Текст книги "Сто мелодий из бутылки"

Автор книги: Сания Шавалиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Спектакль хочу поставить.

– Вчерась Светка из двенадцатого дома дочку згинула (выдала замуж), но она платье не даст, ещё та жила. Ещё в прошлом году два рубля скрягила (заняла без возврата), до сих пор наш дом стороной ходит.

Возле них остановилась Ираида Владимировна, ухнула на скамейку авоську с тетрадями, посмотрела на свой четвёртый этаж, вздохнула, будто предстояло взбираться на Останкинскую башню.

– Здравствуйте, – громко сказала Ираида Владимировна.

Ася подскочила уступить место.

– А-а-а! Ираида Владимировна, здрасти. – Баба Нюра дунула на скамейку, широкой ладонью протёрла доски от снега. – Садитесь, в ногах правды нет. Как вы?

– Да вот, глину месим, – с трудом усаживаясь, пошутила учительница, кивнула на Асю. – Пытаемся слепить шедевры.

Ася покраснела.

– И чё? Получается? Дурное поколение растёт, дурочки-снегурочки, не то что мы, кувалдой не перешибёшь. – В голосе бабы Нюры проскользнуло пренебрежение. Выждала идеально отмеренную паузу, показала на Асю: – Вот глянь на неё – ни рожи, ни кожи, хвост от домашней скотины.

– Ну это вы зря, – заступилась Ираида Владимировна за Асю и всё молодое поколение. – Ничего не меняется: уходящее поколение всегда не принимает приходящее. Нападаем на молодняк, как будто сами святые. – Учительница с грустью посмотрела на Асю, в глазах мольба: «Погуляй, пока я покурю».

С минуту все трое молчали. Ася принуждённо и жалобно улыбалась, знала, что Ираида Владимировна всё равно на людях курить не будет. Неприлично.

– Я пойду.

– Вот вы всё за них заступаетесь, йоптыть. – Бабу Нюру разобрало. – Вы вот поспрашивайте, чем забита её голова.

Ася с надеждой взглянула на учительницу.

– Ираида Владимировна, а у вас было свадебное платье?

– Свадебное платье? – удивилась она и всё-таки не сдержалась, вытащила папироску, продула гильзу, задумчиво размяла табак, крест-накрест замяла мундштук. – У меня, скорее, был свадебный халат. В госпитале с мужем познакомилась. У него ранение в голову, у меня рука перебита, вся забинтована, загипсована, обручальное кольцо надеть некуда. Да и кольцо-то смех один – марлевый жгутик. Из нас, двух калек, можно было собрать только одно целое тело.

Замолчала, откусывала влажный кончик папироски, сплёвывала. Завтра на уроке обязательно скажет, что капля никотина убивает лошадь. Загасила папироску, потянулась к авоське, в одной тетради нашла промокашку, перегнула пополам, что-то написала.

– Во Дворце культуры отдашь Василисе Николаевне, скажешь, от меня.

Июль, 2008

Юрий сидел и нервно барабанил пальцами по рулю. Он ждал, когда Светка соберёт свои манатки. Не баба, а курица. После бурной ночи на базе отдыха у него по привычке проснулись отцовские инстинкты. Обещал свозить детей… блин, куда? Ай ладно. Сейчас забросит Светку на ближайшую остановку, там перезвонит жене. Как выяснилось, Светка в домике забыла телефон. Возможно, и не заметила бы, если бы Юрию не позвонила жена. Пока он с ней разговаривал, Светка сгоняла в домик, к мангалу, к лодке, на которой катались всю ночь. Телефона нигде не было. В конце концов догадалась и попросила:

– Юрасик, плиз, позвони на мой телефон, я, кажись, его потеряла.

«Корова!» – молча выругался Юрий, набрал номер.

– Да, да, да. Я корова.

В глазах у Светки столько ангельской доброты, что Юрий от души расхохотался. Гудок пошёл с заднего сиденья машины. Расположились, поехали. И вдруг случилось неожиданное.

– Пиф! Паф! Ой-ё-ёй! Подыхает зайчик мой! – принялась кричать Светка, приставив к виску Юрия пистолет.

