Текст книги "Сто мелодий из бутылки"

Автор книги: Сания Шавалиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 13
Бутылкография

Июль, 2008

Дом был пожилым и усохшим, со старыми ранами недомоганий, скрипучим характером. Он очевидно проигрывал борьбу со временем. Шершавые, изъеденные брёвна, обвалившаяся оснастка, кривые окна – всё это лишний раз доказывало, что дому уже тяжело жить, и ещё сложней – принимать гостей. Только из-за тёплого внутреннего мира, которым его одаривали сердечные люди, он ещё держался, открывал двери. Он, как никто другой, знал, что бездомный человек быстро пропадал, превращался в пустоту.

Кажется, нутро дома подверглось артобстрелу. Или разгрузилась мусорка? На веранде стояли три корпуса разобранных холодильников, каждая щель была забита тряпками, ношеной обувкой, сломанными игрушками. Кругом валялись размётанные шнуры, шланги, вёдра. В потолок упирались заклеенные скотчем коробки.

– Заходите, – прокричала Гульназ из дома. Показалось, будто от её голоса коробки угрожающе пошатнулись.

– Осторожно, – предупредил дядя Гена и понял бесполезность своих слов.

Они перешагнули высокий порог, заглянули в дом – и здесь хаос, но уже другой, бутылочный. Всё пространство занимали разнокалиберные штофы, чекушки, Чебурашки. Если бы не грязь и пыль, то дом можно было назвать музеем бутылки или бутылочным царством. На телевизоре стояли квадратные фуфыри, под кроватью – пара пузырей, вокруг печки – россыпь флаконов. На подоконнике среди высоких склянок примостился грязный бюст Ленина. Красная вязаная шапка наползла на левый глаз, нижняя губа сколота, отчего казалось, будто вождь подмигивал или косился в сторону оранжевой утки с прорезью на спине. «Ну же! – криво улыбался вождь. – Вот сюда киньте монету – за просмотр экспозиции».

К окну примыкал шкаф без дверей, на полках царило стеклянное разнообразие.

– Это она! – вдруг обрадовался дядя Гена, и, опрокидывая вещи и бутылки, которые попадались на пути, подскочил к шкафу, схватил квадратную, с витиеватой металлической чеканкой бутылку. – Вот же моя чекань!

Он бесконечно заглядывал в горлышко, переворачивал, тряс бутылку, уже понимал, что она пуста, и всё равно этому не верил. Искренне уповая на шанс, что оттуда выпадет хоть малюсенькая капля надежды, он глазел по сторонам и ждал, что заговорит бутылка, а она молчала. Молчали все и всё. Молчание затягивалось, словно предлагало культурно сформулировать слова, которые имели жизненное значение для человека из Узбекистана. Губы его улыбались. Он смотрел на бутылку и ждал. Он готов был ждать бог знает сколько времени: верил, что она всё точно знала, и она знала, но не могла сказать.

Гульназ полулежала в кресле и внимательно следила за гостями.

– Где? Где монеты? – Обернулся он к Гульназ, сотрясая бутылкой, как гранатой. – Вот здесь было сто монет!

– Я их пропила, – честно созналась Гульназ.

– Не лопнула? – съехидничал дядя Гена.

– Не одна, конечно. С друзьями. Знаете, сколько у меня сразу появилось друзей? Вся Губаха! Вся! С горами, лесами и шахтами. Все меня сразу полюбили и возблагодарили Аллаха, что я есть на свете. Полгода пили. В пьяном угаре зима пролетела как один день. В пятницу осенью начали, в воскресенье весной закончили. Так это, значит, я тебе должна за этот праздник жизни? А я всё голову ломаю, откуда у Мурзиных золото. Сашка, что ли, подсуетился? А ведь могла догадаться, что ноги растут из Ташкента. Конечно же, от дяди Гены. Машина от него, квартира от него, развод от него.

Дядя Гена тихо рычал перегретым мотором.

– Хорошо, – по-звериному, углом рта выдавил он. – А где остальные две?

– Я откуда знаю, – отмахнулась от него Гульназ и вдруг спохватилась, изумилась: – А было ещё две? Как же я их проворонила!

