Текст книги "Сто мелодий из бутылки"

Автор книги: Сания Шавалиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 12
Мой герой

Июль, 2008

Земля мягкая, сплошной чернозём. Дядя Гена, покопав минут десять, вдруг с силой вонзил лопату в землю, оставив торчать рукоятку вертикально в небо.

– Всё, больше не могу, – вытер он пот со лба. – Готов отдать все монеты за пиалушку чая. Не, я бы мог копать здесь целый день, а если потребуется, и неделю, но мне надо чаю, чуть-чуть, хотя бы намочить губы.

Ася без энтузиазма ковыряла лопатой дно ямы, десертными порциями выгребала землю. Давно уже мечтала побывать здесь, побродить по улицам детства, именно побродить, а не копаться в земле. Сколько сцен, сколько воспоминаний выплывало в воображении: она маленькая, хорошенькая, непуганая, впереди соблазнительные, благородные мечты… С каким упоением она тогда помышляла о театре!

Вернувшись в реальность, Ася спросила:

– Уходим?!

– Нет, конечно! – дядя вновь взялся за лопату. Что-то бормотал, но как-то бессознательно, как затверженную молитву.

Она слушала его голос, смотрела в глаза, дядя становился ещё более ясным, родным, и она без труда угадывала его мысли. Она верила, что он не сдался. И ещё Ася чувствовала, что в такие моменты сама судьба подаёт знак, приходит человеку на помощь, вознаграждает его за решительность и настойчивость.

Они не сразу её заметили. Она стояла на обочине дороги и внимательно смотрела на них, потом призывно крикнула.

– Идите сюда, я сама не могу спуститься, ноги болят.

– Ты её знаешь? – оглянулся дядя Гена на Асю.

– Откуда?

– Вы что там, оглохли? – Женщина помахала рукой.

Она казалась спокойной, но это спокойствие не внушало доверия, даже когда она болезненно переставила свои слоноподобные ноги.

Ася уже стала придумывать, какие скажет слова: попросит чаю, воды, рассказа. Интуиция подсказывала, что женщина здесь появилась неспроста, хотя Ася не особо доверяла собственной интуиции – она была отвратительным советчиком.

Дядя Гена стал собирать лопаты.

– Брось, – крикнула женщина, – никуда не денутся, пойдёмте, я вас чаем напою, картоха есть жареная. А ваши лопаты никому не нужны.

Ася пристально уставилась на неё, пытаясь понять, не шутит ли она, но женщина смотрела серьёзно.

– Вы умеете говорить? – кивнула женщина.

– Да, конечно, – отозвался дядя Гена.

Пошёл быстро, путался в высокой траве, скользя, поднимался по склону. Ася торопилась следом, её тоже не надо было уговаривать.

У женщины вспухшее лицо, чёрные сколы зубов. Шла она медленно, шаркая потрескавшимися пятками по дороге. При каждом шаге трясла головой и не переставая кашляла. Ася тронулась следом, не зная, куда и зачем двигалась, ждала, когда тётка продолжит говорить. Скорее всего, сейчас плаксивым голосом попросит на выпивку. Снова придётся возвращаться, а дядя Гена будет недоволен. Нехорошо смотреть на больного человека, которому и самому неловко от кашля, горбатой спины, истасканных ног. Когда тётка взмахнула рукой, Асе это показалось знакомым: этакий изящный танец рук – слаженность движений дирижёра и балерины. Только один человек умел так делать, но этого человека уже не было на свете.

Вновь очутились перед кучей древесного неликвида – подгорбыльной доски с ярким запахом смолы и сока. Прямо за ней в покосившемся заборе оказалась калитка. Чуть выше, между стволов яблонь, виднелась крыша с гнездом аиста. В плетёной из осоки корзине уютно расположились две металлические птицы, первая – крупнее, видимо, олицетворяет самца – стояла в гордой позе, подогнув левую лапу, вторая – изящная аистиха, клюв шпилем задран в небо. У аиста глаза большие, чёрные, у неё тонкий прищур, острый розовый клюв. Он танцует, она поёт. Вот такая бесхитростная попытка наполнить дом счастьем, семейным уютом.

– Чего Сашка-то не приехал? – спросила женщина обиженным голосом и ласково улыбнулась. Ей понравилось, что вопрос заставил Асю подпрыгнуть от неожиданности. – Я думала, он сам приедет.