В первую секунду Юрий даже и не понял, что произошло, просто кожей почувствовал холод металла, короткие толчки. От ужаса мгновенно превратился в ледяную гору, а Светка тыкала дулом в висок и радостно вопила:

– Хенде хох! Бросать, руссиш шваль, свой автомат!

Она была так близка к его затылку, что он чувствовал, как от её волос исходили остатки запахов шашлыка, тины, дешёвого дезодоранта.

Ласково попросил отдать пистолет. Кинула на колени:

– Испугался, да? Я видела. Глаза чуть не лопнули. Ха-ха-ха!

– Ты где его взяла? – Обернулся, от отвращения чуть не залепил ей пощёчину.

– Так тут у тебя валялся. В сумке.

– В какой сумке? – напрягся Юрий, выскочил из машины.

В сумке помидоры, кусок пирога, зубная паста, щётка… Да! Да! Это барахло твиксов из Губахи. Получается, он укатил с их сумкой?

И только сейчас ему всё стало понятно. Совершенно ясно, что тот человек, который ему заплатил и отправил назад, обманул Юрия. Сказал, что эти двое остаются в городе, а его попросили заплатить и отменить заказ. Похоже, на подставу. О сумке с пистолетом он не даже не заикнулся. А почему? Потому что не знал. Просто заплатил червонец и адью… «Господи! Куда же ты, Юрик, вляпался?» – хаотично соображал таксист и рисовал картинки кары, которая была ему уготована. Кто все эти люди – бандиты? А если менты? Ещё хуже. За оружие его точно найдут и посадят на кол. Может, не найдут? Но как же! Вокзал, номера машин.

Юрий взялся за телефон.

– Такси? Пансионат «Журавушка»… один человек. – Отключил телефон, обернулся в Светке.

– Я тебе такси вызвал.

– Ну Юрасик, – плаксиво заканючила Светка.

– Заткнись! Если меня через три дня не будет, сообщи в милицию, скажи, что уехал по заявке в Верхнюю Губаху. Поняла?

– Ага.

– Повтори.

– Ты сказал «заткнись»… – стала усиленно вспоминать Светка.

– Ну какая же ты дур-ра! Боже, как же повезло человеку! Выходи.

– Ну Юра-асик, такаая жарища-а-а – ваще-е-е…

Оставив Светке пятьсот рублей на такси и пиво, Юрий вырулил на трассу и почувствовал, как сильно устал. Впереди больше двухсот километров, потом поиски твиксов. Какой неудачный заказ! Где теперь их искать? Там, где он их оставил? На перекрёстке, у развалин Дворца культуры?..

Ася именно в этот момент рвала тряпку на бинты для собаки…

Зима, 1976

Ася торопилась во Дворец культуры и вспоминала красивые слова, чтобы убедить заведующую Василису Николаевну поделиться парой костюмов для спектакля. Самое главное – найти костюм Снежной королевы. Ася остановилась и проговорила вслух: «уважаемая», «многоуважаемая», «дорогая».

Дворец культуры находился в двухэтажном здании с большим балконом, мутными окнами, высокими дверями. Ася дёрнула деревянную ручку с резным узором по всей длине, осторожно переступила порог. Удивительно видеть Дворец культуры пустым. Дверь за Асей глухо захлопнулась.

Похоже, Василиса Николаевна обладала даром предвидения. Она, подтянутая и спокойная, стояла в конце гулкого коридора и ждала, когда Ася подойдёт. Ася приблизилась и уловила горьковатый запах полыни. Запах успокоил, заставил расслабиться, отдать записку. Василиса Николаевна прочитала, улыбнулась, крепко обняла, поцеловала Асю в макушку, молча повела в большой прохладный кабинет. За столом у окна сидела девочка лет трёх, до бровей укутанная в шаль. Девочка прижимала к коленям серую кошку. От сквозняка шторы надулись, шатром нависли над столом и девочкой. Василиса Николаевна суетливо закрыла окно.

Девочка с интересом смотрела на Асю, сбросила кошку, большими вязаными носками пошлёпала по полу. Остановилась в двух шагах от Аси и взглянула исподлобья.

– Я тебя не знаю.

Василиса Николаевна подняла девочку на руки, та горячо обняла её за шею, прижалась к щеке.

– Это Настенька, – всё, что про девочку сообщила Василиса Николаевна, и добавила: – Ираида просила помочь.

