Текст книги "В пятницу вечером (сборник)"
Автор книги: Самуил Гордон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Мне ответил человек с рыжей бородой:
– Свадьба, спрашиваете вы? Не свадьба, это были похороны! От рыданий небеса разверзлись. Но они стояли под балдахином, и играла скрипка. В синагоге была эта свадьба, в той самой, где рабби когда-то выгонял гадибука – злого духа – из дочери богача, которая влюбилась в нищего ешиботника.
– Анский разве из Красного?
– Анский? Какой Анский? Калман, – подозвал Моисей-Арон пастуха, который водил кнутом по траве, – вы немного постарше меня и, вероятно, лучше меня помните, был у нас такой Анский?
Калман задумался.
– А чем занимался этот Анский?
– Писателем был. Пьесу «Гадибук» написал. Настоящая фамилия его Раппопорт, а подписывался он Ан-ский.
– Писателем, говорите? – спохватился парикмахер. – Так его же зовут Овсей, Овсей Дриз. Ну конечно, он наш, красненский. Кто его здесь не знает. И Арон Стреяьник, корректор, который не позволяет ошибкам забраться в еврейские книги, тоже из Красного. Пьесу «Колдунья» с московскими артистами вы видели? Так знаете, кто там играет Гоцмаха? Тоже из Красного. До войны, когда приезжал театр, хоть Красное уже и тогда не было таким местечком, как раньше, в клубе не хватало мест. А теперь, если приедут еврейские артисты, их слушать почти некому, вот почти все местечко, – и он показал на собравшихся у парикмахерской.
– Изя, зачем так прибедняться?
– Ну, так еще пять человек наберется, – уступил парикмахер.
– И все? – вмешалась в разговор одна из двух нарядных женщин. – Я работаю на почте и лучше вас знаю, кто здесь живет. Вы же, собственно, теперь скорее винницкий, а не красненский. Возьмите листок бумаги, и я вам точно всех перечислю. Начнем с нашей улочки…
– He спешите так, не успеваю писать.
– Меня запишите, меня, Калмана.
– Вы пропустили моего соседа, Пиню.
– Не забудьте записать Геню, которую у нас прозвали «Дай мне квартирную плату».
– Кто знает – Геня старше или моложе портного Шие? Шие, говорят, уже сто десять лет.
– Если так, то Геня на год моложе его.
– А Шимона, комбайнера, считали?
Наверно, раз десять, не меньше, парикмахер подводил черту, и всякий раз кто-то вспоминал еще фамилию и еще фамилию. Увидев, что листка уже не хватает – собралось пятьдесят с чем-то семейств, Изя-парикмахер махнул рукой:
– Подумаешь, семьи! Два человека – у них семья!
– Даже один человек в наше время семья, – отозвался молчальник, он по-прежнему стоял в стороне, опираясь на свою толстую палку. – Один человек – это тоже семья, – повторил он и пошел вдоль пустых столиков и прилавков опустевшего базара.
Тут Моисей-Арон налетел на парикмахера:
– Я совсем не думал, что вы такой зловредный человек. Хорошо вам говорить – вы живете в Виннице, и у вас под боком институт, завод, театр – все, что молодому человеку нужно!
– А кто вам не дает переехать в город? Вы в таком уже возрасте, когда колхоз вас отпустит.
На выручку Моисею-Арону пришел Калман и тоже накинулся на парикмахера:
– А почему тебе совсем не переехать в город? Сидишь на двух стульях, одной ногой на двух ярмарках. Днем ты красненский, а вечером винницкий, а?
– Красное, дорогой мой Калман, и Ворошиловка, и Жмеринка, и даже Немиров стали, так сказать, пригородами Винницы, точно так же как Боярка, скажем, пригород Киева. Я меньше часа еду отсюда до Винницы.
– Но какой в этом смысл? – Калман не отступал от парикмахера. – Если, к примеру, кто-нибудь из Ворошиловки тащится каждый день в Винницу, так его можно понять. Он в Ворошиловке не находит себе работы. Но таскаться каждый день из Винницы сюда? Разве в Виннице тебе не хватает парикмахерских?
