Текст книги "В пятницу вечером (сборник)"

Автор книги: Самуил Гордон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Я тоже была на войне, медицинской сестрой была, – сказала Мира Ефимовна, и лицо ее передернулось, как от боли. – Сейчас я преподавательница истории. Дочка моя тоже учительница. Она едет с мужем в Германию и будет там работать в школе. И вот я вас спрашиваю: что должна я, еврейская мать и историк, дать с собою своим детям, отправляющимся туда? Ненависть? Только ненависть?

– Есть две Германии, – начала девушка, – есть…

– Я это знаю, доченька, – перебил ее человек с орденской планкой. – Вы едете туда учить немецких детей. Так смотрите, чтобы они знали, что творилось у них в стране еще до их рождения. Надо, чтоб они знали, что есть на свете Ружин, а в Ружине портной Янкель Кригер, у которого гитлеровцы вырвали из рук трехлетнего внука и живым бросили в ров к лежавшей уже там матери. И что в Ружине есть красавица Хава, которую четыре раза гнали к яме, и что она, едва живая, выбралась оттуда и день и ночь в одной рубахе стояла по горло в воде в камышах, а после произошло такое, что ни земля, ни небо подобного не видали. И что есть в Ружине парикмахер Мотл Сморгун, бывший партизан…

– А о ком из липовецких и линецких, – обратился к девушке Матвей Васильевич, – ты должна рассказать, ты знаешь хорошо сама. О Давиде Мудрике, который изготовил в кузнице восемнадцать ножей и вывел из местечка в Шебелянский лес пятнадцать парней и трех девушек, – потом эти парни и девушки вывели в лес из местечка всех, кого фашисты еще не успели убить. И расскажи им о Моисее Пекермане, что был правой рукой Давида Мудрика в еврейском партизанском отряде…

В вагонном окне промелькнули высокие пролеты казатинского железнодорожного моста, и я направился к выходу.

Транзитный пассажир

Тот, кто никогда не был в этих местах и никогда не слыхал о станциях и местечках, мимо которых он проезжает, может подумать, что Казатин – крупный город: не всякий крупный город может похвалиться таким вокзалом, таким высоким мостом, такими платформами. И как удивился бы проезжий человек, узнав, что Казатин всего лишь…

Но я должен себе возразить: все зависит от того, с какой мерой вы подойдете к Казатину. Если сравнить его, скажем, с Монастырищем, с Тетиевом, Шпиценицем, то Казатин, конечно, город, и довольно большой, но по сравнению с Бердичевом или с Белой Церковью он, безусловно, местечко, правда, большое местечко. Ну а тем, что Казатин, так же как соседка его Жмеринка, известен более, чем некоторые крупные города, он обязан своему вокзалу.

И еще одна особенность. Случайному пассажиру, впервые здесь проезжающему, может показаться, будто Казатин по преимуществу еврейский город. Здесь, на вокзальной платформе, можно услышать еврейскую речь гораздо чаще, чем на многих других станциях. Закройте глаза, и вам покажется, что вы попали в Шаргород, в Жмеринку или в другое местечко, захваченное во время войны румынами и не пережившее такой массовой резни, как это было в других местах. Но как раз в Казатине свирепствовали гитлеровцы. Почему же кажется, будто Казатин остался еврейским городком? Да потому, что сюда наезжают из ближайших местечек пассажиры, пересаживающиеся из одного поезда в другой. Это и создает впечатление, что Казатин чуть ли не такое же местечко, как, скажем, Жмеринка.

Почему, однако, ни с того ни с сего я заговорил вдруг о Жмеринке, если я на сей раз даже не побывал там еще? Но так уж заведено: начнешь говорить о Казатиие – вспоминаешь Жмеринку, и наоборот. Не только потому, что это две узловые станции и две близкие соседки – отделяет их друг от друга час езды на электропоезде. Главным образом вспоминаешь их вместе потому, что Казатин и Жмеринка отличались от соседних местечек профессиями местных жителей. И здесь, конечно, хватало портных и сапожников, бондарей и шапочников, стекольщиков и жестянщиков, но постепенно там начинали преобладать машинисты, кочегары, проводники, ремонтники. Железнодорожный френч с блестящими пуговицами и фуражка с железнодорожной кокардой стали в Казатине и Жмеринке привычными для многих еврейских тружеников.

