обочинам много травы с ковёрными цветами. Задумчивые деревья утопают в зелени, тянутся вверх. Изредка вспыхивают бабочки, добавляя красок в унылую палитру Урала. День в самом разгаре, но духоты не чувствуется. Короткое лето здесь не успевает ошпарить жарой, оно только напоминает о себе, словно ставит горячую запятую в годовом повествовании.

Какая-то собака, длинномордая, рыжая, с пышным хвостом, движется вдоль полосы леса. Уж не лиса ли? На ходу поворачивает морду к дороге, протяжно воет, словно поёт песню. Шарахнулась от потока воздуха, оставленного встречной фурой, шмыгнула в едва заметный провал меж деревьев. И только чёрный блеск глаз ещё несколько секунд исчезал в тени колким мерцанием.

Ася сама не заметила, как заулыбалась. Дорога возвращала в детство. Ровная, лёгкая дорога воспоминаний. Скоро впереди покажется город, улица Ленина, главный проспект, где полгода всей школой высаживали кусты и деревья. Балованные мягкой таёжной землей, в городе они приживалось плохо. Около двух лет пересаживали сухостой. Приходилось очищать землю от строительного мусора, избытка гравия и щебня. Копались в грязи, попадали под первый снег. Красными от холода руками Ася держала хилый ствол, пока одноклассники мхом, корой, чернозёмом теплили корни берёзы. После такой великолепной подушки берёза легко приживалась. Все тогда были радостны и беззаботны. Никто не знал, что страну ожидали перемены со всеми сопутствующими развалами.

Показался пост ГАИ. Надо же! Устоял? А зачем? Здание построили давно, но никто ни разу не видел там гаишников. Так и стоял как ориентир скорого поворота на Новый город.

Проскочили мимо.

– А в город? – схватилась за сумку Ася. – В Новый город разве не заедем?

– А надо? – чуть притормозил Юрий.

– Ну дак, – растерялась Ася. – Пообедали бы.

– Может, на обратном пути? – обернулся дядя Гена. – Сначала дело сделаем, а потом вернёмся, спокойно поедим.

– Так-то да, – и настроение у Аси испортилось. Поняла, что соскучилась по аллее, школе, дому. Даже не ожидала, что будет так тоскливо. Тяжело, что ли, прокатиться через город? На машине минут пятнадцать.

– Ну так чё? – уточнил Юрий, обернувшись в салон. – Чё делать?

– У тебя же полный пакет бутербродов, – дядя указал на ответ.

– А вы разве не хотите пообедать? – обратилась Ася к водителю, втайне надеясь на его поддержку.

– Не, я в дороге только батончиками заправляюсь. Безопасно.

– Давайте на Верхнюю Губаху, а потом в Новый город вернёмся, – тускло согласилась Ася, положила сумку обратно на сиденье.

За окном увидела чистенькое здание из силикатного кирпича. Уже давно, когда они переехали из Верхней Губахи в Новый город, роддом перепрофилировали в городскую больницу, но Ася до сих с этим не смирилась.

– Это роддом, где я родилась, – запоздало показала Ася на здание.

И не заметила никакой реакции, всем было наплевать.

Дорога свернула налево – к гаражам АТП, направо – на Верхнюю Губаху, позади остался утёс со страшилками. Расстояния, длинные в детстве, сейчас сократились до стенографической скорописи. Конечно, этому способствовала хорошая асфальтовая дорога. Раньше по весне она раскисала, как тесто из муки без клейковины. В густой грязи машины едва ворочали колёсами. Тут и там гнездились дорожники, неторопливо перебирали брусчатку, которой мостились дороги. Как правило, весна выдавалась поздней, хмурой. Только к июню все оттаивало, да и то не везде. Изголодавшиеся по солнцу, люди бросали подстилки на холодную траву, кожей терпеливо вбирали слабые лучи солнца. А рядом, за кустами таился вечный – с ледяной грязной коркой – снег. Всем в радость. Некоторым везло, сгорали до одури. Появлялась возможность предъявить бело-красную границу загара. Напропалую врали, что с югов. А как же! Всё как у людей: авропа, мать твою! И ничего, что потом дня три не спали, тело пузырилось волдырями, через неделю кожа сходила пластами, вместе с майками. На просвет эта кожа была дырчатая, серая, прозрачная. Её сдирали чешуйками, рваными слойками, скатывали в шарики, складывали в горки…

Мелькнула Крестовая гора, незнакомый длинный металлический забор, поворот к коксохиму, а вот и сам завод: река, уголь, рельсы, вагоны, труба с факелом, отремонтированные корпуса, островки зелени.