– Ираида?

– Ираида Владимировна, – уточнила Василиса Николаевна. – Чем вам надо помочь?

– Василиса Николаевна, – замямлила Ася, растерявшись из-за вежливого обращения «вам». – Я тут, мы тут… хотим спектакль про Снежную королеву поставить. Ко мне можно на «ты».

– Замечательно, – улыбнулась Василиса Николаевна, – и вам, то есть тебе, нужны костюмы. Я правильно поняла?

Ася кивнула, от волнения у неё вспотела спина.

– Могу предложить костюм Снегурочки. Это, конечно, не Снежная королева, но, думаю, всё равно вам лучше не найти.

Ася вновь кивнула. Всё-таки Василиса Николаевна – чудо.

Неожиданно на окне шевельнулась штора, и с подоконника спрыгнула другая кошка, рыжая, с роскошным, как улисы, хвостом. Кошка внимательно вгляделась в Асю и, видимо удовлетворив своё любопытство, удалилась под стол.

Настенька сползла с рук Василисы Николаевны, бесцеремонно вытащила кошку за лапу, прижала к животу. Кошка повисла полукругом ливерной колбасы, и, кажется, ей нравилось такое состояние, потому что она ласково урчала, а глаза жмурились и улыбались.

– Как зовут? – спросила Ася. Действительно интересно. Она бы, к примеру, такую рыжую назвала Патрикевной, Рыжухой, Солнцем…

В ответ Настенька бросила кошку к Асиным ногам.

– Дарю! – Вытерла ладони о ткань тёплых штанов, настолько широких, что в них могли поместиться ещё двое детей.

Ася гладила кошку по спине, пыталась поднять за живот. Кошка лениво сопротивлялась, сразу потяжелела и удлинилась раза в два; спина уже выгнулась высокой аркой, а лапы так и не оторвались от пола.

– Не жалко?

– Не-а, – хитро щурилась Настенька. – Я всем её дарю, а она возвращается. Я ей платье шью новое.

– Ася, – позвала Василиса Николаевна, – пойдём в костюмерную.

Василиса Николаевна сидит за гримёрным столиком и смотрит на Асю через отражение в зеркале. Ася ходит вдоль массивной перекладины, на которой висят платья, осторожно их перебирает. Ей кажется, что они всё ещё хранят тепло актёров и актрис. Она снимает алое платье и долго примеряет перед зеркалом. Особенно понравилось зелёное, с золотым тиснением по подолу.

Настя сидит на полу, вокруг неё разбросаны туфли, она в каждую по очереди суёт лапы рыжей кошки. Получается смешно.

Василиса Николаевна поочерёдно смотрит на Настю, Асю, рыжую кошку, ни на ком не задерживая взгляд надолго. Она рассматривает что-то на гримёрном столике: баночки, коробочки, флакончики. Открывает, нюхает, закрывает, пудрится, гримасничает с носом клоуна, всматривается в морщины, пытается разгладить их пальцами.

Примерно через час Ася собирается уходить. Каждое платье возвращается на место, остаётся только платье Снегурочки. Василиса Николаевна даёт Асе расписаться в амбарной книге и просит быть аккуратнее с костюмом.

– До свиданья, Василиса Николаевна.

– До свиданья, Ася.

– Настя, пока.

– Ага…

Уходить Асе не хочется. Почему так?

Ася несёт платье и думает, как преподнести Верке потрясающую новость. Не каждый день Верке будут предлагать главную роль в спектакле. На взгляд Аси, эта роль ей подходила идеально.

Ася идёт по улице, рисуя в воображении восторг подруги: будет визжать, крутиться перед зеркалом, благодарить. Ася решает немедленно зайти к ней и обрадовать.

Верка Асин восторг не оценивает.

– Ты что, бешеная? – Верка трясёт платье, словно пытается освободить его от новогодних воспоминаний. – Где я? А где это?

Ася теряется.

– Я придумала театр. Называется «Театр на коленке». Я думала, тебе понравится сыграть Снежную королеву.

– «Я думала», «я придумала», «Снежную королеву», – передразнивает Асю Верка. – Снежная королева в платье Снегурочки, сдохнуть можно! И название театра дебильное. Я понимаю – Большой театр, а то «Театр на коленке», ещё скажи «Театр на коленях».