Она несколько секунд смотрела на Асю, затем у неё дрогнули губы, сморщилось лицо. Словно пряча слёзы, она отвернулась, грудь перегруженной баржой колыхнулась следом.

Ася почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. Она попыталась обогнать тётку, но ударилась боком о забор. Оба глухо застонали.

– Не шибко торопись, я на пердёжной тяге, – ухмыльнулась тётка и обернулась к Асе. – Не признала?

– Гульназ? – осторожно заглянула ей в лицо Ася.

– Она самая. – Чуть дотронулась до головы, словно хотела привести доказательства. Но от роскошной косы остались только клочки волос. – Вообще-то, я в народе зовусь Любкой. Гульназ меня звали только в вашей семье. – И снова этот танец рук, раскрытая ладонь, веером расставленные пальцы. Да и движения какие-то ажурно-веерно-волнистые.

Ася печально узнала эти розовые пальчики, нежные и тонкие, как у ребёнка. Безумная дисгармония: молодой цвет рук на фоне серого лица с пятнами тлена. Ася потянулась, погладила бледные ноготки, но тотчас же, испугавшись своей смелости, отдёрнула руку.

С минуту обе стояли и ничего не говорили.

– Да, я немного изменилась, – выдохнула Гульназ. – Ты скажи, изменилась?

Ася уклонилась от прямого ответа.

– Столько времени прошло.

– И поэтому ты меня не узнала? Или сделала вид, что не узнала?

– Когда? – вскинулась Ася. – Когда я тебя не узнала?

– Вы же подходили к забору. Постояли и ушли.

– Так тётка в трусах – это ты?

– Ну дак а кто же?

– Но как? – тихо прошептала Ася, – Сашка говорил, что ты погибла… сгорела у себя в доме, э-э-э… тебя похоронили.

– Разве ж это похороны? – буркнула Гульназ. – Как собаку, кинули в яму, крест поставили, а я, между прочим, мусульманка.

– Дядь Гена, – обернулась Ася к нему. – Это Гульназ. Первая Сашина жена.

Дядя Гена от удивления открыл рот, бросил долгий многозначительный взгляд на Гульназ и уже хотел спросить, но Ася остановила его взмахом руки. Да она знала, о чём он думал. Ей и самой не терпелось как можно быстрей узнать про бутылки с золотом. Но сдержалась, заставила себя не торопиться. И дядя Гена гордо повёл плечами, он не любил церемониться с алкашами, а тем более с алкашками, которые для него были хуже бродячих собак. Чтобы не выдать своё презрение, одним движением сорвал пучок травы, стал медленно отряхивать пыль с брюк и ботинок.

– Вот и ладно, – чему-то улыбнулась Гульназ и оживлённо спросила: – А это и есть дядя Гена из Ташкента?

Рука дяди Гены замерла, он выпрямил спину. Он смотрел на неё в упор, а его большие и грустные глаза светились растерянностью.

– Так, значит, это я тебя ненавижу? Это из-за тебя моя жизнь пошла наперекосяк? – гордо сказала она и пошла прочь.

Дядя Гена оглянулся по сторонам, словно пытался увидеть другого человека, которому предназначались эти резкие слова. Он чувствовал себя бессильным что-либо понять, задумчиво и грустно смотрел вслед удаляющейся сутулой спине Гульназ.

До слуха Аси долетели дрожащие звуки открываемой калитки. Они жалобно плутали в знойном воздухе, переплетались с шумом деревьев и удачно гармонировали с гулким жужжанием пчёл. Одна из пчёл повисла перед носом. Ася вздрогнула, прибавила шагу.

Гульназ держала калитку и ждала, когда гости пройдут во двор.

Ася быстро проскользнула, дядя Гена притормозил, сжал губы, нахмурился.

– Откуда меня знаешь? – Заметив, что она его не слышит, придвинулся ближе, думая, что таким образом достучится до неё или напугает. Обычно такой взгляд на баб действовал убийственно. Пусть лучше испугается. И тотчас представил, как она колотится вокруг него, захлёбываясь слезами, и вся дрожит от страха. Он даже отступил на шаг, словно она уже валялась у его ног.

Гульназ стало не по нутру, что гость вдруг перешёл в плоскость неприятия, где был обречён на поражение.

– Идёшь? – Гульназ выдержала его взгляд. – Не уговариваю.