– Не хватает, дорогой Калман, не хватает. Как я там сделаю план, если городской человек не позволяет вылить на себя лишнюю каплю одеколона. Он не любит, видите ли, чтоб от него пахло. А здесь я играючи делаю план. А что мне мешает, если у меня в Красном есть домик, где летом живут мои дети? Разве мало горожан имеют дачи? А кроме того, честно скажу вам, я боюсь, что со мной может случиться в Виннице то же самое, что с Моисеем-Ароном в Крыму, – не смогу побороть в себе тоску по родному месту. Дорогой Калман, куда вы спешите? Вы уже давно не сидели у меня на троне. Пока придет рахниевский автобус, я вас лет на двадцать моложе сделаю.
Посадив пастуха на парикмахерский «трон», Изя сказал мне:
– Бумажку эту с фамилиями возьмите себе. Она вам может пригодиться. Вы, я слышал, ездите по свету? Вдруг встретится вам уроженец Красного, вот и сможете передать ему привет от земляков.
Обе нарядно одетые женщины, увидев, как я снова стою возле ресторана, наверно, подумали, что я действительно приехал сюда искать давно прошедшую юность. Но не могу не остановиться, хотя дом здесь стоит другой и женщина в белом коротком фартучке, подающая теперь к столу, совсем не похожа на чернобровую стройную Неху с глубокими темно-синими глазами, которая не шла, а плыла. Попробуй пересилить себя, когда вдруг охватывает тоска и память начинает листать страницу за страницей. Память моя обрадовалась, что нашлось наконец местечко, куда ей не нужно сопровождать меня, показывать и рассказывать, что находилось здесь и что находилось там, как она поступала со мной в разрушенных городках и местечках моего бездомного детства и скитальческой юности… Пусть это будет хоть некоторым утешением, если ничего лучшего нет, в той великой неотступной печали, которая будет переходить из поколения в поколение.
Если бы я целиком подчинился истосковавшейся памяти и слепо пошел бы за ней, я, наверно, спустился бы с горки на шоссе, где прежде вечерами гуляла молодежь, а не повернул бы сюда, в узкий переулок, где домишки заглядывают друг другу в окошки.
Посреди улочки меня остановило стрекотание швейной машины, сопровождаемое по-деревенски растянутым и по-местечковому замысловатым мотивом. Женщина, показавшаяся в раскрытом окне, спросила:
– Вы кого-нибудь ищете?
– Нет, я просто так. – И чтобы все же как-то оправдаться, почему так долго здесь стою, спросил у нее: – Нельзя ли у вас напиться?
– Пожалуйста, с большим удовольствием. Заходите.
Стрекотание машины и пение одновременно прервались.
Кроме мужчины в белоснежной рубашке, в черном галстуке и светлом костюме в комнате никого больше не было. И все же не верилось, что это он шил на машине. Может быть, потому не верилось, что прежде в будний день такой праздничный костюм носил, пожалуй, только доктор. Шапочник, вероятно, по-другому истолковал мое удивление, примерно так: зачем человеку, у которого стол в будний день застлан вышитой плюшевой скатертью, работать так поздно? И я не ошибся. Едва поздоровавшись, он тут же стал оправдываться:
– Я обещал одному нашему колхознику, что назавтра сделаю ему фуражку. И должен сделать. Слово есть слово. Я никого еще никогда не подвел.
– Вы давно занимаетесь этим ремеслом?
– С самого детства. А почему вы, простите, спрашиваете?
Я не стесняюсь и говорю ему в присутствии его жены, принесшей мне на блюдце стакан холодной воды, что он не похож на шапочника, что у него лоб ученого и лицо артиста.
Трудно было представить, что человек этот шапочник, еще и потому, что местечковые ремесленники запомнились мне как люди, на лице которых всегда лежала печать озабоченности. Единственное, что выдавало его принадлежность к потомственным местечковым ремесленникам, вновь вошедшим ныне в моду благодаря особому своему мастерству, была только длинная тягучая песня без слов, которую он пел за работой. Я говорю ему об этом, заметив, что в молодости у него был, наверно, хороший голос.
– Красное, – ответил он мне, – вообще считалось певчим местечком…
Мой взгляд остановился на больших фотографиях, смотревших на меня со стены: девушка и три парня в пилотках.
– Ваши? – спросил я шапочника.