– А где ты нашла эту бутылку? – спросила Ася.

– Так в вашем сарае и нашла. Уголёк ковыряла, вот и наковыряла схрон. В уголочек так аккуратненько был забит. Я думала, Сашка спрятал, так, значит, обязательно вернётся. Как же не вернуться? За мной бы, конечно, не вернулся, а вот за золотишком, само собой, припёрся бы. Я всё Сашку ждала, а тут вы. Узнали бутылку. Оно и понятно. У меня ведь тоже в каждой бутылке память припрятана. Вот эту я выпила, когда Сашка впервые не пришёл ночевать домой. Ой как я орала! Как недорезанная свинья! А он стоит, бедный, руки-ноги трясутся, слова сказать не может. Я ору: «Ты, сволочь! Нагулялся?» А он спрашивает: «Ты Светку Вострякову знаешь?» Кто ж её не знал? Губахинская краса. «Ну, знаю, – отвечаю. – Так, значит, ты с ней кувыркался?» А он: «Под поезд она, – говорит, – бросилась. На три части порвало. Мы её тащим, а у неё ни кровинки, всё в снег ушло. Кожа белоснежная, а на ягодице родинка…» Кулак сжал, размер родинки показывает. Меня тут, конечно, на вой прорвало. Светка Вострякова? Красавица. И вот на тебе. Под поезд. Сашка плачет, жалуется, что милиционер заставил грузить её в фургон. Ещё успокаивал: машина, мол, продуктовая, предназначена для перевозки мяса. – Гульназ тяжело поднялась, задумалась. – Плохие воспоминания, раз пришла в мыслях, надо бы помянуть Светку. Ась, сбегай к Ренату, купи бутылочку. Пообедаем и заодно поужинаем. Хлеб не бери, у меня хлеб есть, Ренат привёз. Подкармливает меня, как скотину. Паршивец он, конечно, хлеб даром привозит, а вот выпить ни-ни… А я же не пью, я бутылки коликцио… колц… бл… собираю. Вот же целая галерея. Про каждую могу рассказать байку. – И уже отрывисто дяде Гене: – Вот чего стоишь? Шныряй за выпивкой. И не смотри на меня так. Не принесёшь, больше слова не скажу, из дома выгоню. Дом мой, всё тут моё!

В случае Гульназ, вероятно, уже поздно говорить правильные слова о вреде алкоголя. Можно только наблюдать, сожалеть. И то эта жалость нужна только тебе самому, а ей она ни к чему, её уже не заботит будущее. Это, наверное, мука ужасная – сидеть и ждать своего конца. Да что говорить, её не заботит и конец, ведь она уже там – разнесчастной мусульманкой похоронена под крестом. У неё уже обратный отчёт – время от дня её «смерти».

– А как получилось, что тебя якобы похоронили? – спросила Ася, когда дядя Гена скрылся в дверях.

– А-а… – И снова это волшебный танец рук. – Тупая история. Пили, гуляли. Я в подпол спустилась за огурцами, а тут из печи полыхнуло. Я эту тётку, что сгорела, даже и не знала. Откуда она взялась в моей кровати, в моём халате? Да, по сути, я многих тогда не знала. Кто попало приходили, пили, уходили. Пили до одури, усиленно пытались пропить золотишко. Все знали, что я ставлю магарыч. Вот и шли всей страной, пытались осилить. А это, должна я тебе сказать, сложно. Никакого здоровья не хватит. Пьёшь, пьёшь, а оно не заканчивается. Прям цистернами завозили. Так эта тётка, ну которая вместо меня… прямо башкой к печке лежала. Вот так с головы и обгорела. Милиция приехала: кто такая? Чей дом? Любки… паспорт на Гульназ Мурзину. А… разбираться не стали, выписали документ. Вот «меня» на кладбище и о-па… А я в подвале. Сама, одуревшая от дыма, вроде как сплю и вроде как всё слышу. Как меня выносят, как хоронят. Ну, думаю, всё, Любка, и тебя белочка посетила. А вообще, Аська, я должна тебе признаться: путаная это какая-то история. С фига загорелось? Я не помню, чтобы топила. Первый раз загорелось чуть после того, как я золотишко-то нашла. А тот уже был второй. И вот у меня подозрение, что подпалили мою хату-то. Специально. Ладно, брошенок полно, переселилась в этот домик.