Но пока я среди железнодорожников евреев еще здесь не встретил. Я не вижу их также среди тех, что спешат к мосту, ведущему в город. Но мне спешить нечего. Собираюсь пробыть здесь несколько дней, успею еще походить, посмотреть. А вот в Погребище, из которого я сегодня приехал уманским поездом, очевидно, не скоро уже буду. Так хочу хотя бы отсюда, с высокого пешеходного моста над железной дорогой, еще раз посмотреть на стальные блестящие рельсы, ведущие туда.

Лесок, который встречает и провожает уманские и жашковские поезда и каждый раз получает от них привет из моего Погребища, словно шагает сюда, приближается с каждой минутой, и так быстро, что скоро я смогу пересчитать его деревья. И это, кажется, намного легче, чем пересчитать здесь рельсы. Куда ни посмотришь – рельсы, рельсы, рельсы. Они так часто сходятся и расходятся, что начинает рябить в глазах. И уже не знаешь, где кончается один путь и начинается другой. Накатанные рельсы блестят в лучах заходящего солнца до самого горизонта.

Мост над железной дорогой, как натянутая струна, отзывается на каждый проходящий поезд, а поезда здесь проходят один за другим, один за другим. Сколько прошло их с тех пор, как я стою на мосту, но ни один из них не оставил в прозрачном и легком воздухе даже ниточки дыма. Поезда лишь раскачивают электрические провода, провожающие их в дальнюю дорогу. Но я все же чувствую запах каменного угля и неостывшей золы – знакомые издавна запахи железнодорожных станций.

Где-то здесь на рельсах в годы Гражданской войны мы потерялись с моим младшим трехлетним братом Левкой. Со всех сторон на нас надвигались ревущие локомотивы с ярко горящими глазами, и запах их, горький и душный, живет во мне до сих пор, так же как живет во мне запах Роси возле плотины и мельницы…

А может быть, мне это не кажется, может быть, сюда случайно донесся дым паровоза, собирающегося обратно в Умань? Туда электровозы еще не идут. Когда же мне придется опять сесть в этот поезд? Хочу хотя бы досыта наглядеться на красно-фиолетовый горизонт, прячущий в своей дали самое красивое, самое дорогое и любимое, что есть на земле, – местечко моего далекого детства, Погребище!.. Не могу тронуться с места – тоска приковала меня к перилам моста.

И как раз в этот момент, когда выпала тихая минута – ни один поезд внизу не прогремел, – мост неожиданно заполнился густой толпой, как после прибытия пригородной электрички. Но никто не толкался, никто друг друга не обгонял. Наоборот, могло показаться, что люди здесь соревновались в медленной ходьбе. Шли группами, рядами, по четыре, по пять в ряд, и почти у каждого на груди знак принадлежности я железной дороге.

– Ге-ге-гей! По мосту в ногу не ходят, – послышался из задних рядов голос. – По мосту надо идти вольно.

– Как к реке в праздник Рошешоно[12]12
  Рош ѓа-Шона (Рош ѓа-Шана; ивр.) – Новый год по еврейскому календарю.


[Закрыть] для ташлих[13]13
  Ташлих (ивр.) – очистительный обряд в день Нового года, когда молящиеся, собравшись на берегу реки, читают покаянные молитвы и бросают в воду крошки хлеба для рыб – символическое очищение от грехов.


[Закрыть].

Тот, кто сказал это, человек с обветренным лицом

и густыми, пшеничного цвета усами, свисающими над чисто выбритым подбородком, не был похож на еврея. К тому же он был одет в украинскую сорочку с вышитым воротником. Впрочем, сколько раз встречались мне украинцы, русские, литовцы, молдаване, так хорошо говорившие по-еврейски, что вполне могли сойти за евреев.

– А если нет реки, возле которой можно очиститься от грехов? – спрашивает девушка.

– Тогда идут омываться в микву[14]14
  Миква (ивр.) – ритуальный бассейн у верующих евреев.


[Закрыть].

– Куда? – вырывается у меня, и я невольно оказываюсь шестым в ряду.

– Хаскл, где ты? Нашелся еще один еврей для симпозиума. Вы можете принять участие в покупке пол-литра?