– Наши, царство им небесное! – ответила мне хозяйка и заломила руки: девушка на стене была на нее похожа как две капли воды.
– Сима, – остановил ее муж.
– Я ведь все-таки мама, Пиня. Сердце…
– Сима! – Шапочник протянул руку к фотографиям на стене: – Вот все, что у нас осталось от наших детей. Сыновья погибли на фронте, дочка в винницком гетто.
Чем утешить мать и отца, у которых было три сына и дочь и остались от них лишь одни фотографии – четыре фотографии под стеклом, оправленные в рамки! Если я расскажу им о погребищенском пожилом человеке с орденской планкой на груди, который искал в регистрационных книгах загса хотя бы след от своих погибших детей – у него и фотографий не осталось, – разве шапочнику и его жене от этого станет легче?
– Сима, накрывай на стол… Нет, нет, вы так от нас не уйдете…
Человек этот не первый и не единственный, кто ищет забвения в работе. И совершенно не надо было ему объяснять, зачем он так поздно сидит за машиной. Когда я поднялся из-за стола, я понял, что шапочник из тех людей, которые даже в большом горе никому не омрачали праздника, находили в себе силы сказать: «Сегодня нельзя горевать!» Он, казалось мне, одевается в будни по-праздничному, чтобы можно было сказать другому то же самое, что говорит себе: «Мужайся!»
Парикмахерская уже была закрыта, когда я вернулся на базарную площадь. Небольшая улочка привела меня оттуда к огороженному двору с вывеской у ворот: «Колхозная механическая мастерская». Длинное строение с высокими окнами, окруженное тракторами и комбайнами, показалось мне знакомым.
– Теперь я вижу, что Мейер, наш колхозный весовщик, не ошибся, раз вы узнали бывший клуб! Помните, сколько людей сюда собиралось?
Я не сразу узнал Калмана, которого парикмахер сделал лет на двадцать моложе. Кроме того, он успел уже переодеться.
– Мейер Бабирер ищет вас. Он просил передать, что вы можете у него ночевать. Он живет в бывшем заезжем доме на базарной площади, где вы когда-то останавливались. Но если хотите, можете остановиться у меня. Я живу здесь, чуть ниже. Квартира у меня как выгон. Вы спросите, зачем я купил такой большой дом, если нас всего двое – я да старушка? Но я ничего не мог сделать! Жене захотелось простора. Правда, дом я купил по дешевке. Сейчас за эти деньги его бы мне не отдали. Как только колхоз стал платить за работу деньгами, дома поднялись в цене. Люди перестали отсюда уезжать.
– А где у вас теперь поселковый клуб? – спросил я пастуха.
– Зачем в Красном поселковый клуб, когда у нас есть колхозный. Когда вы шли со станции, должны были его видеть – хороший, просторный, светлый клуб. Вы, кажется, хотели посмотреть место, где произошла свадьба красненской девушки и тивровского молодого человека. Я тогда здесь не был, грузил лес на станции, но те, что были на свадьбе, рассказывают…
Когда я вышел из большого дома Калмана, просторного, как поле, и пахнущего полем, откуда хозяин и хозяйка меня не выпускали, пока не прочли мне письма внуков и внучек, что учатся в институтах, на улице была уже ночь. Тьма такая, что ее можно, кажется, руками потрогать. Ни одной звездочки на небе. Тускло освещенные окна еще больше помогают темноте скрывать дорогу.
Я несколько раз уже закрывал глаза, чтобы они привыкли к темноте. Где-то здесь должна быть старая, отжившая свой век синагога, которую Калман показал мне по дороге домой.
Но сейчас я не нахожу ее. И я возвращаюсь, останавливаясь возле каждого дома.
