Текст книги "Сто мелодий из бутылки"

Автор книги: Сания Шавалиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15
Признание в любви

Июль, 2008

Дядя Гена сидел за кухонным столом, то и дело поглядывал на Асю и Гульназ. Жадно пил чай, обливался потом. Футболка прилипла к спине, чётко очертила сильные плечи, развитую грудную клетку. Мужчина, который смотрится идеально в потрёпанной футболке, никому не позволит сесть себе на шею. Для таких, как он, обручальное кольцо не превращается в хомут.

Ася тихо пискнула, когда иголка вошла глубоко.

– Потерпи, потерпи секунду, – шептал голос и вонзал иголку глубже. Ася неосознанно опустила руку под стол, но Гульназ вернула. – Не дёргайся! Будет больнее.

– Злая ты.

– Добрым быть тяжело, а недобрым быть одиноко, – отмахнулась Гульназ знакомым жестом.

Ася дотронулась до ладони Гульназ, так и есть: нежная кожа, как у младенца, тёплая, живая.

– У тебя красивые руки.

– Я тоже заметил, – кивнул дядя Гена, попытался повторить жест. Получилось топорно-жёстко. – Как у балерины.

Гульназ поймала его взгляд, убрала со лба прядь волос и, смутившись, отвернулась.

– Тоже мне сказал – балерина. Да у нас на швейке с другими руками пропадёшь. Чуть зазевался, и пришьёшь пальцы к одеялу. Особенно когда кружева строчишь. И так крутишь, и этак, работа ювелирная, а скорость бешеная, всем же норму подавай, вот и вытворяешь пальцами кордебалет. Вот, – показала указательный палец, – по первости насквозь.

В полумраке сложно разглядеть под ногтем три точки, но Ася знает, что они есть. Сам ноготь изросся, а серые точки остались. Теперь понятно откуда.

Дядя Гена отломил от хлеба большой ломоть, отправил в рот, широко улыбнулся.

– Такими пальцами только мужиков манить, до инфаркта доводить. С такими танцами рук в кино играть.

Ласково шлёпнул Гульназ по заднице.

– Ай! – вскрикнула Ася от боли. Гульназ отдёрнула руку.

– Не буди лиха, – обернулась к дядя Гене. – Я не такая. Я не по творчеству, это вон у нас Аська всё в актрисы метила. Кем хоть работаешь?

– На рынке торгую.

Рука Гульназ вновь дрогнула.

– Ой!

– Чем? – У Гульназ выразительный взгляд, лицо в меру серьёзное, но при этом доброжелательное. – Сашка говорил, институт закончила, на инженера выучилась.

– Окончила, – согласилась Ася. – Только когда завод сгорел, я в декрете была, больше на работу не взяли, сократили, пришлось выходить на рынок.

– Вот беда-то. Я ж, когда померла, тоже пошла торговать. Сначала после пожара испугалась. Потом сила появилась, хотела вернуть всё назад, девок забрать из детдома, устроиться на швейку, замуж выйти. Тут один философ клеился, тоже алкаш, но умный чел был, постоянно точил мне мозги до одури: «Ты, Любка, говорит, соберись. В душе твоей сидит неопознанное, ради чего жизнь зачинается. Суть твоя в том, что проходит твоя жизнь в бездарности, но проявляются минуты сомнения и тебя поддерживают прошедшие годы, когда ты не дешевила, а знала грубость и красоту реального мира, пыталась получить любовь через семью. Не ради денег старалась, жила как положено, во имя человеческого долга, но поддалась искушению любить мужа больше, чем Всевышнего, за это липкое неведение и получила кару от ангела Кармы, который превратил мужа в пьяницу и гуляку». Много чего говорил разумного и непонятного. Баб жутко ненавидел, но замуж звал. Парадокс во всём. Когда меня лишили пенсии, стал гнать меня в собес. Сходила, а они ни в какую не хотели признавать свою ошибку, милицейские протоколы подняли, официально мою жизнь вычеркнули, послали меня подальше. Мне стало лень с ними воевать! А ему стало лень со мной жить. Сбежал. Чем думать о плохом, пошла с Ёбурга сумки тягать, хорошо получалось, пока не стали на рынке документы требовать. Ну дак всё – опять запила. Я думала, ты артисткой станешь.

Все так думали…

Декабрь, 1975

Однажды на перемене Ираида Владимировна послала Асю вниз, встретить актрису.