– Йонтл, ты взялся опять за свои штуки. Я не я буду, если не высажу тебя когда-нибудь из электровоза средь чистого поля, и протопаешь тогда пешком из Окницы в Казатин.

– Чем я так проштрафился перед тобой, руководитель мой?

– Ой, Йонтл, Йонтл! – Хаскл произносит это так, что тот шарахается от него.

Я понимаю, что все это только игра: могучему дубу Йонтлу нечего, конечно, бояться пожилого Хаскла, ступающего тихо и размеренно.

– Попадется такому Йонтлу на язык новое словечко, и он им козыряет на каждом шагу, – говорит мне Хаскл, словно мы с ним давно уже знакомы. – Прислал мне Бог помощника на электровоз. Советуюсь с ним о чем-нибудь, а он мне: у нас симпозиум; два человека – у него уже симпозиум.

– Как же иначе? Конечно, симпозиум, товарищ руководитель. А не ташлих!

– Ну вот. Поймал еще одно словечко. Ты сейчас у меня полетишь с моста. Это так же верно, как то, что сегодня праздник.

Интересно было бы посмотреть, как худощавый Хаскл поднимет с места этого богатыря.

– У вас на электровозе, – говорю я им, – наверно, довольно весело.

– Не жалуемся. Железнодорожники вообще веселый народ. Вы встречали когда-нибудь скучного извозчика? А машинист-еврей, если хотите знать, происходит от извозчика. Если отец его не был извозчиком или балагулой, то дед или дядя, как у меня, например. А у тебя, Йонтл?

– Ты разве не знаешь, что я со всех сторон, как ни подступайся ко мне, потомственный пролетарий!

– Ты, я вижу, сегодня по случаю праздника уже заправился.

– Я? Упаси боже!

– А что у вас сегодня за праздник? – спросил я.

Оба они с удивлением на меня посмотрели, точно только что заметили, что в их ряды забрался посторонний.

– Вы разве не знаете, что первое воскресенье каждого августа – это День железнодорожника, наш праздник?

– Ах, да, да, – говорю я, словно сам вспомнил, что сегодня День железнодорожника. И на этом закончились мои вопросы. Вижу ведь, что сегодня не время заводить с ними разговоры на будничные темы. Праздник есть праздник, он дан для того, чтобы веселиться, гулять, шутить. Потому так и ведут себя эти двое.

– Мы были на пикнике в лесу, – говорит мне Хаскл, показывая на идущих рядом людей. – И направляемся в парк на торжественный вечер. Но это еще не все. Потом у нас будет банкет в вокзальном ресторане. Когда-то нелегко было устроить праздник, а сейчас трудно справиться с праздниками. Остаешься от них без сил…

– Не надо столько есть и столько пить! – замечает Йонтл и на всякий случай отодвигается от своего напарника.

– От пикника и прогулки я остался без ног сегодня.

– Ты хочешь сказать – без колес?

– Йонтл, мы обойдемся без твоих истолкований. – И неожиданно обращается ко мне:

– А вы кто будете?

– Транзитный пассажир!

Йонтл останавливается напротив меня с широко раскрытыми руками, словно хочет обнять.

– Послушайте, вы же имеете прямое отношение к сегодняшнему праздничному симпозиуму. А откуда и куда вы едете?

– Езжу по местечкам.

– По местечкам? – В том, как Хаскл переспросил, слышалось: какие местечки? что за местечки? где вы видели в наше время местечки? Но спросил у меня: – Вы, случайно, не были в Сквире? Йонтл, сколько отсюда до Попельни?

– На паровозе или на электровозе? Если на электровозе, то сорок минут езды.

– Ну а от Попельни до Сквиры просто рукой подать. Вы будете надо мной, наверно, смеяться, да? Я уже немолодой человек, я уже дедушка. Но вы бы посмотрели, как тот дедушка бегает, попадая в Сквиру. Я ношусь по местечку, заглядываю в каждую улочку. Вы будете опять смеяться, да? Но не было случая, чтобы я, приехав в Сквиру, не зашел в ремонтные мастерские, где некогда была усадьба достославного ребе Дона. Там был сад, полный яблок и груш. Сколько раз мы приходили домой с порванными штанами и получали затрещины за то, что нарушили заповедь «не укради!». Но как не сорвать яблоко, пахнущее раем?