Своим поведением Гульназ застала его врасплох. Не понимая, как себя вести, развернулся, пошёл прочь, но, отойдя шагов на пять, круто вернулся, прислонился к двери калитки, словно пытался удержать.

– Давай не будем ссориться? – постарался сказать ласково и добро.

– Кто ж против! – хмыкнула Гульназ, прошла во двор. – Я за самоваром, а вы проходите в дом, открыто. Живу без ключей.

Ключ! Ключ! У Аси от этого слова сжалось сердце, словно Гульназ открыла дверь в детство…

Зима, 1976

Как золотую медаль, Гульназ повесила ключ на шею Аси.

– Не звони больше, Юлька просыпается.

Придётся привыкать к новой ноше. Противно, конечно. Вдруг кто в школе увидит.

– У каждого ребёнка есть свой ключ, вот только как его использовать, не всем ведомо. Один ребёнок запирается от взрослых, другой открывает свои горизонты. Есть дети, которые теряют, а потом маются в поисках… – стала философствовать Гульназ.

Началось! Начиталась книг, теперь пихает знания куда надо и не надо.

– Я своим открою «Театр на коленке», – буркнула Ася и заправила ключ под ворот школьного платья.

– На коленях? – удивилась Гульназ.

– На коленке. Маленький провинциальный театр, настолько маленький, что может уместиться на коленке.

– Ничего себе! – Гульназ внимательно посмотрела на Асю, словно увидела впервые.

Всем, конечно, смешно от такой причуды, но Ася упряма в своей мечте. Бархатные кулисы, красные кресла, сцена со скрипом. Сцена должна быть обязательно со скрипом. Ася будет ходить по доскам, а они будут нежно отзываться.

«Кто там? – обернётся героиня и, увидев “его”, обронит белый платочек. – Ах!»

Кого «его»? Это не важно. Пусть это будет принц, лётчик, вертолётчик…

«Он идёт. Доски: скрип-скрип-скрип… Сердце: тук-тук-тук…»

Смешно, правда? Но именно так Ася слышит и видит свой театр.

Ася ни разу не была в театре, но ей кажется, что всё должно быть именно так.

Два раза в неделю по радио шёл спектакль: «…В некотором царстве, в некотором государстве… – на берегу злой речушки стоял одинокий домик… – хозяин ушёл на войну и не вернулся…» Слушала долгими зимними вечерами, включала своё неуёмное воображение. Иногда фантазии уносили Асю далеко за границы пьесы. Часто, не дождавшись окончания, засыпала, утром домысливала, помогала действием. Набросив на табурет платок, с одного края обустраивала театральный занавес. Катались машинки, скакали динозавры, оживали куклы. На сцене всегда два персонажа: один постоянный, другой приходящий. Первый, покачиваясь маятником, говорил путаные монологи, второй бесконечно устраивал конфликты, и герои начинали пихаться, толкаться. Орали до тех пор, пока не приходила недовольная Гульназ. Она громила театр, табурет уносила на кухню, платок – в шкаф, а игрушки – в коробку.

Ася обижалась и крутила ручку патефона, ставила старую пластинку на семьдесят восемь оборотов. Без раздумий и сомнений, назло Гульназ крутила её нелюбимую песню, хотя в доме имелись и другие пластинки: на татарском – про солнце, домра с оркестром, Шаляпин «Эй, ухнем!», Утесов и другие.

«Валенки да валенки… – пела Русланова хриплым, визгливым голосом. – Ой, да не подшиты стареньки…» Иголка тоже старенькая, оттого и звук поганый.

Гульназ ругалась, просила убавить звук, поменять пластинку. Чтобы совсем её взбесить, Ася уменьшала скорость, и тогда из мембраны тянулся покорёженный руслановский голос: «Ва-ле-н-ки-д-а-ва-ленк-и-и-уи-уи…»

– Хватит! – орала Гульназ, шлёпала крышкой патефона.

Тогда Ася, как ослица, топала по квартире в отцовских валенках с калошами.

Впрочем, Гульназ быстро оказалась мудрее: научилась понимать, поменяла тактику, не настаивала. По опыту знала, что заводки пружины хватало на один круг, на одну песню. В этом изматывающем верчении Ася могла провести всего полчаса-час, потом, правда, неделю дулась, не разговаривала.