Ася моргает, пытается не расплакаться.

– Что тут случилось? – появляется Веркина мачеха в синем шёлковом халате с вышитыми на спине драконами.

– Не вздумай! – шипит Ася. Это перебор, если на неё наедет этот дракон.

– Ма, как тебе? – И Верка прикладывает платье Снегурочки к своим плечам.

Веркина мачеха играет блескучими от вазелина пальцами, словно пытается из воздуха выцепить нужные слова. Так и не найдя, что сказать, указывает на платье ногтем с остатками красного лака.

– Зачем это?

– Это Снежная королева.

– Уверена? – тихо переспрашивает мачеха.

– Я – нет, а она – да! – радуется редкому согласию с мачехой Верка.

Вот зараза! Ася с трудом заставляет себя промолчать.

Дракон поблёскивает шёлковыми нитями и старается не улыбаться, но уголки губ, вздёрнутые к небу, сдают с потрохами.

Ася тянет из Веркиных рук платье на себя.

– Ась. – Поняв, что переборщила с критикой, Верка платье не отпускает.

Ася дёргает сильней.

– Ась, ну в самом деле, чё за ерунда? Тебе чё, пять лет? – канючит Верка.

– Девочки, не ссорьтесь. Минуту подождите. Садитесь на диван. Ой, не туда! Там твоя крыса нагадила.

– Ты зачем её выпустила? – взвизгивает Верка.

– Я выпустила?! Да она сама. Совсем распустилась, паразитка.

– Это что, та самая крыса вместо лисы?

– Ещё раз нагадит, выкину в форточку.

Если бы не Ася, то Верке сейчас бы влетело. В такие горячие минуты она всегда отсиживается у Аси. К слову, также поступает и Ася. Они прекрасно понимают, что родителям неудобно ругаться при посторонних. Им ничего не остаётся делать, как принимать гостей дочери и вежливо с ними общаться. Вот и сейчас обрадованная покладистостью мачехи Верка обещает сыграть в Асином спектакле любую роль, в любом виде и, если можно, прямо сейчас.

Крыса молодец, всё сделала вовремя и удачно. Надо притащить ей семечек или чего-нибудь вкусного. Кстати, что любят крысы? Надо спросить у Гульназ. В комнату возвращается дракон, торжественно опускает на пол чемодан и поднимает крышку.

– Ух ты! – выдыхают девчонки.

Сверху лежит большая кукла в белом платье. Мачеха убирает куклу, поднимает белое облако тканей, и все видят широкополую белую шляпу, с полей которой свисает густая вуаль, белое атласное платье с каким-то немыслимым количеством оборок и воланов.

– Это моё платье с первой свадьбы, – хвастается мачеха и осторожно расправляет гору атласной ткани. Чтобы все оборки, воланы раскрылись и разгладились, несколько раз аккуратно встряхивает. Постепенно груда ткани превращается в роскошный наряд. – Тридцать метров органзы, шесть метров атласа. Чего вы смеётесь? – распаляется дракон, заметив детские улыбки.

Верка мнётся, ей, видно, не очень нравится то, что сейчас происходит.

– Только не говори, что это платье ты предлагаешь для Снежной королевы, – бухтит Верка. – Я не собираюсь разгуливать по сцене в твоём свадебном наряде. Это не театр получится, а загс в ДК. Да надо мной весь посёлок будет ржать. Ма, я должна сыграть Снежную королеву, а не Снежную невесту.

Мачеха стала разочарованно возвращать платье в чемодан.

– А я в этом платье на своей свадьбе была королевой.

Из-под дивана появляется крыса и с интересом наблюдает за процедурой сминания и утрамбовывания. Целится нагадить.

– Убью, – предупреждает её дракон.

– Ма, не обижайся. Вот крыса, смотри. Я её беру, кладу на место.

Женщина следит за падчерицей с плохо скрываемой грустью.

«Будь моя воля, – думает она, – я бы не выпендривалась и сама сыграла Снежную королеву в этом роскошном платье, но, боюсь, в одном Верка права – пожалуй, такая широкая юбка займёт всю лестничную площадку».

