Текст книги "Сто мелодий из бутылки"

Автор книги: Сания Шавалиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 11
Гульназ-Люба

Февраль, 1974

Когда-то давно вместе с Сашей в их квартире появилась полноватая девушка с длинной русой косой. Тогда Асю быстро переселили в проходной зал: вынесли портфель, учебники, стул со школьной формой на спинке. Молодые заперлись в её комнате, заняли кровать с кучей подушек и одеял. Гульназ быстро с ними расправилась, всё лишнее и ненужное аккуратно запихнула на шифоньер, накрыла тюлевой накидкой. Матери это не понравилось: пыхтела, шипела, но молчала. «Разве так можно было?» – недоумевала Ася. Она тоже шипела и пыхтела, требовала от матери убрать, но та не реагировала. А Ася ненавидела весь этот ком ненужного постельного добра. Четыре огромные подушки, штук шесть одеял. Дважды в день – утром и вечером – подушки приходилось переносить на письменный стол, а одеяла скатывать рулоном к ногам. Спала, подсунув ноги под эту тяжеленную скатку или рядом, свернувшись змейкой.

Через неделю знакомства с Гульназ Ася забыла, что сердилась на неё. Благодаря ей у Аси появилась собственная фарфоровая чашка с блюдцем, тарелка с рисунком василька. Вся эта роскошь пришла взамен зелёной металлической кружки и алюминиевой миски.

– Разобьёт, – сокрушалась мать.

– Заработаю, – отвечала Гульназ.

Гульназ работала на швейке, шили разное – от стёганых одеял до сумок для противогазов. Гульназ любила шить, на работе всегда перевыполняла план, получала внушительную премию. Ей завидовали, пытались угнаться, а она придумывала новую технологию: в один ряд у всех сумок правый бок отстрочит, затем левый. Со стороны непонятно, зачем так делает. Только к концу смены секундная экономия на переворачивании, перевёртывании, обрезании ниток складывалась в лишние минуты – вот тебе и время для перевыполнения, экономии ниток. Некоторые женщины подсматривали, перенимали, догоняли, а у кого не получалось, окликали в туалете и грозили отрезать косу, выколоть глаза. В первый раз Гульназ от растерянности и волнения не могла говорить. Испугалась, как того вечернего пьяницу у «харкаловки». Схватил за руку, потащил в кусты. Гульназ сопротивлялась, тянула задранный подол платья вниз, а он наваливался тяжёлым телом, дышал перегаром, слюнявил рот поцелуями. Наверное, в образе пьяного старика явился ангел-хранитель Гульназ. Ударил насильника камнем по затылку, оттащил в сторону, смотрел полными тоски прозрачными глазами, как она, тихо подвывая, ползла по земле, умываясь собственными слезами.

«Помяни в молитве деда Севастьяна», – просил старик и шёл к соседке, чтобы та забрала своего контуженного: по пьяни сильничал, а наутро и не помнил, только и удивлялся, что башку ломило, руки царапаны да губы покусаны.

Дед Севастьян добавлял тумаков, особенно, если вместо вдовушки девку с тропинки тащили. Так пинал, что трещали мужицкие рёбра. Двоих, особливо непонятливых, на четвёртый раз оставил мёрзнуть в снегу: «Неча беспутству генофонд портить».

С появлением Гульназ сонная тишина в квартире пропала. Она словно наполнилась светом, потому что убрали солнцезащитный колпак. На стенах шевелились солнечные зайчики, трещины на извёстке ожили, поползли в витиеватые орнаменты. Дом заблагоухал расцветшим лимоном, запахами пирогов, комнаты заиграли разными ковриками, детскими кофточками, пелёнками, среди которых сновали женщины, обеспокоенные детским плачем. Ещё в доме появились хлопчатобумажные ленты – остатки списанного полотна. Ася часами просиживала за ручной машинкой, сшивая их края: получались лоскутные покрывала, простыни. Спать на таких простынях было противно…

Июль, 2008

– Эй! – Дядя тронул Асю за плечо. – Что будем делать?

– Что-что! Откуда я знаю? Есть охота. Говорила ведь, надо сначала заехать в столовую. Хоть бы сумку взяли с бутербродами.

– Каюсь, был не прав.

– Возвращаемся к машине?

– Заманчивая идея. Но есть чёткое ощущение, что мы с тобой не зря теряем время, и я должен, так сказать, дать самому себе шанс исполнить свой гражданский долг и дойти до конца. Смотри, на одном конце дороги мы были, сходим на другой. Куда ведёт эта дорога?

– Может быть, к карьеру. У нас там был огород.