Однажды Гульназ вызвала Асю в тесную кухню, успокоила горячими пирожками, напоила чаем и пообещала сводить в театр. «Но когда это будет? Не доживу, наверное», – грустно сокрушалась Ася, а Гульназ хохотала. Ася тогда так и не поняла, что смешного она сказала. Соседка баба Нюра всё время так говорила, и никто не смеялся, наоборот, все охали, ахали, успокаивали.

Нет, ну на самом деле, где театр, а где они?

Все театры – в Москве, а они жили за Уралом, у чёрта на куличках.

Это очень далеко.

Ася придумала игру, называется «Смотреть спектакль». Она выходила на площадку подъезда – после переезда жили они на третьем этаже пятиэтажки. На площадке четыре квартиры: девятая (двухкомнатная), десятая (трёхкомнатная), одиннадцатая (однокомнатная), двенадцатая (трёхкомнатная). Их была десятая.

Ася садилась на ступеньку лестницы, которая спускалась с четвёртого этажа на третий, упиралась локтями в колени, клала подбородок на ладони и смотрела спектакль, который будто бы шёл на площадке третьего этажа. Сидела часами: «играла музыка, скрипел пол, актриса роняла белые платочки, актёр поднимал. Кутерьма, карусель… Вон та, молоденькая, фальшивит, а вот та рано вступила… Не отрепетировали. Вот куда ты торопишься? А где слуга? Нет, ну сегодня совсем зоопарк…»

Круто, правда? Иногда Ася не выдерживала, выскакивала, показывала. Она ведь точно знала, как играть. Мама ругалась, Гульназ смеялась, соседи шушукались и пальцем крутили у виска.

Ася продолжала сидеть и смотреть и ничего не могла с собой поделать. Вот так, по-детски тупо обожала театр. Безумно боготворила этого древнего динозавра. Про древнего динозавра слышала по радио.

Однажды по радио слушала актёра, который читал «Онегина». Даже и не знала, что у Пушкина есть «Онегин». Честно говоря, не особо поняла, про что там, но когда стали говорить про бал, то в ушах зазвучала музыка и зашуршали платья…

– А сейча-ас…к доске пойдёт… к доске пойдёт…пойдёт к доске… – тянула Ираида Владимировна. – Мурзина!

«…Платье на Асе должно быть розового цвета…»

– Мурзина!

Ася подскочила.

– К доске!

«…Как же я в таком платье протиснусь между партами?»

– Мурзина, я жду!

– А почему я?

– Я, что ли? – Ираида Владимировна смотрела поверх очков.

Вот зачем она так делала? Для солидности? Её вроде и так все уважали. В Асиной школе не хватало учителей, и поэтому Ираида Владимировна преподавала сразу три предмета: математику, физику, географию. Иногда замещала физрука. Порой, когда видели Ираиду Владимировну, не сразу понимали, какой доставать учебник.

Ася медленно брела по проходу в надежде узнать, о чём говорить.

– Что сейчас? – цедила сквозь зубы.

– Физика, – тихо подсказал Марушкин.

– Математика, – Сюзанна Пантелеймонова.

– География, – Супонин.

Ну, Супонину вообще нельзя верить.

Ася мялась у доски:

– Ираида Владим-на, а какой урок-то?

– Третий, – пошутила.

– Ну?.. Э-э-э…

– На выбор, – позволила Ираида Владимировна. – Что учила?

Всё-таки клевая она училка. Ася выбрала географию.

– Земля, как и другие планеты, имеет форму шара, чуть-чуть приплюснутого с полюсов.

Супонин хихикнул:

– Как оладушек?

Главное – не обращать внимания на этого лохматого Супонина – у него всё сводится к еде. Глобус – яблоко, земля – оладушек, в спиртовке – спирт. Однажды на химии не удержался и хлебнул, глаза вылупил, язык вывалил. И хрипит. Откуда-то из груди стали пузыриться слюни. Все жутко испугались – думали, помрёт. Так он выжил, потом сорвал два урока – ходил на руках, прыгал с парты на парту. Вызвали мать к директору, но пришёл отец, позавидовал сообразительности сына.

Спиртовки тогда поменяли на безопасные. Но для большего страха химичка лаком для ногтей нарисовала на каждой бутылке красный череп с костями крест-накрест. Директриса взвыла от ужаса, потребовала убрать. Химичка долго сопротивлялась, в итоге – стёрла кости, оставила череп.

– Мурзина…

– Человек, находясь на поверхности Земли, видит немного, на расстояние всего в несколько километров…

– Ну у тебя и зрение!