Глава 18
Репетиция провала

Август, 1970

У Муслима не было выбора, как только научиться играть роль заботливого и послушного зятя. Он целыми днями улыбался ненавистному тестю, возил его на машине, таскал тяжёлые ящики с красками. А тесть буйствовал, раздражался из-за цвета салфеток не в тон тарелкам. Комар в супе вызывал у него истерику. Все принимали самодурство тестя и ничего с этим не могли поделать, потому что он был уважаемым человеком, художником государственного уровня, а для семьи – добытчиком и защитником. Но самое противное – тесть был идейным в масштабах вселенной: бесконечно перечитывал работы Ленина, аккуратным почерком выписывал в потрёпанную тетрадь значимые для коммуниста цитаты. Мог рисовать Ленина вслепую, левой рукой, любого размера, пусть даже в полнеба. Естественно, по мнению тестя, Муслим никак не походил на образ достойного исполнителя священного долга, верного солдата победоносной Советской Армии, которая, сломив ожесточённое сопротивление озверелого врага, вступила в порабощённую фашизмом Европу. И миссия тестя заключалась в том, чтобы раскрыть зятю глаза на все неоспоримые преимущества ленинизма-коммунизма.

Муслим научился избегать ошибок. Жестокие уроки общения были суровы, влияние их было сильным и действенным. Муслим стал наблюдательным, хладнокровным, расчётливым, научился думать и всесторонне оценивать обстановку.

Жена Муслима – Зухра – была красавица, под паранджой не пряталась, длинные чёрные волосы плела в косу, носила дорогие платья и босоножки, вся блестела и переливалась от обилия золотых украшений. Ярко красилась, брови ласточкой сводила к переносице, синие жирные тени накладывала стрелками до висков. Она не старалась никого обольстить, не сомневалась в своей неотразимости. Когда Муслим стал за ней ухаживать, благосклонно отреагировала и наперекор отцу быстро вышла замуж. Отец обиду затаил и стал вымещать гнев на Муслиме. Осыпал туманными намёками и открытыми обвинениями в том, что жалкое сердце Муслима переполнено только выгодой, что зять, если почувствует, что благополучие на исходе, без зазрения совести бросит этот дом. И Муслим терпел, сносил укоры молча, хмурился, стонал, как зверь, угодивший в капкан.

На левой стороне кладовки властвовал идеальный порядок. Кисти-лампемзели в специальных подставках, полки с банками краски, коробки с бумагой, ящики с растворителями, скрутки итальянского холста, рулоны потали. Имелся в кладовке сейф, запертый на амбарный замок, в нём хранились книжки с сусальным золотом и серебром.

С правой стороны кладовки обосновалось царство воровства. Там на деревянном столе стояла пресс-машинка с широкой, тяжёлой подставкой, круглым набалдашником, в точности повторяющая контуры пресс-формы, чуть далее чернела кварцевая чаша, полупустая бутылка шотландского виски. К одной из ножек стола примостилось ведро из оцинкованной жести. Оно было переполнено обугленной картошкой, которая использовалась в качестве тигеля для переплавки сусальной крошки. Пахло жареной картошкой, смесью хрома, газа. Как паровоз, шумела огненная струя газовой горелки, которая быстро плавила золотую фольгу, превращая её в каплю. Фольга постоянно добавлялась.

Подкладывалась до тех пор, пока капля не набирала необходимый вес, чтобы из неё можно было отлить монету дореволюционного образца.

Муслиму потребовался год, прежде чем он разработал технологию незаметного хищения. Не всё сразу получилось. Сначала он придумал менять настоящие листы золота на поддельную поталь – на вид незаметно, но, когда на выполненных заказах поталь стала окисляться, тесть поднял панику, сигнализировал в партком, предъявил заводу упрёки в подделке. Завод устроил проверку, выявил факты подмены, заодно подтвердились нарушения совершенно другого характера и направления, чуть ли не промышленного шпионажа. Похоже, орудовал преступный картель, грабили в государственных масштабах. Завод эту тему прикрыл увольнениями, громкими уголовными делами, перед тестем покаялись, извинились, вручили медаль, смягчили отчётность.