– Послушайте только, послушайте! – У Йонтла подпрыгнули вверх пшеничные усы. – Поди знай, с кем я рядом стою у пульта в электровозе.

– Вы будете снова смеяться надо мной, да? Я почти всю свою жизнь провел в Казатине, а скучаю по Сквире. Где я только не побывал во время войны – в Польше, в Болгарии, в Норвегии, ну а о Германии и говорить нечего, насмотрелся вдоволь, видел много красивых городов, но ни один из них, слышите, не может идти ни в какое сравнение со Сквирой!

– Знаю!

Хаскл остановился:

– Откуда вы знаете? Вы там были?

– Я тоже провел свое детство в местечке, в Погребище.

– Значит, мы с вами соседи. Я был в Погребище не меньше двадцати раз. Но не обижайтесь, сравнивать Погребище и Сквиру то же самое, что…

Йонтл перебивает его:

– Ты, может быть, скажешь, что Сквира красивее и больше Казатина? Для меня ничто и никто не сравнится с Казатином, объезди хоть целый свет. И знаете почему? Потому что я казатинец, я здесь родился и вырос. У человека, Хаскл, только один дом, и дороже этого дома нет у него ничего на свете. Я знаю, что многие евреи, которые во время войны успели отсюда эвакуироваться, были на новых местах неплохо устроены, но, как только кончилась война, сразу вернулись обратно сюда. Родной дом есть родной дом.

– В Погребище, в Деражне, в Меджибоже и в других местечках, где я побывал, то же самое: кто мог вернуться – вернулся.

Хаскл глубоко вздыхает:

– Вернулись и нашли могилы…

– Хаскл, сегодня праздник.

Но Хаскл, видать, не из тех людей, которые одним прыжком преодолевают пропасть и возвращаются от того, что было, к тому, что есть. У него это происходит гораздо медленнее, чем у Йонтла.

– Сколько же еврейских семейств живет теперь в Погребище?

– Точно не знаю, не считал, но семейств двадцать пять, тридцать, наверно, наберется.

– А сколько, вы думаете, можно собрать в Казатине или в Сквире?

– О чем ты говоришь, о чем? – останавливает его Йонтл.

– Ну а если наберется от силы даже пятьдесят-шестьдесят семей. А знаете, сколько раньше жило в Сквире? Такая резня, какая была в Сквире…

– Хаскл, может быть, хватит? Сегодня все-таки праздник.

То ли напоминание о празднике помогло Хасклу преодолеть пропасть прошлого, то ли он сам с этим справился, но он вернулся к сегодняшнему дню и спросил меня:

– А что вы делаете в местечках?

Но Йонтл, наверно, лучше меня знает, что я делаю в местечках, и опередил меня:

– Наверно, заготовитель.

Такой подсказки, честно говоря, я не ожидал.

– Вы почти догадались, – ответил я. – Но я заготавливаю особое сырье.

Узнав, какое «сырье» я собираю в местечках, они оба пристали ко мне, чтобы я с ними пошел в железнодорожный парк, откуда уже доносилась музыка духового оркестра. И всеми силами доказывали, что в Казатине мне сегодня делать нечего.

– Сегодня казатинцы в парке, если не все, то добрая их половина. Именно та половина, у которой вы можете заготовить столько «сырья», что не увезете его на электровозе. Пусть вам скажет Хаскл. Он у нас авторитет. Машинист у нас всегда авторитет. Разве не так, Хаскл?

– Йонтл, перестань! – И спрашивает меня: – Что же вы вдруг остановились?

Объясняю, почему я не могу провести сегодняшний день в парке. Я просто не имею времени. И показываю им мой билет, который действителен только до послезавтра.

– А ну дайте мне его, пожалуйста, – и Йонтл кладет мой билет в свой карман. – Не волнуйтесь. Вы пешком в Жмеринку не пойдете. А спорить со мной нечего. Силой вы у меня билет не отнимете. А если вы будете скандалить, то я скажу кассирше, чтоб она вообще вам билет не компостировала. И будете сидеть в Казатине столько, сколько мы захотим!

– Послушайте, – говорю я Йонтлу, – ваша фамилия случайно не Вайнштейн?

– Почему вдруг Вайнштейн?

– У вас в Печоре никого нет?

– В Печоре?