– Специально для тебя пригласила известную и заслуженную, – положила руку Асе на голову, словно благословила.

– Старуха, что ли? – встрял Супонин.

– Сейчас увидишь.

Возле гардероба стояли девушка и женщина постарше. Обе красивые и какие-то одухотворённые. Актриса обязательно должна быть одухотворенной, решила Ася и спросила:

– Здравствуйте. А кто из вас актриса?

– Я! – ответили обе.

Ася растерялась. Она надеялась, что по дороге в класс задаст актрисе кучу вопросов: как быстро выучить слова, обязательно ли закатывать глаза, когда парень признаётся в любви? А теперь у кого спрашивать? Хотя она и так много знает. Не знает только, как быстро заплакать. «Давай-давай, – говорила себе Ася перед зеркалом, – вникай в каждое слово! Медленно читай слова, после которых обязана всплакнуть». В помощь словам хмурила брови, щипала нос – и всё равно не получалось. Гульназ в этот момент называла Асю клоуном. И Ася тут же от обиды начинала плакать.

Как велела Ираида Владимировна, проводила гостей в учительскую раздевалку, потом в класс. Ираида Владимировна, похоже, тоже не ожидала увидеть двух актрис одновременно.

– Проходите, пожалуйста, – встречала вежливо, а сама буровила Асю взглядом: мол, ты кого привела?

– Здравствуйте, уважаемые дети, – сразу сказала дама постарше и улыбнулась Ираиде Владимировне. – Позвольте, я начну?

– Прекрасно! – согласилась учительница. – Вы представитесь сами, а мы посидим там. – И Ираида Владимировна увела вторую гостью на дальнюю парту.

Актриса представилась:

– Никанорова Дарья Леонидовна.

– А вы точно народная? – недоверчиво спросил Супонин и обернулся к Асе, словно решил поймать её на лжи.

– Точно, – ещё раз улыбнулась актриса.

– А в скольких фильмах вы снимались? – Это спросил Марушкин.

– В тридцати. – Актриса сжала пыльцы в замок и стала читать стихи.

Вот странно. Ася думала, она начнёт рассказывать о себе, о съёмках, о встрече с Тарковским, а она начала со стихов. Да никто не любит стихи! Ася вообще не понимала их смысла. Слова непонятные, фразы обрывчатые. Хочется, чтобы они скорее закончились. Какая-то неправильная актриса. Она раскачивалась в такт словам, и никто в эти слова не вслушивался, но все смотрели на неё с удивлением. Создавалось ощущение, что классная комната наполнилась небом, а по нему плыл парусник.

И вдруг парусник остановился и сказал:

– Благодарю вас. Я так понимаю, что моё время ограничено, поэтому позвольте предоставить слово следующей гостье.

Актриса вскинула руку, приглашая девушку к доске.

– Мне? – девушка растерянно прижала руки к груди.

– Да, да! Будьте любезны!

– Но я не актриса, – залепетала девушка, однако поднялась и спешно тронулась между партами к доске.

Все захихикали.

– Я тоже не актриса, – подбодрил её Супонин.

– Не, я актриса, конечно, но не такая, как Дарья Леонидовна. У меня фамилия Актриса, а зовут меня Инесса Викторовна. Я к вам на практику из педучилища. Вот в вашу школу.

– Ох, простите, – поднялась с задней парты Ираида Владимировна. – Ошибка вышла.

– Почитаете? – обратилась Дарья Леонидовна к практикантке.

– О нет! Нет! Что вы! – замахала руками Инесса Викторовна. – Я послушаю… поучусь.

– Мурзина почитает, – сообщила Марья Семёновна. – Она хочет стать актрисой.

– Похвально, – склонила голову Дарья Леонидовна.

– Да! – кивнула Ася и добавила: – Трагической!

И Ася стала читать, как это делала Дарья Леонидовна, то тише, то громче, то делая акцент на каком-нибудь слове, иногда трагично прикрывала глаза, на секунду замолкала. Асе казалось, что она всё делала правильно.

Ираида Владимировна, Дарья Леонидовна плакали. Реально. Утирая слёзы и пряча улыбки в кулачки. Но улыбки в кулачки не помещались и предательски выпирали.

– Вы что, смеётесь? – удивилась Ася.

– О нет, нет. Что вы? – обняла Асю актриса. – Просто для такого трагического тона надо было взять ну… скажем, другое стихотворение, а не «В лесу родилась ёлочка».

– Ну как же! Ёлочку срубили, разве это не трагедия?!