Тогда Муслиму повезло, волна разоблачений прошла мимо. Но он сделал выводы, стал продумывать другую технологию хищения, но для этого не хватало знаний и мастерства. Поначалу напросился к тестю в ученики. А тому только в радость, что зять взялся за ум. Всё рассказал, показал, стал брать на объекты, а их после землетрясения было много – половина Ташкента в развалинах. Всей страной восстанавливали. Для того чтобы выполнить заказы, требовалось много сил и здоровья, а тесть как раз не справлялся, но чужих подтягивать опасался. Той осенью стояла ужасная жара, Муслим практически круглосуточно не спускался с лесов, занимался позолотой потолков здания администрации Ташкента. А тесть в это время с приступами хронической астмы попал в больницу. Муслим мучился каждый раз, когда приходилось спускаться вниз по нужде или обедать, полулёжа под сводом, но особенно страдал, когда был вынужден бороться со сном. Однажды заснул и грохнулся с высоты, наверное, поломал ребра, потому что долго болела спина и ныла грудь. В больницу не пошёл, потому что обещал тестю сдать работу в срок. Практически всё сделал сам, и ему понравилось. Ходил по коридорам, задрав голову, и любовался своей работой. Но главным образом запомнился тот день, когда тесть получил деньги за выполненный заказ и от семидесяти шести тысяч отмуслявил Муслиму всего одну. Вот тут-то Муслим вспомнил о своём желании придумать хитрый трюк.

И придумал. Стал собирать излишки золотой и серебряной фольги, которые особенно копились на витиеватых изгибах пышных форм барокко, сложных криволинейных очертаний. На свету использовал двойной слой, а в тени экономил на одинарном, где-то вместо настоящего золота использовал поталь, покрывал лаком, чтобы окись не выдавала подмены, старался выбирать сухие места, внутренние, от экстерьерных работ отказывался. Муслим быстро научился переплавлять фольгу в монеты, наладил сбыт через стоматологов.

Когда тесть получил Государственную премию СССР за восстановительные работы, Муслим накопил достаточно много монет, которые были расфасованы в бутылки, кувшины, горшки, закопаны в разных углах дома. Чтобы его роскошь не вызывала подозрений, устроился в милицию, на показуху брал взятки, клянчил в долг, давал сам, проигрывал-выигрывал в карты, больше проигрывал. Но так, по мелочи, одну-две сотенные. Долгие годы громко хвастался, что тесть расщедрился, выделил на машину. Все верили, знающие люди поговаривали, что у тестя на сберегательной книжке лежит больше восьмисот тысяч законно заработанных рублей.

Всё изменилось в один день. Каждое воскресенье в доме под раскидистым орешником глубокой ночью собирались люди, пять или шесть человек, разумеется, собирались тайно, без необходимости не шумели, машины оставляли на соседних улицах, а дальше шли пешком, пугая сонных собак и скорпионов. Муслиму совершенно в тот вечер не везло, проиграл уже пять кусков. Его уговаривали отыграться, но он разозлился, напился. Люди с таким скверным настроением обычно топятся в арыке, но пьяный Муслим рванул домой. Сел за руль, опасно вырулил на дорогу. Он не боялся, что его остановят, оштрафуют, заберут права. На этой дороге хозяин он. Он сам здесь зверствует и штрафует, потому что он милиционер и потому что женат на дочке уважаемого человека.

Сначала за окном он увидел ухо, от него по стеклу быстро побежала трещина, потом раздался треск, зазвенело, словно просыпалась пригоршня монет. Потом в салон вместе со стеклом нырнуло тощее тело, головой под панель, ногами вверх, одна застряла в сколе стекла, вторая свалилась на руль. Грязная тощая пятка с трещинами, полными песка и глины, зацепилась за руль, в нос Муслима ударила вонь. Следом за сбитым человеком в салон хлынул поток лунного света, горячего воздуха.

Муслим от ужаса лишился дара речи. Хмель моментально улетучился, в висках стало так больно, словно по ним одновременно шибанули молотками.

Оба долго не шевелились.

– Э, алё, – наконец ожил Муслим, за большой палец стянул ногу потерпевшего с баранки, – давай вставай!

Когда понял, что человек мёртв, взвыл, стал биться головой о руль, отрезвел окончательно.