– Огород? Что ж ты молчала?

Не предупредив, дядя тронулся к карьеру. Тыкался в случайные тропинки, по окрику Аси: «Что вы делаете?» – возвращался, мучительно старался скрыть свою золотую улыбку. Ася догоняла, а он стоял, ждал. Дорога свернула направо.

Быстро вышли на поселение с нелепым названием Поскотина. Оно предстало именно таким, каким и должна была выглядеть заброшка: серость, мрачность, одиночество. Сквозь дома торчали деревья, стены были захвачены сетями вьюнов. И всё равно здесь не было так мертвенно-уныло, как в городе-призраке. Здесь пахло хлебом, пирогами, свежей травой, хвойной смолой, и, главное, здесь отсутствовали джунгли борщевика – первого признака захолустья, отжившего прошлого.

Вместе пошли по единственной улице с пустыми домами, пустыми окнами. Кругом – только всплески синего цикория, белой ромашки, бурого мха. У забора дома с ржавой крышей – жёлтая свежая поленница из древесного неликвида, сложенная высокой горкой, с белёсыми просветами, словно приготовленная для моментального поджога. Полыхнёт до неба так, что будет видно с Северного полюса. У строения с гнездом аиста на крыше – россыпь горбыля, заплесневевшего голубым арктическим лишайником. Во дворе с лейкой ходила почти голая женщина: синий выцветший бюстгальтер прятал только соски роскошной груди, а голубые короткие шорты были видны только сзади – спереди их скрывал большой свисающий живот. Женщина бродила по огороду, машинально что-то поливала, но делала это так, будто в поливе не было нужды, просто ей не сиделось на месте и она придумывала себе развлечение. На людей не отреагировала.

– Здравствуйте! – попыталась привлечь её внимание Ася.

Женщина замерла, словно наткнулась на мощный порыв ветра.

– Здравствуйте, – уже громче повторила Ася и увидела, как женщина посмотрела мимо и, чтобы продолжить путь, неопределённо-тоскливо качнулась в сторону.

Асе захотелось сказать ей добрые слова, но не решилась терзать назойливостью, поэтому тихо позвала дядю Гену, показала на гору, где добывали камень.

– Вот карьер.

Они быстро пошли по дороге.

– Вот здесь, за этим поворотом у нас был огород. Вот здесь, сразу за постройками, тёк ручей. А вот эти кусты шиповника сажал отец.

Да, это было странное, необъяснимое явление. Здесь ничего не изменилось. Первым появилось поле, издали его можно было принять за зелёный шерстяной ковёр, справа сохранились некоторые стойки упавшего забора, из-под высоких тополей старческими глазами выглядывали два дома: один – с провалившейся крышей, другой – напуганный, покосившийся в противоположную сторону, словно пытался сбежать, опасаясь заразиться чужим тленом.

Ася остановилась и смотрела на всё. Вот там был колодец, там водокачка, даже если не было ветра, она всё равно скрипела, постанывала и повизгивала, словно жаловалась или рассказывала волшебные истории. И вот там – за железной дорогой на взгорье – городское кладбище; отсюда далеко и его не видно, но Ася знает, что оно там есть. А слева клыком расположился каменный карьер. И он за эти годы не изменился, а ведь должен был. За это время гору обязательно должны были разнести на щебень. Ведь Нина же сказала, что карьер продолжает работать. А вот там был огород. Картошка, конечно, не посажена, ни деревьев, ни кустов, но всё в первозданном виде, будто за полем кто-то ухаживал.

– Даже дождевик цел!

– Дождевик – это что? – перестал осматриваться дядя Гена.

– Крыша над столом. Отец по дощечкам собирал, то разбитый ящик привезёт, то ломаный поддон. Так и собрал на скамейку, затем на стол, потом крышу соорудил, стену.

– На Абдрахмана вообще не похоже, – с сомнением в голосе произнёс дядя. – Руки у него крюки.

Ася мысленно согласилась. И всё же когда речь шла о комфорте, то отец умел устроиться даже на картофельном поле.

– Где копаем? Здесь? Здесь? – перешагивал дядя Гена чертополох, обходил шиповник.

– Копаем? – удивилась Ася. Об этом она не думала и не собиралась. Вспомнить, найти, показать, но копать?! К этой мысли надо ещё привыкнуть. – Лопаты нет.

– Попросим у Руслана или у той тётки в синих трусах. Не дадут, купим.

– А что с такси? Ждёт ведь.

– С такси сложнее, – задумался дядя Гена. – Придётся отпустить.