В темноте я почувствовал, как начал капать дождик, мелкий, тихий дождик. Неожиданно, когда он почти прекратился, хлынул ливень не поднять головы, сечет лицо, не дает идти. Я остановился, присматриваясь, куда бы мне спрятаться от дождя. И вдруг молния расколола небо надвое, выхватила из темноты улочку, и мне показалось, что в ослепительном свете я увидел свадебный балдахин кроваво-красный полог на четырех шестах. Под пологом стояли девушка с глубокими темно-синими глазами, одетая в белоснежное платье, и молодой человек, надевающий ей на палец колечко. Вокруг них вертелись в хороводе люди с зажженными свечами в руках… Гром, прокатившийся в небе, приглушил голос скрипки…
И снова молния осветила небо, молнии накинулись на тивровскую дорогу, по которой при восходе солнца отправились в последний путь красненская девушка и ее любимый из Тиврова…
Быстрая, бурлящая вода бежала с соседних улочек, заливала базарную площадь и отрезала мне подходы к заезжему дому, некогда приютившему меня и где меня сейчас ждал бывший его хозяин, колхозный весовщик Мейер Бабирер. Вернуться к Калману-пастуху тоже уже невозможно – ноги увязают в грязи. Дождь льет как из ведра. Не раздумывая, я постучал в домик, выглядывавший из соседнего двора тускло освещенным окошком.
Женщина с очками на лбу, открывшая дверь, растерянно отступила от порога и всплеснула руками:
– Бог ты мой! В такой дождь?!
– Гинда, дай человеку что-нибудь сухое. Спрашивать будешь потом. Дай ему мои домашние туфли, – послышался густой бас мужчины, сидевшего во главе стола. Он словно боялся подняться – упрется, не дай бог, в потолок. Рядом с ним сидел молодой человек, очевидно сын: квадратное, как у отца, лицо и широкие плечи носильщика. На столе стояла початая бутылка водки.
– Вы пришли как раз вовремя. Гинда, дай нам еще одну рюмочку. А может быть, вам тоже налить в стакан, чтобы вы согрелись? Ну так будем здоровы! – Хозяин выпил водку одним духом. – Ну а теперь послушаем, кто вы, и откуда, и как вы к нам забрели… Послушайте, почему же вы сразу не сказали, что вы именно тот человек, который сегодня приехал? Если так, дайте мне ваш наперсток, и мы его снова наполним.
– Аврам, может быть, тебе уже хватит? А ты, Соломон, учишься, я вижу, у отца?
– Мама, это же наперсток!
– Яблочко падает недалеко от яблони.
Аврам поднялся из-за стола, и мне показалось, что дуб из Ярошенковского леса тронулся с места.
– А чем тебе, Гиндочка моя, вдруг так не понравилась яблоня? Почему ты не хочешь, чтоб сын брал с нее пример? Если я не ошибаюсь, яблоня эта никогда не росла в садах богачей. Я с детства работал не покладая рук. А то, что зарабатывал только на хлеб и на воду, так время было такое.
И Аврам обратился ко мне:
– Должен вам сказать, что я был тем деревом, которое имело дело с землей еще задолго до того, как наши евреи начали переселяться в Крым, Херсон и в Биробиджан. Я уже тогда был колхозником в соседней деревне. Сейчас эта деревня слилась с Красным. Красное после войны, как все колхозы, разрослось.
– Красное разве уже не местечко, а колхоз?
– А вы как думали? Но можно сказать и так: деревенское местечко. Дай Бог здоровья моей жене. Это она, моя Гинда, уговорила меня когда-то бросить кустарничать – чинить капризные примусы, паять дырявые кастрюли и ведра – и поступить в колхоз. Поэтому мы и жить остались. Не послушай я ее, записался бы на Херсонщину или в Крым…
– Или в Биробиджан, – заметил сын.
– Туда, видишь ли, нет. Биробиджан казался мне тогда слишком далеким местом. Если бы знать заранее… Кто поехал в Крым или на Херсонщину, писали оттуда, что лучше и быть не может, но конец какой был… Если бы все тогда поехали в Биробиджан, не попали бы в лапы к Гитлеру.
– Ну что сейчас об этом говорить? – вмешалась Гинда, снимая со лба очки. – Конечно, если бы заранее знать…
– Да, если бы знать… – Аврам отодвинул от себя бутылку. – Пешком бы туда пошли, и я первый. То, что мы за три года войны здесь пережили… А нас еще считают счастливцами. И мы действительно счастливцы – вышли живыми из огня…
Дождь затихал, но темень за окном была все еще такая, что можно было ее руками потрогать.
– Все-таки Красное и теперь еще оживленное местечко, не так ли? – спросила Гинда. – Конечно, не такое, как раньше. Чувствуется, что теперь это деревенское местечко, правда ведь?