Неожиданно из угла выскочила мышь.

– Чёрт! – испугалась Ася. – Бегают тут всякие.

– Не бойся. Она не кусается, – отозвалась из кресла Гульназ, не спеша поднялась, тяжело перебирая ногами, подошла к столу.

Запел нож, раздался запах свежей капусты, полушариями полетели листья. Достаточно легкомысленно мышь приблизилась, потянулась за одним, зацепила коготком, второй подтолкнула Гульназ.

– Там в шкафу чашки, принеси.

Под ногами Аси заскрипели неровные доски пола, в шкафу, словно отзываясь, зазвенела посуда. Сквозь окно было видно, что у забора дядя Гена разговаривал с Ренатом.

– Слушай, а ты помнишь тот случай с варежками? – раздалось с кухни.

– С варежками? – не сразу поняла Ася. – С какими варежками?

– Ну помнишь, я тебе связала, с такими красивыми снегирями.

Ася стало стыдно, она не помнила.

– Ну как же! – расстроилась Гульназ. – Я связала тебе шапку, шарф, варежки. Красные такие, а снегири синие.

Странно, конечно, что память так избирательна. Почему она помнит варежки, а Ася – нет?

Зима, 1975

Правда, однажды был случай, что Ася варежки забыла дома, на улице был лютый мороз, ниже сорока. До школы добежала, попеременно грея руки в кармане. Когда совсем становилось нестерпимо, прижимала портфель к груди, прятала руки в рукава пальто, как в муфту Добежала до школы и забыла. Вспомнила только, когда пошла домой. Учительница Ираида Владимировна попросила забрать тетради. Они жили в одном подъезде, и Ася довольно часто ей помогала, особенно когда начинались четвертные контрольные. В этот день можно было отказаться, но у неё даже не возникло такой мысли, привычно схватила авоську, потащила тридцать восемь тетрадей домой. На учительском столе оставалось ещё четыре пачки. «Как она потащит?» – жалела Ася Ираиду Вадимировну.

К утреннему морозу добавился ветер. Начиналась пурга. Хотелось максимально сократить дорогу. Если бежать напрямик через поле, то до дома минут пятнадцать. Ася стояла на краю пустоши и пыталась угадать начало тропы. Ветер, вздымая лёгкий промороженный снег, носил его по воздуху густой холодной пылью, и очевидно радовался, попадая Асе в лицо, заставляя задохнуться. Ася бросила портфель в снег, на него авоську с тетрадями и сунула посиневшие от холода пальцы в карман пальто. Ветер трепал выбившуюся из-под шапки прядь волос, которая очень быстро превратилась в сосульку, но, чтобы её убрать, надо было вытащить ещё не согревшиеся руки, а они совсем ничего не чувствовали. Ветер усиливался, через несколько секунд портфель с тетрадями стало засыпать снегом. Как же холодно! Ася попыталась подышать на руки, растереть. Так оказалось ещё больнее.

Примерно на том месте, где должна быть тропа, Ася ступила в снег, провалилась по колено.

Придётся идти в обход: по автомобильной дороге, мимо магазина «Восход», вниз – к больнице, оттуда возвращаться наверх. Этот путь в три раза длиннее и дольше.

Рискнула ещё раз. Отошла метра на два в сторону. Попала на твёрдый наст тропы. Главное – добраться до поломанной берёзы. Через несколько метров снег стал рыхлым и глубоким. Поняла, что сбилась. При следующем шаге оступилась, опрокинулась в снег на спину. Портфель с авоськой полетели в разные стороны, валенок остался в снегу. Запрыгала на одной ноге, стала шарить в снегу. Пальцы уже побелели и онемели, не чувствуя холода. На ощупь снег казался сахарным песком. Достала валенок, вытряхнула снег, сунула ногу. В остывшем валенке неуютно. Очень скоро нога начала мёрзнуть. Подтянув к себе портфель, авоську с тетрадями, зажала руки меж коленей, обиженно заплакала. Одна за другой струились слезинки, она языком ловила их тепло, и от этого становилось спокойнее. Старалась, чтобы слёзы не попадали на тетрадь, а то останутся пятна – хотя всё равно они появятся от растаявшего снега.