– В Печоре со мной случилась точно такая же история. Печорский Вайнштейн как две капли воды похож на вас.

– А ну опишите мне его! Может быть, это действительно мой родственник? Как, говорите вы, его фамилия? Вайнштейн? А что это за история?

И я рассказываю им историю, которая случилась со мной в далеком северном городе Печора.

* * *

Поезд Воркута – Москва отходил от станции Печора около пяти утра. Но Печора пока еще не такой город, в котором можно на ночь заказать такси. Об автобусах и говорить нечего – даже в больших городах не курсируют ночные автобусы. Но как же все-таки попасть в пять утра на поезд? Местный человек найдет возможность доехать до вокзала. А если ты живешь в гостинице? Шагать с чемоданом по темным заснеженным улицам? Оглядываться и присматриваться, не подвезет ли тебя кто-нибудь? Тащиться в такую даль в сопровождении печорского ветра – удовольствие маленькое. И я поступил так, как поступают многие в моем положении: около одиннадцати вечера перебрался из гостиницы на вокзал.

Я занял очередь в билетную кассу, получил койку в вокзальной гостинице и попросил дежурную разбудить меня за час до прихода воркутинского поезда, иначе я потеряю очередь.

– А почему вы сейчас не купите билет? – спросила дежурная.

Я с удивлением посмотрел на нее:

– Разве можно купить сейчас? На проходящий поезд билеты продают, когда он уходит с последней станции.

– Но к московскому поезду здесь прицепляют два вагона. И билеты в эти вагоны продаются заранее.

Иду обратно в кассу, стучу в окошко. Да, дежурная права, но она забыла одно: тот, кто хочет получить билет, должен позаботиться об этом хотя бы за сутки до отхода поезда. Сутки, однако, еще не закончились, нет еще двенадцати. Но к забронированным билетам, говорит кассирша, она отношения не имеет. Этим ведает начальник вокзала.

В большом, красиво обставленном кабинете встречаю полного человека, которого я уже несколько раз видел на вокзале, окруженного пассажирами, как и на всех станциях, всегда о чем-то спрашивающими. Начальник сидел у микрофона и передавал сведения о проходящих составах, о количестве свободных мест в каждом поезде. Он говорил медленно, приятным голосом, но громкоговорители в зале ожидания делали его голос хрипловатым и заспанным.

Выслушав мою просьбу, он выписал мне талон на получение билета и отметил у себя в тетради, кому выдал квитанцию.

Я уже был возле двери, когда услышал за спиной его голос:

– Простите, я записал только вашу фамилию, а как ваше имя-отчество?

Говорю ему.

– А меня зовут Лев Борисович Вайнштейн. – Он отодвинул от себя микрофон и произнес, как бы ни к кому не обращаясь: – Ну а по-еврейски… Что? Вы пишете даже, говорите по-еврейски? Вы действительно еврейский писатель? – Он вскочил с места, и его добродушный взгляд, чувствую я, буквально молит меня: «Прошу вас, поговорите со мной по-еврейски, ну, проэкзаменуйте меня! Любопытно, не забыл ли я родную речь». А может, мне только показалось так. Одно мне ясно: из кабинета он меня так скоро не выпустит – и тут же дает мне это почувствовать: – Вы не беспокойтесь, ваш билет никуда не денется, он останется за вами. – Усадив меня напротив себя в большое кожаное кресло, он спросил как бы про себя: – Как это я сразу не догадался, что с вами можно перекинуться несколькими еврейскими словами?

То же самое мог я спросить и у себя по отношению к нему.

– Вы, значит, в самом деле еврейский писатель? Есть еще еврейские писатели, как в те времена, когда я учился в Виннице, в еврейской школе? Кто написал «Минские болота», кажется, Изи Харик? Ну а Миреле из повести «Степь зовет»? Видите, я еще кое-что помню.

– Вы имеете в виду Миреле из «После всего» Бергельсона? А «Степь зовет» написал Нотэ Лурье.

– А я как сказал?.. А что пишете вы? Тоже из еврейской жизни? А как вы попали сюда? Какие дела привели нас в нашу Печору, где зимой сплошные ночи, а летом лежит снег?