– Наверное, попросит за две дороги, как договаривались. Давай съездим поедим, устроимся в гостишку, а завтра вернёмся. Может, копателей каких найдём.

На том и порешили. Но чем дальше они уходили от огорода, тем возбуждённее становился дядя Гена. Он крутил головой и пытался всё увидеть, запомнить. Он словно чувствовал, что вышел на финишную прямую. В нём ожил радостный страх неожиданного везения.

На перекрёстке они в растерянности остановились.

– Кажется, машина оставалась здесь? – стала осматриваться Ася.

– Уверена? Здесь всё одинаково. Деревья, деревья, кусты.

Ася уже и сама начала сомневаться. Вдруг здесь два перекрёстка? И в обоих случаях грунтовая дорога примыкала к брусчатке.

– Он, кажется, говорил, что поднимется выше, поищет, где есть связь.

– Звони.

– Звонила, соты нет.

Свернули с брусчатки и стали подниматься по разбитой насыпной дороге. Пока дорога тянулась вверх, была надежда, что увидят машину сразу за поворотом. Шли в прохладе между берёзами и тополями, и всё равно быстро появилась одышка и желание отдохнуть.

– Машина, – предупредил дядя и отошёл в сторону.

О Аллах! Снова серая машина, но номера другие. Требуя остановиться, замахала рукой. Вот ведь дрянь! Видел, что она бежала, и всё равно даже не притормозил, не повернул головы.

– Послушайте… подождите!

– У меня заказ, – сказал водитель в открытое окно.

Ася закричала громче, пытаясь забросить слова в салон.

– Если увидите белый «Ниссан», скажите, что мы его ищем.

Уехал. И непонятно, услышал или нет.

Рухнула в траву, пытаясь отдышаться. От близости завода лёгкие сразу наполнились тяжёлым воздухом, в груди появилась свинцовая тяжесть. В просвете веток торчала заводская труба с факелом. Значит, и до трассы недалеко.

– Его нет, – остановилась Ася на вершине. – Может, уехал?

– Я ему не заплатил. – Больше ничего не говоря, дядя Гена развернулся и пошёл обратно.

– Вы куда?

– Будем искать. Жара. Сморило, небось, в тени.

Дядя Гена ступал сильно и уверенно. Что-то дикое, архаичное появилось в его походке. Он едва шевелил плечами и локтями, но в его движении было столько энергии, что он, казалось, готов преодолеть преграды любой плотности. Наверное, с таким настроем охотник преследует медведя.

Дядя Гена махнул вперёд, а навстречу Асе из тени деревьев вышел молодой человек с рюкзаком на спине.

– Вы не видели здесь белый «Ниссан»? – чисто автоматически спросила она. Понятно, конечно, что испугалась, только что думала про медведей, и вот на тебе – получи.

Молодой человек удивился, но не людям, а вопросу. Не ответил, просто покачал головой и быстро прошагал вниз, обогнал дядю Гену, завернул на Поскотину. Дядя Гена заторопился за ним, но услышал окрик.

– Ну что, нашли улицу Герцена?

Ренат стоял за забором в глубине двора. И только теперь Ася обратила внимание на этот дом, самый большой и ухоженный. Тяжёлые деревянные ворота, в щербинах и трещинах, тропинка путаной нитью тянется от дома к сараю, бане, дровянику. Как вязаной кофтой, забор окутан плющом, в порезанных автомобильных шинах томятся цветы, на верёвках бельё, трава скошена вокруг дома большим кругом, в воздухе висит запах жареной картошки, настолько роскошный, что заставляет желудок стонать. Всё аккуратно и уютно, ещё с тех, советских времен. Сколько таких дворов существует в городах и сёлах? До сих пор местами сохранились островки дружеского добрососедства, где вся жизнь на виду, любой может зайти без предупреждения? Крошечный стол молниеносно накрывался для чаепития. В магазинах пусто, а на столе – мёд, сметана, блины. Соседка забежит за мукой – и уже сидит на узкой табуретке, макает кусок сахара в кипяток. Уже забудет, зачем пришла, и всё болтают и болтают. И никак не наговорятся, не наслушаются, не насмотрятся друг на друга. Свадьбы справлялись всей улицей, хоронили всем посёлком, а на выручку шли всей страной.

Ренат подошёл к забору ближе.

– Нашли, спрашиваю, улицу?

– Улицу нашли, теперь такси потеряли, – пожаловался дядя Гена, – не видели белый «Ниссан»?

– Белый нет. А вот серая после вас проезжала. Я думал, за вами.

– А здесь можно будет у кого-нибудь переночевать, если вдруг такси не найдём?