Вернулась на дорогу, нацелилась на магазин «Восход», планировала, что сначала отсидится там, потом перебежками будет греться в ближайших подъездах.

– Ты чего плачешь? – спросила женщина в магазине и присела рядом с Асей на выступе у окна.

Ася вздрогнула и почувствовала свой влажный подбородок. Она даже не заметила, что льются слёзы. Жутко ломало пальцы, ныли руки. Ася морщила лицо, тихо постанывала. Ей казалось, что её никто не замечал, но вокруг уже собирались какие-то люди: кому-то было любопытно, кому-то жалко. Ася никого не видела, она пыталась справиться с болью.

Женщина утёрла Асе щёки, улыбнулась.

– Так почему ты плачешь?

– Руки замёрзли.

– А где твои варежки?

– Дома забыла.

Женщина достала из кармана огромные пуховые варежки и протянула Асе. Она никогда таких не видела. Это были не самовязаные из крашеной колючей шерсти, а фабричные, с ярким орнаментом, из тончайшей нити. Такие в магазине не купишь, только по блату, или привезут из-за границы. Все охнули, хмыкнули, потому что знали цену варежкам, особенно в такой мороз.

– Мамка увидит, ругаться будет, скажет, украла, – стала отказываться Ася, даже отодвинулась от женщины, как от заразной. Женщина подняла руку, осторожно дотронулась до Асиной сырой пряди волос, заправила под шапку и, тотчас испугавшись собственных слёз, резко поднялась, отвернулась от людей.

– Принесёшь варежки потом, – сказала она Асе.

– Куда?

– Оставишь на этом месте.

– Украдут! – В этом Ася не сомневалась.

– Тогда, – женщина огляделась вокруг, – оставь на кассе. Я потом заберу…

Может, Гульназ вспомнила именно этот случай. Асе тогда пришлось всё рассказать, потом горько пожалеть об этом. Потому что Гульназ потребовала у Ираиды Владимировны прекратить эксплуатировать ребёнка. Асе было очень больно слышать эти слова. Да, таскать тетради было тяжело, но всё равно она не считала это эксплуатацией – Ираида Владимировна не какая-то там буржуйка. С той поры учительница прекратила обращаться к Асе за помощью, но заодно и перестала приглашать в дом. А Ася очень любила у неё бывать. Ираида Владимировна тоже жила в трёхкомнатной квартире, но гораздо большей по площади. Ася заметила, что весь стояк больших трёхкомнатных занимали уважаемые люди, только квартира на первом почти всегда пустовала, там редко появлялись случайные люди, быстро пропадали. На втором этаже жила семья журналиста из местной газеты, Ася никогда его не видела, он постоянно был в заграничных командировках и сыну Лёвке привозил диковинки: жвачку, печенье в коробках, лыжные ботинки (а у всех валенки), маску островитян, индейский головной убор из перьев. Квартиру на третьем занимала семья инженера Андреевской шахты: дядя Коля, Антонина Макаровна, их дочь Лена, лицом точь-в-точь Барбара Брыльская. Ираида Владимировна жила на четвёртом, а на пятом – старший инженер хлебозавода.

Поздно вечером Ася с тетрадями поднималась к Ираиде Владимировне. Она открывала дверь с папироской зубах. Бесконечно курила «Казбек». Защищаясь от дыма, чуть прикрывая глаза шторками сухих век. Ася особенно запомнила эти веки, они больше походили на театральные кулисы, нависали над глазами чуть косо. Привычка много курить по вечерам у Ираиды Владимировны осталась с фронта – так заглушали голод и усталость. Учительница в большой квартире жила одна. Говорили, что у неё был сын, которого, правда, никто никогда не видел, но то, что он был, доказывал новый чёрный мотоцикл, который стоял посреди зала. «Мы вдвоём его ждём». Сухой рукой она гладила мотоцикл от руля к колесу, словно прикасалась к сыну.