Тут прозвенел звонок…

Июль, 2008

Дядя Гена опёрся спиной о стену, вытянул ноги и стал похож на большого Буратино, утомлённого скучными проделками и невзначай задремавшего.

Гульназ зацепила иголку на груди ночнушки, промокнула ранки Аси водкой, перебинтовала ладони, молитвенно сложила свои, прочитала короткую молитву, пробормотала про благословение, здоровье. Удивительно, что в этот момент Ася не чувствовала ни благодарности, ни восторга. И только она догадалась сказать спасибо, как в следующую секунду Гульназ взмахнула руками, словно попыталась взлететь, и грохнулась на пол. Ася охнула, кинулась поднимать.

Услышав грохот, дядя Гена открыл глаза, удивился распластавшейся Гульназ. Та попыталась встать, но тут же схватилась за голову.

– Сейчас-сейчас! – потянулась Ася забинтованными ладонями.

– Да отойди ты! – отмахнулась Гульназ. – Ой-ё!

Дядя Гена подошёл ближе.

– Чего уставился? – Казалось, Гульназ вот-вот сорвётся на крик. – Не будь козлом, помоги встать.

– Да погоди ты орать… Успокойся. Что делать-то?

– Помочь, надо полагать, – огрызнулась Гульназ, попыталась перевернуться со спины на живот. Вновь схватилась за голову, застонала: – Ой-ё…ой-ё…

– Скорую? – кружила Ася вокруг табуретки, куда дядя Гена усадил Гульназ.

– Какая, на хрен, скорая? Ни телефона, ни документов!

– Что болит? – дядя Гена потянул веки Гульназ вверх, внимательно посмотрел в глаза.

– Голова… ой-ё… как земля, кружится. – Резко отмахнулась. – Да отойди ты, глаза порвёшь.

– Поверни голову направо.

– Ой-ё…

– Налево. Понятно. Отолит гуляет, – поставил диагноз дядя Гена.

– Инсульт, что ли? – уточнила Ася. – Тромб оторвался?

Дядя Гена взглянул на Асю, словно размышляя, стоит ли объяснять.

– Камни в ухе.

К обычным лекарствам Каттана относилась настороженно и с явным недоверием. Болезни в семье лечила снадобьями и отварами, нашёптываниями и молитвами, которых знала несметное количество. Все её знания дядя Гена усвоил. Пригодились в отсидке, даже когда ушёл на вольное поселение, администрация тюрьмы звала помочь: зашивал заключённым колото-резаные раны, начальнику тюрьмы делал массаж.

Дядя Гена вытащил скамейку на середину кухни и попытался уложить на неё Гульназ. Она упорно отказывалась, то и дело мотала головой, покрикивала на дядю Гену, косилась на Асю, хваталась за голову и, по всей видимости, готовилась умирать.

– Ты или заткнёшься, или ляжешь! – в конце концов наорал на неё дядя Гена.

И Гульназ вдруг согласилась, послушно угасла. Он устроил её так, чтобы она лежала вдоль лавки, голова свисала вбок. На другой конец лавки противовесом посадил Асю.

– Слушай внимательно, – навис над Гульназ дядя Гена. – Сейчас ты сядешь, потом я тебя резко опущу на спину, глаза не закрывай, я должен видеть твои зрачки… – Взял Гульназ за голову и в точности повторил оговорённые движения. – Как?

– Нормально… нормально всё… ой-ё… я щас сдохну! Ой-ё…

– Не закрывай глаза! Сейчас пройдёт… Прошло?

– Отпустило.

– Теперь медленно поворачивай голову налево… так… так… медленнее… как себя чувствуешь?

– …нормально… всё хорошо…

– Тяни подбородок вниз… так… так… медленнее, теперь поворачивайся всем телом налево… Всем телом, говорю! Ты меня слышишь?

– Я щас упаду!

– Не надо, – ласково уговаривал дядя Гена, – давай тихо, медленно. Сможешь подтянуть колени к животу? Теперь постарайся сесть.

Гульназ громко материлась, но слушалась.

– Ой-ё, – сидела она на скамейке и качалась из стороны сторону. – Карусель…

– Давай ещё. – Потянул за голову вниз.

– Поаккуратнее. Это моя голова, а не планета.

На пороге появилась собака, в дом не пошла, сидела на пороге, смотрела на всех полными интереса глазами.

Дядя Гена врачевал ещё весёлым словом.