От упарки кокса в небо густым белым шаром пошёл сброс пара. Красиво, страшно и жарко: внутри, наверное, не меньше тысячи градусов.

У развилки под горнолыжным спуском Юрий притормозил. Дорога раздваивалась: одна вела в обход по мосту, вторая – напрямик, вдоль берега Косьвы, через деревню. «А как называется деревня? – думала Ася. – Бог мой! Забыла! И спросить-то некого».

Да, название забыла, а саму дорогу – нет. Эта старая заброшенная дорога известна Асе, может быть, как ни одна другая в мире. Хоженая-перехоженая в любое время года. Каждый спуск, косогор отложился в памяти, как заученные стихи Пушкина. По запаху определяла коксохим или баню, по звуку – автомобильную дорогу или шахтёрский перекат над рекой, по тросам которого круглосуточно челночили навесные вагонетки. От шахты к железной дороге гружённые углем вагонетки натужно скрипели: «чирк-чирк-чирк», кряхтели: «уф-уф-уф», возвращались с пустой болтовнёй: «устали-устали-устали».

Пискнул телефон, Юрию пришло сообщение. Он быстро вышел из машины, словно боялся, что кто-то его остановит. Курил и разговаривал по телефону.

– Дядь Ген, помидорку будешь?

– Давай уж. – Он оглянулся, терпеливо дождался, когда Ася выгребла из сумки пакет, из пакета пакет, из последнего пакета – вспотевший овощ. Откусил, сморщился, сначала хотел вернуть Асе, затем выбросил в окно. – Сплошная химия, как вы это едите?

Август, 1970

Ася помнила, как каждый вечер во двор стучался человек с ведром огурцов и помидоров. Отдавал Гульчачак, тихо ждал, когда ведро опростают, брал рубль и так же тихо удалялся.

В сезон свой урожай девать некуда. Вся площадка завалена давленой вишней, персиками, яблоками. Собирать не успевали. Гульчачак покупала из жалости. Иногда оставляла в ведре старую лепёшку, талые конфеты. Все, что собиралась выбросить, отдавала, пытаясь хоть чем-то помочь Сухробу. Шестеро детей, жена после родов так и не оправилась, доживала последние дни. Сухроб уходил на хлопковое поле ещё до света, возвращался затемно. Новорождённого с женой оставлял на детей. Оставшись без пригляда, ребятня втихомолку пропадала сутками. Счастье, если покормят. Кто-нибудь из сыновей варил кашу, в худшем случае – мял в тряпке грушу с лепёшкой.

В жаре, духоте и смраде, замаранное собственными испражнениями, тело гнило заживо, особенно у младенца. По огромному животу, синюшным сжатым пальчикам ползали тараканы, червяки. Сухроб возвращался, кормил, поил жену с младенцем. Вычищал из распухших язв мушиные личинки, без малейшей надежды, что это поможет, просто повинуясь совести и долгу. Это нехорошо, но каждое утро просил Аллаха закончить их мучения.

Он понимал, что у каждого своя судьба: к кому-то она благосклонна, к кому-то чудовищно несправедлива. Но не понимал, почему именно с ним так обошлась жизнь. Поначалу беспробудно пил, пытался удавиться. Карим – старший сын – спас. Сухроб очухался, позорно перед сыновьями плакал, извинялся. Потом обвыкся, смирился.

Сегодня в обнимку с мотыгой заснул во дворе на ботве помидоров, всю ночь во сне бормотал проклятия. И в эту ночь небо его услышало. Чётко запомнил, как во сне жена поднимается к облакам в окружении пушистых белых волос.

Ещё до полудня мурдаши тело помыли, завернули в саван. На полу, на стёганом одеяле лежала узкая маленькая мумия – всё, что осталось от его красавицы. Вокруг сидели люди. Женщина в белом одеянии читала суры из Священного Корана.

Слёзы текли по впалым щекам Сухроба, оставляя чистые следы воспоминаний. Как же он любил жену! До груди дотронется – весь вздрогнет от возбуждения. Ох! Ну что за глупости в голову лезут?