Однажды, когда они учились в третьем классе, вместо Ираиды Владимировны в кабинет вошёл десятиклассник Пётр Семёнович Чаплин и спокойно сообщил, что этот урок проведёт он. Ася удивилась и обрадовалась. Чаплин ей нравился. Казался взрослым, умным и красивым. От него всегда пахло одеколоном, говорил он медленно и витиевато, потому что готовился поступить на журфак в МГУ.

– А какой урок? – спросила Оксана.

– А какой должен быть? – вопросом на вопрос ответил Пётр Семёнович Чаплин.

– Родная речь, – ответила Рита Терн.

– Значит, будет, – сразу согласился Пётр Семёнович Чаплин.

– Она врёт. Физкультура у нас! – заорал Супонин.

– Пусть будет физкультура. – Спокойствию Петра Семёновича Чаплина можно было только позавидовать. – Моя задача, чтобы вы стадом баранов не бегали по коридорам и не орали. И мне без разницы, на каком вы уроке не будете бегать и орать по коридорам.

– Не, я так не договаривался, – сразу стал кривляться Супонин.

Пётр Семёнович Чаплин одёрнул свой клетчатый пиджак – только ему позволенный в школе.

– Я Пётр Семёнович Чаплин, ученик десятого «А», проведу у вас химию. И если кто-то, – тут Пётр медленно подошёл к Супонину, нажал пальцем на его затылок и стал давить, словно пытался проткнуть пустую голову насквозь, – будет срывать мне урок, то останется после. А если будет сидеть тихо, то я не буду его грузить вопросами, что такое «аш два о».

После этого Пётр Семёнович Чаплин сел за учительский стол, достал учебник химии и стал его читать.

У Петра Семёновича Чаплина тут же появилась куча последователей. Ритка Терн читала про Тимура и его команду, Ася – монгольские сказки. И всё было как-то хорошо. Но недолго. Супонин стал жевать пульки из промокашки и плеваться в трубку от ручки. Метил во всех, но чаще попадал в Асю. Противно всё-таки, когда тебе в шею прилетает вот такая слюнявая прелесть. Ася дала сдачу монгольскими сказками, постаралась треснуть так, чтобы тупая башка Су-понина развалилась на части. Башка Супонина выдержала, а Пётр Семёнович Чаплин – нет: он отложил учебник, поднялся и отобрал у Аси монгольские сказки. А Ася как раз читала про семейную пару аистов, которые вили сказочное гнездо.

– Отдай! – потянулась Ася за книгой.

– После урока, – спрятал он книгу за спину. – А то книга в твоих руках как холодное оружие.

Чаплин тут же Асе разонравился. Зануда. «Тебе, значит, можно давить Супонина, а мне нельзя? Несправедливо. А ну тебя в баню!» Ася достала из деревянного пенала двойной карандаш – с одной стороны синий, с другой – красный. Даже сама не поняла, почему его нарисовала. Красная круглая шляпа, синие широкие штаны, синие усики, красная тросточка. Это был Чаплин. Маленький, худенький, похожий. Вроде никогда не хотела его рисовать. Хотела стереть, но рисунок увидела Верка Сковородкина.

– Кто это? – ткнула пальцем в Чаплина.

– Чаплин.

Сковородкина взглянула на учительский стол, сравнила с рисунком.

– Ага, щас. Не похож.

– Это другой. – Ася хотела стереть, но уронила резинку.

– Чего там? – поднял голову Пётр Семёнович Чаплин.

– Мурзина резинку уронила, – мгновенно сдала Верка.

– Корова! – буркнул Пётр Семёнович Чаплин и вновь погрузился в чтение.

Ася полезла под парту. Нигде не видать. Ах, вот она! Дотянуться самой не получалось. Помог карандаш. Воткнула остриём в резинку… и смешно так получилось. Будто туфелька на ножке.