Узнав, что я в Печоре уже несколько дней, Вайнштейн развел руками:

– Как?! Вы несколько дней в Печоре и не встретились с живущими здесь евреями? Или вы думаете, что я здесь единственный? А если единственный, так что? Вот я недавно побывал в далеком лесном хозяйстве Канинского леспромхоза и видел там еврейские книги, слушал еврейские пластинки. И сколько, думаете вы, евреев живет в этом поселке? Всего три семьи.

– А где вы там еще побывали? – спрашиваю я у него. – Я тоже побывал в Канинском леспромхозе. Сюда я приехал из Зеленоборска, объездил там почти все поселки.

Называю ему еще несколько лесных хозяйств, где мне пришлось побывать, словно хочу показать, что, попав в эти края, я в гостинице не отсиживался. Заодно рассказываю о шахтерских городах Воркуте и Инте, о рыбацкой деревушке Абез, из которой я несколько дней назад приехал в Печору.

Туг Вайнштейн повернулся к микрофону и стал объявлять.

– С последней станции… – начал он по-еврейски и рассмеялся, выключив микрофон. – Что я говорю?! Я уже совсем того… – Он надел фуражку, что должно было, наверно, придать ему больше солидности, снова включил микрофон и уже по-русски объявил:

– С последней станции вышел поезд…

Выключив микрофон, он обратился ко мне:

– И вы все это опишете? Насколько я понимаю, вы разъезжаете по стране, чтобы описывать еврейскую жизнь? А чем, собственно, в наше время она отличается от жизни других людей? Но что же, хочется иногда посмотреть еврейский спектакль, послушать концерт. У нас в Печоре этого, к сожалению, нет. И раз зашла об этом речь, я скажу вам, что было бы совсем неплохо, если бы к нам иногда заезжал еврейский певец. А то, что в Печоре пятьдесят или шестьдесят еврейских семей, вовсе не имеет значения. Хороший концерт придут послушать все. – Он протянул ко мне руку: – Покажите мне, будьте добры, квитанцию, которую я вам только что дал.

Он взял квитанцию, положил обратно в квитанционную книжку и, вернув мне полтинник, заплаченный мною за «сервис», сказал тоном, не допускающим возражений:

– Вы сегодня не поедете. Не улыбайтесь, говорю вам вполне серьезно. – Он нажал одну из кнопок на большом полированном столе, и через минуту, не больше, в кабинет вошла женщина в белом с оборками фартучке.

– Буфет еще работает? Так принесите нам, пожалуйста, чайничек горячего чая, но чтоб чай был чаем! И несколько бутербродов. Подождите минутку. Я сейчас вернусь. И посмотрите, чтобы пассажир этот не сбежал. Вы несете за него персональную ответственность.

Женщина оглянулась, не зная, как понимать слова начальника. Она и улыбается, и старается быть серьезной.

Прошло больше двух минут, пока Вайнштейн вернулся, принеся с собой свежий морозный воздух.

– А где же чай? – спросил он официантку, не отходившую, как часовой, от дверей и с трудом сдерживавшую смех.

Когда она вышла, Вайнштейн укоризненно посмотрел на пятьдесят копеек, лежавшие на столе.

– Спрячьте их, пожалуйста, в карман. Вы все еще думаете, что я шучу? Я только что отдал приказ кассирше, чтобы касса вам сегодня билета не продавала.

Трудно было, конечно, представить себе, как может человек с таким добрым, мягким голосом приказывать, но что он способен так заговорить меня, что я пропущу свой поезд, в этом я не сомневался. И я сказал ему полушутя:

– Так я действительно могу задержаться у вас?

– Я же вам ясно сказал, сегодня вы не поедете. – Он спокойно, размеренно шагал с заложенными за спину руками по большому мягкому ковру. – Разве каждый понедельник и четверг забредают к нам еврейские писатели? Подумайте только, в Канинском и Зеленоборском леспромхозах он был, а в Печору не заглянул. Так что мы договорились – вы едете завтра. Сейчас мы узнаем, кто завтра ведет московский поезд. Мне кажется, что Авремл. Я ему сейчас позвоню. – Он снял телефонную трубку, добрые глаза его купались в светлых лучах. – Мусенька, это ты? Я не разбудил тебя, дитя мое? Кто звонит? И ты спрашиваешь? Ай-яй-яй, ты уже не узнаешь. Это я, Лейба, Лев Борисович Вайнштейн. Ничего, дитя мое, ты еще выспишься. А Абрам Борисович тоже спит? A-а, значит, я перепутал, он в Кожве. Когда он должен, ты говоришь, вернуться? Знает ли хоть твой Авремл, что я довольно долго был начальником станции Кожва? Теперь послушай, Мусенька, что я тебе скажу. Одевайся и скорей приходи сюда. Ничего не случилось. У меня сидит писатель, пишущий еврейские книги. И захвати с собой фотографию Абрама. А фаршированная рыба после именин у тебя не осталась? Только струдель? Так захвати струдель и скорей приходи, говорю это вполне серьезно. Сколько времени? Еще рано, только половина первого…