– Можно, наверное. Но к себе не приглашаю, боюсь мать одну оставить с гостями. Но здесь ещё три двора есть, напротив к соседке можете попроситься, за бутылку пустит. К Егору можно, вон его дом с бюстами великих. В конце улицы – Николай, но он, кажется, только что уехал бомбить.

– Бомбить? – уточнил дядя Гена.

– Таксовать. А так у нас три раза в день автобус ходит. Через два часа будет.

– Зачем сюда ходит автобус? – удивилась Ася.

– Ну дак. И тут люди живут. Раньше чаще ходили, теперь два рейса убрали.

– Как они сюда заезжают, если тут дороги нет?

Ренат посмотрел на Асю как на дуру.

– Так они и не заезжают, останавливаются на трассе, а дальше в Кизел.

– Так это только три рейса в Кизел?! Как? Раньше туда автобусы каждые полчаса ходили.

Ася сразу вспомнила тётю Машу, кондуктора с кизеловского автобуса. Она была неотъемлемой частью маршрута. Сидела спиной к окну, у задней двери. Грудь широкая, на ней, как на полке, лежит кожаная сумка с квадратным металлическим зевом, внутри валики билетов, концы язычками выведены наружу. Получив денежку, пересчитывала, не глядя распределяла по карманам кондукторской сумки: мелочь – в наружный, купюры – во внутренний, затем отрывала билет: двадцать копеек – красный штамп, зелёный – пятнадцать, синий – десять, чёрный – пять. У Аси всегда синий. До первой остановки, где начинается Верхняя Губаха, – десять копеек, до второй, где заканчивается, – пятнадцать. Удобнее за пятнадцать, но, чтобы сэкономить, всегда выходила на первой, оттуда поднималась, проходила мимо детского сада, универмага. Однажды решила схитрить, будто задумалась и пропустила остановку. «В следующий раз отдашь», – улыбнулась тётя Маша. «Ага, разбежалась!» – мысленно ответила Ася. Тётя Маша, будто услышав, предупредила: «Не отдашь, отца спрошу или у матери заберу». Ася тогда чуть не взорвалась от стыда. Даже не думала, что тётя Маша знала её родителей. Хотя понятно, что тётя Маша с ними знакома: с отцом работала в одном гараже, а кафе матери находилось рядом с конечной остановкой, небось, каждый день в буфете покупала материны пирожки. Тётю Машу уважали, старались с ней не ссориться. Она возвышалась над пассажирами на своём кондукторском сиденье, в кольчуге вязаного жилета, уже седая, а глаза – с длинными ресницами, с цепким взглядом. Они всегда видели, сколько людей зашло, вышло. Тётя Маша знала практически всех в лицо, маршрут следования, историю жизни.

Да и её историю тоже все знали. Это был роман с умирающим солдатом. Красивая осень, красивая сказка бабьего лета. Солдат добирался на попутке, высадился как раз тут, на Кизеловском подъёме, отсюда под гору вниз, минут через двадцать был бы дома. Короткими перебежками рванул через лес напролом. Места, знакомые до каждой травинки, до каждого деревца. Целыми днями носился по тайге, дрова рубил, сено косил, а вечером холодная картошка в чугунке, до боли в сердце тёплое прикосновение матери: губами прилипнет к его выстриженному затылку: «Спи, сынок! Я тебе песню спою, баю-баюшки-баю». А теперь он сам торопился успеть прикоснуться губами к её холодному лбу Зачем? Зачем ты умерла? Письмо написала, что связала свитер, а он ещё недоволен остался, что свитер рыжего цвета. Теперь он согласен на любой цвет. Скажите, что это ошибка, там в военной части что-то напутали и отдали телеграмму ему, а она пришла однофамильцу.

Раньше здесь стоял шалаш, а за ним высокий забор заброшенного рудника. Теперь от этого места ничего не осталось, кроме невысокой берёзки. Солдат сидел, прислонившись спиной к стволу. Навстречу из ниоткуда вышел человек, за ним другой. Пьяные глаза с красными прожилками, телогрейка с торчащей ватой. Солдат сразу понял, что эти «сбежали», а бегуны ошиблись, приняли солдата за погоню. Отсюда и резкое движение, блеск лезвия ножа.