Земля, куда Муслим закопал тело, выглядела так, словно здесь копошились прошлые хозяева, которые после землетрясения пытались найти остатки своего скарба. Сам же дом восстановлению не подлежал, три стены обрушились, четвёртая чудом держалась, но выглядела неважно, казалось, что от ветра кренилась, качалась и поскрипывала. Муслим сидел на груде кирпича и размышлял, что делать с машиной. На вид вроде не страшно, обошлось малыми повреждениями: чуть примят капот, стекло разбито, но и дураку понятно, что был наезд. Начальству можно соврать, что ночью сбил осла или верблюда, но вдруг потребуют предъявить животное? Можно заявить машину в угон, но тогда на поиски милицейской машины поднимутся всей страной. Можно врезаться в дерево, спустить с горки, оставить на железнодорожном переезде – есть ещё много вариантов. Самое главное, как всё объяснить тестю, которому такая убийственная репутация зятя вовсе ни к чему – лишится заказов, званий, премий, наград. Может, действительно свалить?

«Ну дурак! Ну идиот!» – проклинал Муслим своё малодушие, прекрасно понимая, что Зухра быстро найдёт ему замену.

Муслим тасовал идеи, когда в небе ухнула сова, в луче лунного света её тень упала на уцелевшую стену, и тут же пришло решение. Муслим шёл вокруг стены, следом за ним ходила лунная тень, словно подсказывала, покорно освещала путь. С благодарностью глянул вверх – никогда не видел такой яркой полной луны, огромной, почти в полнеба.

Теперь осталось только толкнуть стену. Муслим поставил машину так, чтобы при падении стена всей массой примяла капот и часть крыши. Надавил плечом, навалился всем телом и понял, что ошибся по поводу её рыхлости и неустойчивости. Стена падать не собиралась. Пришлось разгоняться на машине и обрушивать её шаркающим движением. Всё вроде грамотно рассчитал, но в конечном итоге струсил, в последний момент выпрыгнул из машины. И не зря. За метр до стены колесо наткнулось на камень, машина, подпрыгнув, развернулась и капотом врезалась в стену. Когда пыль улеглась, Муслим увидел, что стена практически смяла машину в бутерброд.

К утру машину на «галстуке» оттащили к мастеру в гараж.

Муслим ходил за Гажимжяном-усто, который кружил вокруг машины, время от времени останавливался, ужасался её раздолбленному виду, что-то кричал рабочим. Из-за невозможности её восстановить Муслиму сразу сказал «до свидания». Плакать и ломать в сердцах руки было бесполезно, но Муслим держался до последнего, пытаясь уговорить, умаслить, предложил пять тысяч. Надеялся на чудо. Гажимжян только вздыхал – чистой воды авантюрой было бы согласиться восстановить эту груду металла. Мастер знал пределы своих возможностей, этот заказ был выше его таланта и ресурсов.

– Ну, что вы скажете? – в сотый раз спросил Муслим, и в сотый раз получил отказ. – Гажимжян-усто! – Он заключил мастера в объятия, крепко поцеловал в обе щеки. – Проси что хочешь! Душу отдам.

Мастер что-то говорил про трактор, царапины, Муслим отшучивался, жаловался на тестя, приглашал мастера в гости смотреть на голую девицу в фонтане. Всё помнил смутно, как в тумане. Жутко болела спина, кто-то поставил укол, кто-то отвёз на машине домой, вечером разбудила Зухра.

– Ты чего кричишь?

– А чего я кричу? – испуганно уточнил Муслим.

– Да вроде непонятно.

Они долго пили утренний чай, точнее сказать, Зухра пила, а Муслим, растянувшись на топчане, досыпал вчерашнюю ночь, Зухра намазывала на лепёшку сметану, макала в мёд и без умолку болтала обо всём подряд, иногда замолкая, будто боялась, что Муслим её не слушает. Муслим терпеливо улыбался, любил, как, впрочем, он сейчас любил всё, даже этого муравья, который бесцеремонно спешил по его круглому животу. После сегодняшнего бурного пробуждения Зухра пыталась прятать радость, которая была гораздо слаще дыни.

– О чём мечтаешь? – жена спиной легла на его живот.

– Не поверишь! Ни о чём. Нет ни одной мечты.

– А если вот так? – поцеловала его в губы.

– Сладко. Мёд? – Руки его невольно потекли от талии по её телу.

И тут кто-то громко прокашлялся.