– Кручу, верчу, уничтожить хочу… – вспомнил вокзальных напёрсточников.

На пятый раз Гульназ заткнулась. Подняла голову, ощупала, словно убедилась, что её не подменили. Уставилась на дядю Гену, в глазах смешанные чувства: благодарность, удивление, радостные предчувствия грядущего выздоровления. Когда минут через пять вновь началось головокружение, сразу успокоилась, что жизнь вернулась в прежнее русло.

– Выпьешь? – Дядя Гена показал на водку.

Гульназ предпочла чай.

– Щас сделаю. – Дядя Гена потянулся за чайником, передал Асе. – Давай подсуетись за водой.

– Там, – махнула рукой в пространство Гульназ, – вода в бидоне, на веранде.

В полумраке – запах рухляди, кислого молока, гнилой древесины. Ася двигалась на ощупь: мешки, пакеты, прочая дребедень. Нащупала бидон, на крышке – кружка. Первую выпила залпом, пару кружек опрокинула в чайник, потом кружку уронила на пол, уселась искать, пока шарила, уткнулась головой в коробку с картошкой и уснула. Приснился Супонин…

Октябрь, 1976

После того случая с унитазом, когда Юлька забросала его картошкой, ящик с картошкой вынесли в коридор. Ася сидела на ящике и ждала, что скажет Супонин. Он зачем-то с утра вызвал её в коридор и теперь топтался перед ней, явно оттягивая разговор. В одном халате и кофте быстро стало холодно и неуютно. Так долго Ася не протянет.

– Чего хотел?

Супонин сунул руки в карман фуфайки.

– Как дела?

Дверь соседней квартиры открылась, и на площадку вышла баба Нюра. Увидев молодёжь, оторопела.

– Аська, зябко же, хахаля в дом зови.

– Да какой хахаль? – испугалась Ася.

– Всё равно студёно. – Баба Нюра потянула из сумки ключ на резинке, закрыла дверь, двинулась к лестнице, проходя мимо Супонина, остановилась. – Не жарко? Сам в фуфайке, а девица мёрзнет.

– Вот ещё, – буркнул Супонин и покраснел. Потом покосился на бабу Нюру и добавил: – Мурзина – крепкий орешек.

– Ох ты, батюшки мои! – запричитала баба Нюра и стала осторожно спускаться по ступеням. – Ох ты, батюшки… ох-хо-хо…

– Супня, на самом деле холодно. Ты чего хотел?

– Да так! – скривился Супонин и вдруг рванул по лестнице вниз.

– Ты чего дрожишь? – Гульназ поставила утюг на торец, расстелила пелёнку на столе.

Ася залезла под одеяло и засмотрелась, как Гульназ шустро орудует утюгом, складывает глаженые пеленки. Получалась красивая ровная стопочка – полоска к полоске, как ровная разноцветная пирамидка, – залюбуешься. Откуда у Гульназ столько терпения? Асе даже не хватило сил выслушать Супонина.

– Гульназ, а ты помнишь, как Сашка тебе первый раз в любви признался?

Гульназ удивилась, задумалась.

– Не помню. – Утюг зашипел, Гульназ не заметила. – Слушай, а ведь ты права.

– В чём права?

– Тебе что, мальчик в любви признался?

– С ума сошла? – Ася почувствовала, как обожгло щёки, словно к ним приставили утюг. Сдала себя с потрохами.

Гульназ от души расхохоталась, потянулась к розетке.

«Утюг-то зачем выключила? Собирается долго смеяться. Ну и смейся! Мне плевать».

В общем, Ася обиделась как никогда в жизни. По телику мультики показывали, смотреть не стала. Не маленькая уже мультики смотреть! Заодно решила, что никогда ничего Гульназ не будет рассказывать. Утюг плыл по ткани, оставляя ровное поле. А Гульназ в седьмой раз проглаживала одно и то же место и улыбалась.

– Не воображай, пожалуйста, что ты какая-то особенная, – буркнула Ася.

– Ладно, не обижайся, – Гульназ не любила ссориться. – Не признался так не признался.

– Мне сто парней признались! – Ася отвернулась к окну. А там по календарю осень. Ранняя холодная осень со снегопадами и морозами. На Урале так.

– Ася! – тихо позвала Гульназ.

Ася не ответила. Скоро будет весна, за окном расцветёт черёмуха. Если открыть форточку, горьковатый запах наполнит комнату и долго будет в ней жить.