Аврам опередил меня, словно боялся, что я отвечу не так, как она бы того хотела:
– А что же, не чувствуется? Не знаю, соберется ли у нас сейчас с десяток ремесленников. Все остальные или пенсионеры со стажем, или колхозники. Этот тракторист, тот механик, кузнец или шорник. Работы хватает на всех, дай бог, чтобы дальше было не хуже. За трешкой по деревне не бегаешь.
– Как пишется у Шолом-Алейхема, – добавил сын, показав на открытую книгу, которую перед моим приходом Гинда, как видно, читала им вслух. Об этом говорили очки, положенные на книгу.
– Вот только одного не хватает, – сказал негромко Аврам, – скучаем по детям и внукам. Еле дождешься лета, когда они приезжают. На этой неделе я проводил в Свердловск дочку с тремя детьми. Начались занятия в школе. А это наш младший, живет недалеко, в Житомире. Ему и жене пока еще не дают на заводе отпуска. Он приехал за детьми – они у нас жили все лето. Летом в местечке полно детей. Должен вам сказать, на старости лет нет большей радости для человека и большего утешения, чем внуки и внучки. Наши внуки еще будут знать, что такое еврейское местечко. Но их дети и внуки об этом знать уже не будут.
– К тому времени, папа, таких местечек, как Красное, тоже уже не будет.
– А какие будут?
– Такие, как Житомир.
– Как Житомир? – переспросил я не без удивления, хотя слышал это не впервые.
– Да, такие, как Житомир, Хмельницкий, Винница, Могилев… Одним словом, города, окруженные местечками. Что такое теперешний Житомир? Это город, как бы составленный из нескольких местечек. Да-да. Скажем, улица, на которой я живу, состоит из небольшой части Чернихова, из части Ружина, из части Брацлава. В самом центре города вы до сих пор увидите улицу, на которой дома стоят, как в местечках, с открытыми дверями и окнами, завешенными марлей. В каждом доме газ, но варенье варят по-прежнему на треножнике во дворе. По вечерам собираются возле домов и вспоминают местечки. И с какой тоской вспоминают!
Так вот почему переплетчик из Деражни Сендер Зевин советовал мне побывать в Хмельницком, если я действительно хочу увидеть современное местечко! Но сейчас, когда я знаю, что настоящее современное местечко можно увидеть в Виннице, Житомире, Черкассах, Каменец-Подольске и во многих других городах, я наверняка могу уже сказать, что видел современное местечко. Впрочем, Красное для меня – тоже современное местечко, хотя оно уже наполовину деревенское.
– Кажется, дождь перестал. Завтра можно будет поднимать зябь.
Аврам открыл окно, и вместе с ночной прохладой ворвалось дыхание Ярошенковского леса, дыхание родных вспаханных полей…
Случай в метро
Пер. И. Гуревич
Разменяв в кассе метро десятикопеечную монету на два пятака, Эфроим Хигер вдруг хватился, что в ГУМе не дали ему сдачу. Эластичные носки стоят два рубля двадцать шесть копеек, а он подал в кассу трешницу. Кассирша ему не отдала семьдесят четыре копейки – ведь это же в переводе на старые деньги семь рублей сорок копеек. Семь рублей сорок копеек!
Эфроим Хигер был зол не столько на кассиршу, сколько на себя. Чтобы с ним случилось такое! Как мог он, простоявший в галантерейном ларьке на марьинорощинском рынке, кажется, не один год, упустить из виду, что, покупая дефицитный товар, забываешь все на свете, а кассирши только того и ждут. Сколько раз, например, случалось, что, покуда он, Эфроим, который был в ларьке и продавцом, и кассиром, доставал из выдвижного ящика прилавка сдачу, покупатель был уже от окошка далеко-далеко – ни окликнуть, ни догнать. Когда его, Хигера, снимали с работы, ему припомнили и это. И хотя уже прошло немало лет, как он отошел от торговли, но как перепадает лишняя копейка, он еще помнит.