Муслим, не выпуская жену из объятий, поднял голову, заметил Гажимжяна-усто, сразу понял, что ему хана, и грубо погнал жену прочь.

– У нас проблемы, – произнёс Гажимжян-усто, когда недовольная Зухра скрылась в доме.

– У нас?

– Да. У нас с тобой. С первого начнём или сразу десерт принести?!

– Гажимжян-усто, не томи.

– Сегодня утром ко мне приходила милиция, расспрашивали про машины, которые поступали в последнее время.

На развалинах нашли тело, варан раскопал, наполовину сожрал, там следы от машины, стёкла от разбитых фар, краска. А в твоей машине мои рабочие под пассажирским сиденьем нашли лужу крови, повсюду остатки глины, кирпичей, ведь это стена рухнула на твою машину и придавила этого человека насмерть?

– Нет, нет, всё было не так!

– Мне неважно, – отмахнулся Гажимжян-усто. – Я обязан сообщить в милицию, и я это сделаю. Пришёл тебя предупредить.

– Гажимжян-усто, – взмолился Муслим, – давай не будем торопиться, выпьем шотландского виски, тестю из-за границы привезли.

– Я не пью.

– Посидим, поговорим. Пошли в сарай, у меня там укромное местечко, там нам никто не помешает.

– Муслим, мне некогда, у меня куча работы.

– Ну что вы, в самом деле. Чуть-чуть посидим, поговорим. Ты с машиной? Сам не пьёшь, гостям своим возьмёшь. Кто сейчас отказывается от шотландского виски? Подожди, не уходи, я сам принесу. Нет, лучше всё-таки пойдём со мной.

Зашли в сарай, Муслим плотно затворил дверь, зашёл в угол, легко отодвинул шкаф, словно он был на колёсиках, сунул руку вглубь и достал бутылку из толстого стекла, в ажуре тонкой чеканки.

– Бери, дорогой, – Муслим встряхнул бутылку так, чтобы мастер услышал звон монет. – Виски – настоящее золото, стоградусное. Выпьем, чтобы забыть все горести.

Мастер сразу понял, что ему предлагают взятку за молчание.

– Муслим, я не могу. У меня бригада свидетелей. Если я промолчу, другие сдадут.

– Я им тоже передам, все останутся довольны, хорошая штука, голова болеть не будет.

Мастер развернулся к двери.

– Подожди, подожди, дорогой, – схватил его за руку Муслим. Здесь больше нет, но обещаю: к вечеру у тебя будет три таких. – Заметив сомнение в глазах мастера, добавил: – Четыре… пять… шесть. Аллахом клянусь, это целое состояние, работать больше не надо.

Зима, 1976

На улице холодрыга, царствует колотун-бабай. Хотя сам день ясный, солнечный, небо голубое и звонкое. В такую погоду особенно красиво в тайге. Осину тронешь, снег с неё бисером сыплется и мерцает волшебством. На снег наступаешь, он поскрипывает, словно с тобой разговаривает.

В такой мороз спектакль репетировать в самый раз, народ сидит по домам, носа на улицу не кажет. Ася позвонила Супне, предложила роль Кая. Ожидаемо отказался, обозвал дурой, зато позвал прыгать с крыш. Теперь Ася отказалась – из принципа. Хотя ей нравилась эта игра. Ухнешь с верхотуры гаража в сугроб, потом выкарабкиваешься из снега и вновь ползёшь наверх, на крышу. И так целый день – до темноты. Потом снеговиком домой возвращаешься. Долго отряхиваешься в подъезде, пока баба Нюра не заметит и не прогонит. Красными пальцами давишь кнопку звонка, мама охает и помогает раздеться. Примороженные к валенкам штаны семейной парой уходят отмокать на одну батарею, на второй сушится пальто, сама Ася греется под одеялом.

Иногда устраивали соревнование, кто прыгнет дальше. Супня – несомненный лидер. Разбежится и летит, словно с приделанными крыльями. Однажды, в первом классе, Супня её поцеловал. Сделал вид, как будто нечаянно сверху на неё свалился, в щеку губами ткнулся. Ася, конечно, удивилась и, наверное, обрадовалась бы, если бы у неё на щеке не остались его сопли. «Фу!» – брезгливо утёрлась. Супня заметил и стал резким и даже грубым.