Когда Вайнштейн положил трубку, на столе уже стояли яркий фарфоровый чайник, стаканы в подстаканниках, тарелка с бутербродами.

– Угощайтесь, пожалуйста, и простите за скромный ужин. Дома я принял бы вас иначе. Но вы еще у меня побываете. Так когда, говорите вы, были в наших местах? Этим летом? А я был в последний раз в Виннице три года назад.

В кабинет вошла кассирша, темноволосая девушка в высоких валеночках, и о чем-то спросила. Когда она собралась уже уходить, Вайнштейн, кивнув на меня, сказал ей:

– Этому товарищу сегодня билета не продавайте… – А когда она вышла, он обратился ко мне: – Я начал вам рассказывать о печорских евреях. Что вам сказать? Есть на кого посмотреть и с кем, как говорится, за столом посидеть. Печора такой город, куда не всякий решится поехать, чтобы остаться там жить. Одно дело быть трактористом или бульдозеристом, скажем, в Виннице, другое дело – отработать морозный день у нас на севере. Сплавлять лес по Днепру и Бугу не то, что сплавлять лес по Печоре. Вы видели, какие деревья растут в нашей тайге? Великаны! Таковы и наши люди! Сорокаградусный мороз, да еще с ветерком, для них ничего не значит! А то, что машинисты, бульдозеристы, рабочие на судоверфи работают всегда на воздухе? Среди нашего брата еврея вы торгового работника здесь не найдете… А вот и наша Мусенька. Заходи, дочка, заходи!

Высокий крепыш Лев Борисович, стоявший возле карты, занимавшей полстены, пустился, как молодой человек, навстречу вошедшей женщине, взял ее под руку и подвел ко мне:

– Это наша Мусенька, печорская наша красавица.

– Ай, Лев Борисович…

Она стыдливо опустила большие черные глаза и спрятала руки в муфту, что висела у нее, как у девочки, на шнурке. Это придало ей ту особую прелесть, о которой даже трудно сказать, в чем она заключается. В вошедшей все было мило: и голос, и то, как она подала руку, здороваясь, и как поднимала и опускала глаза, и румянец на щеках, исчезавший и вновь разгоравшийся.

Лев Борисович Вайнштейн любовался Мусенькой, как отец любуется дочерью.

– Смотрю на тебя, Мусенька, и думаю про себя: как можно на целых четверо суток уехать от такой жены?

– Лев Борисович! – И пламя на щеках разгорается еще ярче.

– О Льве Борисовиче, Мусенька, мы уже наговорились вот досюда. – Вайнштейн при этом приподнял с головы фуражку, очевидно показывая ей, сколько о нем говорили. – Теперь слово предоставляется тебе. Манто можешь снять. Мы тебя так скоро не отпустим.

В синем вязаном платье Муся выглядит еще стройнее и моложе, больше чем двадцать три, двадцать четыре года дать ей нельзя.

– Ну, Мусенька, начинай, семафор открыт.

– А что мне рассказать?

– Я тебя должен учить? Ты, кажется, сама учительница. Прежде всего положи на стол фотографию Абраши.

– У меня с собой ее нет.

Вайнштейн всплеснул руками:

– Я же просил тебя. Вижу, что мне придется нарисовать портрет твоего мужа. Не бойся, я умолчу, что он почти совсем седой и, если я не ошибаюсь, ему должно быть тридцать два, тридцать три. Угадал?

– У них это семейное, – говорит Мусенька. – Они с молодых лет седеют.

– Смотри, а я думал, что у него это от наших печорских метелей… Ну, рассказывай дальше…

– Я все уже рассказала.