– Можно я буду сто первой? – И Гульназ обняла Асю через одеяло.

Через час Супонин позвонил снова.

– Ты это… выходи давай… только это… оденься давай…

Раньше с ним никогда такого не случалось, чтобы звонил, чтобы приходил, молчал, баловался спичечным коробком. В школе его не заткнёшь, а сейчас только пыхтел, горбатился обгорелой спичкой.

Коробок упал на пол, спички рассыпались.

– Супня, чего тебе? – Ася застегнула пуговицы пальто.

«Не буду злиться, не буду обращать на него внимания», – думала Ася. Но с трудом сдерживалась.

Супонин, вместо того чтобы собрать спички, стал носком ботинка крошить головки, подпихивать их под ящик с картошкой.

– А я-то думаю, зачем ящик вытащили?

Ася вздрогнула от неожиданности. Баба Нюра в упор смотрела на Супонина.

– Дома у себя хулигань.

– Не докажете, – выпрямился Супонин.

– Беги отсель! У меня свои законы – бездоказательные.

Когда Супонин ушёл, баба Нюра потребовала, чтобы Ася подмела площадку, и напомнила, что их очередь мыть коридор. Ася убежала домой, но баба Нюра надавила на кнопку звонка.

– Кто там? – выглянула Гульназ в коридор.

– Баба Нюра, – строго сказала соседка. – Вы в курсе, что уже среда? Две дылды, а пол помыть некому. Воняет как на помойке.

Ася, помыв пол в коридоре, сидела на ящике с картошкой и злилась. И на бабу Нюру, и на Супонина. Пришёл в третий раз и снова молчит. Качается с пятки на носок в своих ботинках и молчит. Ася не сразу поняла, откуда вновь взялась баба Нюра. Не старуха, а ведьма. Стоит, одну ногу вперёд выставила, а в уголках глаз слезливая пенка.

– Детки, шнурок завяжите?

Ася не сразу поняла, о каком шнурке она говорит.

Словно отвечая на вопрос, баба Нюра притопнула, показала ботинок, от него по полу выцветшими лохматыми змейками стелились шнурки. Если не завяжешь, уползут.

– Вот ведь, сёдня ревматизма подлючая, – пожаловалась старушка.

Раньше с бабой Нюрой такого не случалось.

Ася пожала плечами, а Супонин… Супонин присел, завязал.

Ася не верила своим глазам. Невообразимый поступок. Маленький чёрный бантик от Суини для Аси прозвучал фейерверком. И Ася влюбилась в Супню. Чёрный паучок поселился в груди и стал прорастать. Во что прорастать? Ну, скажем, прорастать в алый бархат розы. Красиво? Дикость какая-то! Как хорошо, что Асю никто не слышит.

Июль, 2008

Тут Асю разбудил недовольный голос дяди Гены. Он тряс за плечо, выговаривая, что её только за смертью посылать. Ася расстроилась, что не услышала, что сказала баба Нюра.

– Это ты разбомбила пузыри?

Вспыхнула лампочка, не такая уж и яркая, но по глазам ударила.

– Какие пузыри? – автоматически переспросила Ася, шаря по полу в надежде отыскать чайник.

– У Гульназ истерика, на осколках валяется, рыдает.

Диалог с Гульназ не клеился во многом потому, что она была уверена, что эти две огромные десятилитровые бутыли под кроватью грохнула Ася.

– Ты дрянь! Дрянь! Я тебя просила хвост покрасить, а ты дрянь… – Гульназ взвыла нечеловеческим голосом.

Асю не покидало ощущение подставы. Словно всё, что с ней происходит, какой-то дурацкий розыгрыш.

– Короче, я не знаю, что вы тут себе придумали, но я ничего не била, если честно, когда услышала грохот, я сама с лестницы грохнулась. Думала, это вы, – оправдывалась она и затем долго не знала, куда себя деть, пока Гульназ собирала осколки, подметала.

Ночь росла и крепчала, дом наполнялся странными писклявыми звуками. Под потолком печально стрекотал кузнечик. Крыша дома, утомлённая жарой, тихо вздыхала на кроваво-красный диск луны, наполовину прикрытый розоватой мглой.

Сон не шёл. Ася потянулась за книгой на этажерке.

Октябрь, 1975

Однажды Ася пришла из школы и увидела на полу две высокие стопки книг.

– В городской библиотеке списали, – объяснила Гульназ. – Отец тебе привёз.