У Чарли Чаплина есть такие кадры в немом кино. Ася не любила немое кино, но другое по телевизору показывали редко, а ещё реже – мультики, полчаса по выходным. Хорошо, если шли рисованные фильмы, а то кукольные её страшили. Особенно пугали серые волки с потрёпанными кусками меха. Говорят, уже выпустили цветные телевизоры. Странно. Даже трудно представить, какими на цветном экране будут Чаплин или Снегурочка. Когда жили на Верхней Губахе, родители купили первый телевизор «Снежок». Название телевизора себя оправдывало, потому что он только шуршал и показывал чёрно-белый снежок. Ася не понимала, почему все в садике так восхищаются телевизором, хвалятся просмотренными программами. «Почему? – приставала она к матери и упрекала: – У всех показывают сказки, а у нас снег да снег, как в окне, ты, наверное, не умеешь включать». Мать успокаивала: «Вот переедем в Новый город, там будет телевизионная антенна, будут сказки». И мать оказалась права. Когда по телевизору начинались мультики, мать вывешивала в форточку белый платок. Ася с улицы мчалась домой и была недовольна, если вдруг опаздывала к началу: «Чего так поздно позвала?» Мать долго оправдывалась, жаловалась отцу, и однажды он купил Асе часы. Это были первые часы в первом классе. Отец заодно научил пользоваться программой передач.

Ася выставила коленку в проход, «станцевала Чаплина» Верке, обернулись Ритка Терн, Супонин. Даже Пётр Семёнович Чаплин улыбнулся театру на коленке.

До самой перемены на Асиной коленке танцевали балет два цветных карандаша, циркуль с подогнутой ножкой, розовый треугольник. Так хорошо и долго танцевали, что на колготках появилась дыра.

– Упала, что ли? – разглядывала дырку Гульназ.

– Ну… – тянула Ася.

– Чего «ну»? Зашивай теперь.

– Я – зашивать?! – искренне возмутилась Ася. – Это мамкина работа.

– Теперь будет твоя. Иголка с ниткой в шкафу.

– Я не умею. – сжала кулачки Ася. Всё-таки надо эту Гульназ поставить на место. – Чего ты тут раскомандовалась? Тоже мне, приехала: комнату заняла, посуду мой, колготки зашивай! Скоро вообще на работу погонишь. Буду, как мать во время войны, стоять на коробке за станком и делать патроны. Где моё счастливое детство, за которое боролись наши родители?

Гульназ от души хохотала, словно Ася выступала на арене цирка. Что такого смешного Ася сказала? Все так говорят.

– Я не умею делать узелки, – цеплялась Ася за последнюю возможность увильнуть.

– Я сама сделаю, – уже серьёзно обещала Гульназ. – Тащи нитки.

Нитки с иголками лежали в широкой фруктовой вазе. На Урале фруктов отродясь не водилось, так, иногда мелкими каплями падали в торговлю и моментально испарялись, словно дождь в пустыне. Только и оставались слухи, что в девятнадцатом магазине яблоки выбросили, в сорок седьмом огурцы давали. «В Перми баржу с арбузами выгрузили, – обсуждала очередь в овощном магазине, – может, и до Губахи докатится пара кормовых».

За ненадобностью фруктовую вазу превратили в шкатулку. Держа за высокую ножку, Ася притащила вазу на кухню. Вдеть нитку в иголку – привычное дело, часто помогала матери, которая даже в очках не видела ушко. Гульназ всё-таки умела мотивировать: похвалилась, что в пять лет сшила кукле платье. «Надо при случае попробовать. Может, получится», – думала Ася и уколола палец. Больно! Как больно! Из ранки напившимся клопиком вздулась алая капля. Ася испугалась, что сейчас умрёт от потери крови.

– Это всё из-за тебя! – кричала она Гульназ. – Ты хочешь моей смерти!