Он чувствовал, как тепло жизни неотвратно уходило в землю. «Как же так? – Рукой зажимал рану на боку, рассматривал красную ладонь. – Мне надо к маме. Мне нельзя здесь валяться…»

Маша в тот день тоже решила срезать. Вышла из автобуса и, спускаясь, засеменила напрямки. Хоть и увидела солдатика издалека, но от страха и неожиданности не успела притормозить, по насыпи скатилась прямо на него, споткнулась, навалилась всей массой сверху. Солдат ответил тихим стоном. Когда потом милиция расспрашивала Машу в подробностях, она путалась: «Ну не помню. Смотрю, лежит, вытащила на дорогу, дождалась телегу, увезли в больницу. Откуда ж я знаю, кто пырнул. Никого не видела. Это ж я потом узнала, что зэки сбежали с коксохима».

Маша солдата из армии дождалась. Он сразу замуж предложил, но с одним условием, что она будет каждый год поминать его мать по мусульманским традициям. Да разве ж Маша против? Она согласна поклоняться всем богам мира за своего Ибрагима… С сыном тёти Маши Максимом Ася познакомилась на вокзальном перроне. Им тогда было по десять лет, и они уезжали в пионерский лагерь в Анапу. Впервые так далеко без родителей. По вздохам и ахам родителей можно было подумать, что Анапа находится на другой планете: две пересадки, три дня на поезде. Каким-то чудесным образом им посчастливилось туда попасть. Мать для такого дела потратила сто восемь рублей. Это небывалая щедрость при зарплате пятьдесят шесть рублей. Купили школьную форму для торжественных мероприятий: белая рубашка, синяя юбка, пилотка, синие гольфы, белые туфли, коричневый чемодан, чекушка для отца, для матери – плиссированное платье. Ася с Максимом сидели на чемоданах, матери безудержно трещали, обсуждали новости. «Ты там за Максиком смотри», – иногда вспоминала тётя Маша про детей и обращалась к Асе. Ася не понимала, что это значит, но кивала, смотрела направо, в расщелину тайги, откуда должен был появиться поезд. Она впервые была на этом вокзале. Его только недавно выстроили взамен полусгнившего зелёного барака Нижней Губахи. Современное здание из кирпича, с большими окнами, жёлтыми скамейками, серебристыми камерами хранения, буфетом, тёплым туалетом. Формально, конечно, вокзал был удобен, но Ася ожидала увидеть колонны, лепнину, фигуры шахтёров или железнодорожников, ну, или другую вычурную смесь вокзалов Свердловска, Ташкента, Челябинска.

Ася, конечно, смотрела за Максимом, а он нырял в море, собирал на дне мелкие ракушки длиною в детский ноготь. Ракушки были серыми и невзрачными, не то, что на рынке: там их красили в разные цвета, поливали лаком, нанизывали на нитку и продавали за пятьдесят копеек. Ася тоже собрала целую горсть ракушек, чтобы увезти домой. Она шла по берегу и представляла, в какой цвет их раскрасит. В кулаке что-то зашевелилось, она открыла ладонь и в ужасе завизжала, а крабики, черные и мелкие, как пауки, выползали из недр ракушек, цеплялись клешнями за кожу. Пустые ракушки плюхались в море, а крабики висели и падать не собирались. Ася орала не потому, что было больно, а от неожиданности. Пока прибежала пионервожатая, ладонь опустела, а Ася лихорадочно тёрла руку о сгоревший живот и оглядывалась на море, страшась, что крабики вернутся для мести. Максим отчаянно смеялся и нырял за новыми, подкладывал девчонкам в тапочки и сарафаны. От бесконечного ныряния белки глаз стали огненно-красными, так что вернулся он домой как зомби. Уж непонятно, как на это отреагировала тётя Маша, но пионервожатая искренне страдала. Она ходила за Максимом по пятам и не позволяла нырять, за трусы выдёргивала на берег. Во всяком случае, так казалось со стороны.

– Ренат, а вы помните тётю Машу, кондуктора на кизеловском маршруте?

Ренат задумался:

– Нет, не припомню. Не работает, наверное, уже. Когда шахты закрылись, от Кизела почти ничего не осталось, пара дворов, прям как у нас на Поскотине.

Ну, это он, конечно, загнул – не поверила Ася. Для неё Кизел был огромным городом, хотя и Верхняя Губаха была не маленькой, а теперь вроде как совсем миллипизерная, два шага вдоль и полшага поперёк. Запаха жареной картошки, который валил со двора Рената, хватало на весь город. Ася мялась у забора, ругала себя за то, что не заехали пообедать. В голове борщ, котлета с пюре, чай – какого чёрта! Всё-таки надо скорее определяться, в какую сторону двигаться: идти по домам, проситься на постой или вернуться в Новый город.

– Ренат-абый, – обратился дядя Гена. – Продай нам пару лопат.

– Чувствовал я, что вы не простые туристы. Лопаты не продам, а просто так отдам, оставили тут прошлые копатели.