Книги были разными по цвету, размеру, сохранности. У большинства отсутствовали обложки, корешки. Некоторые пугали своей скукоженностью, запахом пыли и тлена. Было несколько книг довольно приличного вида.

Самая верхняя оказалась сборником японских сказок. В твёрдом переплёте, с седыми многослойными уголками. На бордовой обложке – силуэт аиста в свете луны.

Японские сказки! Ася не знала, где находится Япония.

– Гульназ, а ты знаешь, где Япония?

– Конечно! – Гульназ сунула Юльке ложку манной каши.

– Где?

Лицо Гульназ озабоченно вытянулось. Она искала ответ на вопрос.

– В Японии, – ответила она, видимо решив, что он самый логичный. – На карте посмотри.

– Посмотрю. А ты знаешь японские сказки?

– Не-а. – Тут Гульназ промахнулась и ткнула ложкой Юльку в щёку. Каша вывалилась Юльке на колени, и она принялась её размазывать по ползункам. Гульназ бросилась за тряпкой.

Ася тоже не знала японских сказок. Перевернула обложку, на пожелтевшей странице – толстощёкий господин, рядом худой старец с мотыгой на плече, а под ними – продолговатый синий штамп библиотеки, перечёркнутый красным «списано».

Ася листала страницы и боялась, что они окажутся пустыми, но на каждой были слова, картинки. Правда, чуть выгоревшие, стёртые временем. Ася не сразу прочитала книгу, постоянно откладывала. Гладила дряхлые страницы пальцами и сама придумывала истории, ей было интересно: совпадут они с теми, что таились там? Асины истории с японскими не совпадали вовсе.

Вторая книга начиналась со второй главы. Первые страницы были залиты чем-то бурым, на ощупь липким, наверное вареньем.

– Угадаешь? Розовая туфелька… горбун Квазимодо, – выхватывала Ася имя из текста.

– Виктор Гюго, «Собор Парижской Богоматери», – говорила Гульназ. – Знаешь, лучше я тебе свою книгу отдам, у меня где-то была.

– Премного благодарна, – процитировала вслух выражение из другой книги. У Аси не было настроения читать про Эсмеральду, она хотела читать вот эту – другую.

– Князь Болконский…

– «Война и мир».

– Гришка… покос… баркас…

– «Тихий Дон».

Внизу стопки оказалась книга пьес. В середине книги не хватало нескольких страниц. Вырвали с корнем, оставив неровные лоскутки, торчащие нитки. Хочешь не хочешь, пришлось искать в библиотеке. Нашла, прочитала. Интересно. Эта книга подала идею поставить спектакль дома, вернее, в подъезде.

Июль, 2008

Спала Ася плохо. Всю ночь снился попугай, который из клетки гадил на головы людей и называл это демократией. Его гнали из клетки, но он орал, что честно мотает свой срок. Ася просыпалась, в доме мерещились шорохи, шаги, шёпот. На крыше что-то гремело и громыхало. Трижды Ася выходила во двор и всякий раз примечала, что ветра нет.

Откуда тогда шум на крыше? Позвать дядю Гену не рискнула, они с Гульназ ещё с вечера заперлись в бане. После разбитых бутылей Гульназ говорила только гадости, дядя Гена пытался её утихомирить.

Рано утром дядя Гена разбудил.

– Вставай. До обеда покопаем, потом домой.

Усевшись на койке, Ася попыталась сообразить, где она, кто она. Как рой мух, в голове кружила куча вопросов. Она не выспалась. Кажется, что с того дня, как она уехала из дома, прошла целая вечность. Тугие мысли натощак придали этому утру мрачности. Больше всего хотелось наговорить едких слов, неважно кому, лишь бы с размахом и силой.

В комнату заглянула Гульназ. Ася отвернулась.

– Не обижайся. Ну не клопы же гуляли? Что я могла подумать? Ренат заходил, молока принёс, кофе, батон. Сто лет не пила кофе. Это он для вас раздобрился. Не любит, когда люди не по-людски завтракают. – Гульназ уставилась на Асю взглядом, не терпящим возражения. – Шуруй на кухню. Босиком не ступай, я вчерась порезалась, пока убиралась.

– Да не разбивала я ничего! – вновь вскинулась Ася.

– Бог с ним. Не разбивала так не разбивала. Вот только одно не пойму: кто разбил, а главное, зачем?

Кофе пили молча, заедали большими кусками батона. Собака под столом ловила свою долю.