Всё утро приходили люди, прощались, морщились от смрада и грязи, старались не замечать ребёнка в люльке. Какая-то женщина в синем платье приходила раз пять. Делать, что ли, нечего? Бесплатный цирк нашла?

Окутанный горем, Сухроб не узнал соседку Гульчачак. А она подошла к люльке, выпростала ребёнка: сухие синеватые губы, пустовзорый взгляд. Заплакала от жалости, перевернула на вспухший живот – во всю спину короста. Попыталась убрать – ребёнок судорожно пискнул, болезненно раскрыл синюшные пальцы. Под навесным умывальником стала отмачивать какашки. Вокруг толокся скорбный, молчаливый народ, то тут, то там неутешно взвывали женщины, мужики деликатно хмурились у ворот, незаметно в ладонь Сухроба клали хаир. Гульчачак истратила всю воду, помыла, как смогла. Долго среди хлама искала чистую тряпку, наконец стянула с головы платок. Со спокойным сердцем выслушивала нарекания. Она сделала выбор, и неважно, что они думают, – сейчас было важно спасти ребёнка. Какая же она дура, что раньше не смогла зайти в этот дом! Испугалась сплетен, от предрассудков очерствела, наглухо закрылась. А чего их бояться?

Ася зашла во двор дяди Гены. Людей – никого, только куры шастают. На веранде в чёрный экран пялилась белая курица, увидев Асю, шуганулась.

– Каттана! – напугала Ася тишину. – Есть охота.

Откусила персик, вкуснота брызнула по подбородку. Передёрнуло от отвращения, когда на языке ощутила бархат шершавой кожицы. Родители словно сдали её на попечение этому дому и вычеркнули присмотр за дочерью из списка своих важных дел.

– Гульчачак-опа! – потянула со стола лепёшку.

Курицы не только её поклевали, но и нагадили. И вообще, кто их выпустил? А ну кыш-кыш-кыш! Кыш на место! Нечего тут бегать! Схитрила. Поманила чашкой воды. Разгоношились, раскудахтались. Ходили за Асей по загону, тюкались в сандалии, а она осторожно переступала, оставляя в кормушках опавшие груши, яблоки. Когда закрыла решётчатую дверь загона, во двор зашёл человек – одет странно, во всё белое, на голове туба, вышитая золотыми нитями. Просил передать дяде Гене, чтобы не опаздывал на похороны.

Пришёл Радик и стал надсмехаться, дразнить Асю, что она собирала милостыню на углу. Стыдил, что опозорила отца, грозился всем рассказать и довёл до того, что она осознала, стыдливо расплакалась и придумала кольцо спрятать. Долго искала потайное место: находила в доме под кроватью, во дворе под топчаном, за лавкой в бане, потом возвращалась, перепрятывала и наконец закопала в углу куриного загона.

Ближе к вечеру все собрались. Уставшие, притихшие. Гульчачак иногда ходила на кухню, ставила чайник на плиту. Сидели скорбно, в основном молчали. Мама пила чай с конфетами, предварительно очищала салфеткой от червяков и мушек, отец похрапывал, полусидя на круглых подушках. Вздрагивал, когда к нему обращались, невпопад отвечал, тут же под недовольное журчание жены вновь откидывался на разноцветные валики. Недалеко в большом тазу тётя Ляля стирала бельё. Рядом носились сыновья, из пистолетов пускали мыльные пузыри.

– Хватит уж, – кричала им тётя Ляля, ласково шлёпала мокрой тряпкой. – Вот тебе! Вот! И тебе вот.

У неё хорошее настроение, похороны соседки прошли мимо, задели только рассказом. По обычаю хоронили быстро. Утром умерла, до захода солнца закопали, словно посадили новый урожай.

Дверь ворот открылась, зашёл Сухроб, и все поняли, что у него серьёзный разговор. Вырядился в чёрный шерстяной костюм, купленный ещё на свадьбу, белую нейлоновую рубашку с галстуком. Нервно тянул шею, дёргал плечами, словно пытался удобно устроиться в непривычной обстановке. Костюм стал великоват, топорщился мятыми складками. Стоял, вздыхал, переминался с ноги на ногу. Гульчачак при виде гостя покраснела, отвела от него взгляд, то ли боялась, то ли стыдилась. Все остальные смотрели с интересом.

– Заходи, уважаемый, – позвал дядя Гена соседа. – Помянем твою жену.