Гульназ слизнула каплю. От неожиданной ласки Ася растерялась, захотелось прижаться, она уже потянула руки и тут громко проснулась Юлька. Гульназ про Асю тотчас забыла. Всё-таки плохо, когда в доме есть годовалый малыш. Вот почему, стоило Юльке только пискнуть, все как подорванные вскакивали среди ночи и носились вокруг неё? И почему, когда Ася головой бухалась об детскую ванночку, которая неожиданно появилась на стене в туалете, всем было наплевать? У тяжёлой металлической купальни жёсткие рёбра, которые на лбу оставляют ровные полоски синяков. Падала ванночка всегда со страшным грохотом, будила весь дом. Асе влетало по полной. Где справедливость?

Гульназ прижала к груди каравай хлеба, резала большими лепестками, в том, как она размашисто это делает, чувствовалась какая-то огромная внутренняя боль, которую можно заглушить только через харакири. Одно неловкое движение – и нож удачно сорвётся в сердце. И может, тогда боль утихнет.

…Вернулся дядя Гена, принёс тарелку с варёной картошкой, пучок зелёного лука. Гульназ разозлилась, когда поняла, что он пришёл без выпивки.

– Не ори! – Дядя Гена макал холодную картошку, лук, хлеб в соль, жадно запивал колодезной водой. Психанул, когда Гульназ попыталась отобрать еду. – Иди сама проси. Мне не надо. Мне картошки с луком хватает. Между прочим, я твой долг проплатил.

– Божечки светы, – ухватилась за грудь Гульназ, – как проплатил?

– Скажи спасибо, что сосед терпеливый попался.

– Да после первой жены любая другая покажется ланью, – сказала Гульназ и посмотрела на Асю. – Его бывшая – твоя бывшая одноклассница Верка Сковородкина. Мы с ней однажды так хорошо поговорили, что вот. – Гульназ огляделась по сторонам и показала на три стройные бутылки. – «Трёх аистов» уболтали. Так эта Верка такая же гнида, как и я. Ренат её на ручках таскал, а она, фифа, тьфу на неё. Ренат тоже виноват, характер бабий. Взял бы эту Верку за грудки, встряхнул пару раз, а он любовь-морковь, по командировкам мотается, то Верке на белую шубу зарабатывает, то за итальянские сапожки по вечерам шабашничает. – Гульназ шандарахнула кулаком по столу. – Сама схожу! – Попыталась подняться с табуретки, но, когда поняла, что не под силу, умоляюще уставилась на Асю: – Ась, сбегай ты.

– За водкой – нет. Вот за лекарством бы обязательно.

– Так это и есть лекарство.

Ася молчала, даже не смотрела.

– За упокой души раба твоего грешного, – перекрестилась на пустой угол Гульназ, потом сложила ладони лодочкой. – Бисмилляйи р-рахмани р-рахим!

– Кого поминаем? – улыбнулся хитрости дядя Гена.

– Так меня. Спаслась случайно, в туалете сидела, вот и жива.

– Как в туалете? – удивилась Ася, – Ты говорила, в подвале.

– Вот какая тебе разница?! – шлёпнула Гульназ ладонью по столу и заплакала. – Не понимаю, за что Всевышний оставил меня. Сашка не едет, девки бросили. Не принесёшь, не скажу. У меня без топлива рассказ короткий получается, одна желчь только лезет.

– А не много вранья? Позвала на чай, жареную картошку, а у самой шаром покати. Ладно, не ной. – Ася стала протискиваться между стеной и Гульназ. Места мало, пришлось положить руки на плечи. На ощупь Гульназ не изменилась – рыхлая, тёплая, податливая.

– Ты куда? – завертелась на табуретке Гульназ.

– Я сейчас, – Ася поцеловала её в макушку и почувствовала, как Гульназ внутренне расслабилась, словно превратилась в маленькую собачку, сейчас начнёт тихо гавкать, вилять хвостом, лизать руку.

– Ась, ты прости меня, – вдруг заскулила, стала гладить Асину ладонь на своём плече.

– За что? – не поняла Ася, сверху положила вторую руку. Гульназ тоже.

– Ну вы и дуры, – высказался дядя Гена, когда увидел, как обе заплакали, и, чтобы не наговорить ещё больше гадостей, заткнул рот картошкой.