– Пантелеймонова… – Ираида Владимировна торцом карандаша постучала по столу.

Как-то незаметно Ася начала не только рассказывать, но и показывать, какая Земля круглая, горы высокие, а горизонты далёкие.

Ираида Владимировна поставила пятёрку и в сотый раз посоветовала записаться в театральный кружок.

– У нас нет театрального кружка, – в сотый раз отказалась Ася и пошла на место в «бальном платье».

– Всё в твоих руках.

– В моих руках только кружок балета в ДК.

Ася сидела за партой, за которой сидела уже пятый год, и на неё смотрели Марья Семёновна, доска с разводами мела, портрет Пушкина, затылки Супонина и Марушкина, круглый светильник, трещина на потолке.

«Они смотрели на меня, и всё было в моих руках». Ася, наверное, хотела этих слов напутствия, пожелания удачи, пинка, в конце концов.

Ираида Владимировна, перелистав страницы в журнале, остановилась на одной.

– Вот. Мурзина, у тебя по географии три пятёрки, а по биологии ни одной оценки. Давай-ка к доске.

«Бальное платье» превратилось в школьную форму. Ася кисло вернулась. Почему-то она знала, что сейчас получит два или, если Марья Семеновна сжалится, три… Пестики, тычинки её мало волновали. Она в них путалась, не понимала, для чего они нужны…

Июль, 2008

Из лаза в двери сарая выбралась облезлая собака. Стыдливо посмотрела на гостей. Когда-то она яростно облаивала любого, даже таракан не мог проникнуть в дом. Но постепенно состарилась. Нижние веки опали, обнажили несчастные красные глаза, задние лапы волоком тащились за телом. Гульназ потрепала собаку по затылку, стряхнула с рук ошметки шерсти. На вид оба древние старики. Сколько Гульназ сейчас? Младше Сашки на три года. А Сашке сколько? Чуть больше шестидесяти. Значит, Гульназ около шестидесяти. Ася вспомнила, что когда-то для неё Гульназ была любимым героем…

Зима, 1975

Однажды в школе объявили конкурс «Мой любимый герой».

Ася долго думала, кто это может быть. Не придумала. Тогда спросила у Гульназ, кто её любимый герой. Им оказался всадник из песни, название которой она не помнила.

– Голова обвязана, кровь на рукаве… – пропела душевно Гульназ.

«А что?» – подумала Ася. Ей нравится. Она представила зелёное поле, по нему скачет лошадь. В седле с трудом держится раненый. Вот-вот на землю упадёт. Ася нарисовала всадника с белой повязкой на голове. Лошадке тоже пририсовала повязки – на голове и ноге.

Всадника рисовала с себя. Встала перед зеркалом и два часа пыталась найти самую трагическую форму. Вот «он» склонился, сполз с лошади, упал. Ася сползла следом с дивана. Лежала на ковре, подогнув ноги, громко стонала, корчилась от боли.

– Что с тобой? – выглянула из комнаты Гульназ с годовалой Юлькой на руках.

– Я умираю, – прохрипела Ася и даже пару раз дёрнулась. Ей казалось, что именно так должен умирать всадник.

– Эй, эй, – засуетилась Гульназ, стала оглядываться.

Ася приоткрыла глаза, громко всхлипнула. Растерянность Гульназ порадовала. Значит, Ася хорошая актриса.

Гульназ опустилась на колени, схватила за плечи.

– Аська!

Ася с трудом открыла глаза:

– Я…

– Аська! Боже! Асечка! Что с тобой?

От её крика заплакала Юлька.

– Щас, щас, вызову скорую, – стала натягивать кофту Гульназ.

Ася мгновенно выздоровела. В скорую звонить не надо. От всех потом попадёт, особенно от Сашки, влетит по-братски мощно, без стеснений.

– Так умирает всадник.

– Какой всадник? – У Гульназ никак не получалось надеть кофту. Руки тряслись, и вдобавок Юлька опрокинулась на спину – шандарахнулась головой об ковёр на полу.

– Твой любимый герой из песни, – торопливо пояснила Ася, стараясь успеть выложить информацию до первого крика Юльки. Юлька пока молчала, словно соображала, как заорать – громко или во всё горло.

Есть, наверное, ещё доля секунды, чтобы похвастаться Гульназ своим шедевром.