– Мусенька, что с тобой сегодня делается? Ты думаешь, что из нескольких слов, что ты рассказала, получится книга? Расскажи так, чтоб можно было написать. О самом Абраше можно написать целую книгу. Он не только старший машинист высшего разряда, он член парткома, руководитель спортивной секции и заядлый футболист. Я, кажется, не должен подсказывать тебе, Мусенька.

Но Вайнштейн все равно подсказывает, напоминает ей то один случай, то другой, то одну грамоту, то другую, полученную ее мужем, и при этом сам начинает подробно рассказывать о нем. Наконец хлопает себя по колену, что должно, очевидно, означать: все, что касается машиниста Абрама Борисовича и стоит того, чтобы быть описанным, исчерпано.

– Теперь, доченька, расскажи о себе, – обращается он к Мусе, – иначе я сейчас расскажу гостю сам, что ты уже, не сглазить бы, мать двоих детей.

Но о себе Мусенька пытается рассказать вкратце, только ей это не удается. Лев Борисович знает, что ей напомнить и что подсказать. А когда речь заходит о школе, где Муся работает, о ее учениках, Лев Борисович уже больше не вмешивается в разговор.

Беседа наша затянулась. Вайнштейн за это время несколько раз выходил и возвращался с новой порцией морозного воздуха, что-то говорил в микрофон, куда-то звонил и снова у меня спрашивал:

– Ну, есть в Печоре с кем посидеть за столом? Подожди, Мусенька, куда ты спешишь? Она же вам еще не рассказала о кулинарных рецептах, вывезенных из местечка. Она такой вам накроет стол, что пальчики оближешь! В праздники или просто в выходные дни мы собираемся главным образом у них. А какой у нее с мужем дуэт – любо-дорого послушать.

 
Рожь да пшеница,
Рожь да овес.
У красотки девицы
Парень фартук унес.
 

– Ой, Лев Борисович… – Муся встает и подает мне руку. – У меня завтра рабочий день. Когда вы едете?

Вайнштейн перебивает меня, когда я пытаюсь пожаловаться Мусе, что он не дает мне билета, и спрашивает у нее:

– Когда, говоришь ты, возвращается твой Авремл? Послезавтра? Так вот, товарищ уедет послезавтра. Мы придем к вам в гости. Смотри только, чтобы стол был как стол и чтобы была фаршированная щука и струдель по-калинковичски. Мы придем не одни. Знаешь же наших печорцев, пронюхают, и от них не отбиться. Ого, скоро два часа! Пойдем, я тебя немного провожу. Надолго мне отлучаться нельзя. Во-первых, я на посту, во-вторых, как бы это не дошло до твоего Авремла! А вы, – обратился он ко мне, показывая на диван, – немного полежите. Но не думайте, что вы убежите отсюда, я вас запру.

Я для интереса подошел потом к двери. Она была открыта. Очередь возле кассы переменилась: я не нашел ни того, кто стоял за мной, ни того, кто был впереди. Хоть занимай новую очередь, а кругом все говорят, что свободных мест на московский поезд сегодня немного. Стучу в окошко и спрашиваю у кассирши, сколько будет сегодня мест.

– Вам нечего беспокоиться, – ответила кассирша, – ваш билет у Льва Борисовича.

Я вернулся в кабинет и прилег на диван. Когда Вайнштейн вошел, я притворился спящим.

Лев Борисович разбудил меня, когда поезд уже стоял на платформе.

– Вот ваш билет, и счастливой вам дороги! Я отпустил вас благодаря Мусеньке – она за вас попросила.

– Как, говорите вы, зовут вашего печорца? – спрашивает Йонтл, отнявший у меня билет. – Мне кажется, я его знаю.

– Всех ты знаешь! Еще скажешь, что он казатинец.

– Ну а винницкий у тебя что, не казатинский? Винница и Казатин – это же почти рядом. От Винницы до Казатина ближе, чем до твоей Сквиры. Что же касается меня, – обращается ко мне Йонтл, – то я такой человек: если что-нибудь задумаю, то от этого не отступлю. От меня вы так легко не открутитесь, как от вашего печорского Вайнштейна. А если вы будете долго со мной препираться, то я сделаю так, что вам здесь вообще не продадут билета. Стоит мне только моргнуть Зише-Адмиралтейству…