– Ужас какой! – вздрогнула Гульназ, увидев красную реку, которая начиналась от груди всадника и, витиевато изгибаясь и расширяясь, проливалась за край бумаги.

Видимо, Юлька решила заорать во всё горло, для этого она вдохнула полной грудью и широко раскрыла рот.

– Ты моя киса, – трясла Гульназ Юльку. От этого рёв Юльки получался каким-то булькающим и прерывистым.

Ася, дождавшись, пока Гульназ успокоит Юлькин рёв до монотонного хныканья, спросила:

– Похоже?

Гульназ прижала Юльку к груди, словно пытаясь оградить от рисунка.

– Ты уверена, что именно так надо?

– Так жалостливее.

– Ты… это… выбери своего героя, – пробормотала Гульназ. – Ну, там, кого-нибудь из сказки. Помнишь, ты говорила, что тебе нравится Иван-царевич. Замуж за него хотела.

– Я? Замуж за Иван-царевича? Бред какой-то! – возмутилась Ася и заметила, как Юлька тянется к хрустальным подвескам торшера.

Да, она видела, но не думала, что так будет. Юлька потянула, и торшер грохнулся. Хрустальные подвески брызнули по комнате, на диван, кресло. Юлька сидела на руках Аси и, вылупив глаза, держала уцелевшую подвеску. Через секунду она засмеялась. Громко!

Всё-таки у Юльки какая-то заторможенная реакция. Гульназ собирала стекло, подметала пол, а Ася думала над своим героем. Полистала книги, сходила к Верке Сковородкиной, к матери на работу. Маминого Тимура Ася уже рисовала, а Верка своего героя не выдала и вообще сказала, что такое задание – для малышей – она выполнять не собирается. Вот Верка всегда так: хочет – рисует, не хочет – не рисует. Ася так не может, она не такая смелая.

Тогда Ася включила телевизор, решила: что первое увидит, то и нарисует. Диктор вещал о юбилее знаменитой балерины, показали сцену из спектакля «Лебединое озеро». Лебедь махала крыльями и утомительно долго умирала.

Ася нарисовала большую сцену Большого театра. Большая сцена на весь лист бумаги, по краям ниспадающие бархатные кулисы, а в центре маленькой мухой – умирающая лебедь.

Чтобы было жалостливо, чуть-чуть добавила густых алых красок.

И вновь Гульназ опупела от красной дорожки, которая начиналась от груди лебедя. Струйка рождалась тонкой, постепенно увеличивалась, широким потоком пропадала за краем сцены (листа).

– Аська, не тупи… – Гульназ сжала тонкие пальцы в кулачки. – Нарисуй Машу.

Теперь Ася задумалась. Маша из сказки «Маша и Медведь» вроде удачная идея. Представила, как Медведь несёт Машу в коробе, а следом, как разбросанные пирожки, тянется кровавый след. Ой, опять что-то не то. Красные пирожки Гульназ точно не понравятся.

– Нарисуй про Золушку, – посоветовала Гульназ.

И Ася нарисовала Золушку со стрелой Амура в сердце. Теперь Гульназ прикусила губу, промолчала.

Может, спросить у отца? «Времена меняются», – скорее всего, ответит он и уйдёт в свою комнату, а Ася останется в своём проходном зале.

В принципе, такое скупое внимание родителей Асю вполне устраивало, потому что теперь у неё была Гульназ. Простила её внезапное появление в квартире, когда они с декретных денег купили Асе детскую мебель для пупсика: кресла, шкафы, диваны. Эта роскошь стоила четыре рубля двадцать копеек, родители дороже рубля игрушки не покупали, да и то на день рождения. Ася об этом мебельном гарнитуре знала всё, потому что подолгу стояла в магазине и даже не мечтала. А тут на тебе. У Аси от такого счастья слёзы навернулись.

– Я тебе говорила, что понравится, – хвасталась Гульназ мужу и обнимала Асю.

На конкурсе «Мой герой» было четыре Золушки, семь Русалок Андерсена. Была ещё пара незнакомых картинок. Ася нарисовала Гульназ с Юлькой на руках. Все странно смотрели на Асю, сравнивали её картинку с образом Девы Марии. Никакой Девы Марии Ася не знала и очень переживала, что ей не дали первое место. Первое место получила Ритка Терн, которая нарисовала памятник «Рабочий и колхозница». И вовсе не похоже…