Обида, которую Эфроим Хигер носил все эти годы в душе, была не столько на тех, кто снял его с работы и посоветовал идти на завод, сколько на тех, кто нуждался в том же лечении еще больше, может быть, чем он, и тем не менее почти все остались на своих местах. С какой стати он должен был оказаться козлом отпущения? Если уж снимать, так всех, потому что все они из одного теста. Никакой разницы нет между теми, кто работает в ларьке на рынке, и теми, кто работает в ГУМе или ЦУМе. Достаточно было один раз забыться, чтобы ему это обошлось в семь рублей сорок копеек наличными.
Неожиданно Эфроим нащупал в кармане пальто какой-то твердый предмет. Еще не успел он как следует развернуть оберточную бумагу и увидеть купленный нож для чистки картофеля, как темное облачко набежало на его свежевыбритое, в синеватых жилках лицо с остроконечной седой бородкой, и поблескивавший передний золотой зуб во рту утратил всю свою праздничность.
– Ну и что? – доказывал он себе, отойдя к окну. – А четыре рубля двадцать копеек не деньги? Ножик ведь стоит тридцать две копейки, то есть три рубля двадцать копеек.
Нет, Эфроим Хигер не из тех, кто трясется над копейкой. Когда нужно было, он мог выбросить тысчонку-две, и ни одна жилка не вздрагивала на его лице. Но тот же Хигер, увидев на земле копейку, нагибался и поднимал ее с тем же трепетом, с каким его набожный отец, светлой памяти, поднимал, бывало, валяющуюся страницу священной книги, и, когда при подсчете дневной выручки, случалось, не сходился итог – пусть даже на рубль, не ленился сызнова приняться за подсчет. Почему же теперь махнуть рукой, допустить, что ошибся, мол, взял с собой из дому меньше денег? Ну а уговорить себя, что он эти четыре рубля двадцать копеек потерял или у него их выкрали, – просто смешно.
Как человек, обрадовавшийся, что нашлась потеря, Эфроим обрадовался, что не сходится расчет, и он снова может, разгладив каждый волосок праздничной седой остроконечной бородки, произнести нараспев:
– Ну?
Неподалеку от себя Хигер увидел озиравшегося молодого человека – тот, по всем приметам, искал, куда бы укрыться, чтобы незаметно съесть зажатый в промасленном клочке бумаги пирожок. Человек как-то странно взглянул на него, словно упрекнул, что, подсчитывая израсходованные деньги, он, Эфроим, забыл про пять копеек, истраченные им у выхода из ГУМа на такой же пирожок. Но для него уже вообще не имело значения, сколько ему недодали, важно было общее правило, а правило таково: где только удается, стараются недодать сдачи. Все из одного теста.
Опустив в автомат пятикопеечную монету, Эфроим ступил на эскалатор. Передний золотой зуб снова празднично поблескивал у него во рту.
В длинном коридоре и в вестибюле он останавливался у столиков распространителей лотерейных билетов, напоминавших прохожим, что послезавтра тираж и за тридцать копеек можно выиграть «Москвич».
С тех пор как ввели лотереи, не было, кажется, случая, чтобы Эфроим, спустившись в метро, не прошел мимо наставленных столиков замедленным, сдержанным шагом, внимательно присматриваясь к распространителям. Присматривался главным образом к более старшим среди них, особенно к тем, кого в летние дни заставал здесь, бывало, в черных или синих костюмах, в жестко накрахмаленных сорочках с вязаными галстуками, а зимой – подбитых мехом шубах с облезлыми каракулевыми воротниками и высоких котиковых шапках. Их бритые лица словно предлагали: «А ну-ка, угадайте, сколько же нам лет?» Пенсне на вспотевших носах, обручальные кольца на руках и вся манера держаться не оставляли у него сомнений насчет того, кто они и что они.
Эфроим был уверен, что до выхода на пенсию они были людьми прилавка. И взялся бы даже сказать, кто на каком товаре сидел. Разница только та, что в ларьках и лавчонках они всегда были озабоченны, суетливы, а здесь – необычайно спокойны, беспечны: один заглядывает в газету, другой – в книгу, третий целиком отдался стоящей на столе «Спидоле», ловя какой-то матч или концерт. Больше всего Эфроима Хигера удивляло их спокойствие и беспечность. Не так уж много лет, кажется, они на пенсии, чтобы все и вся позабыть. Как можно стоять на деле и предаваться посторонним занятиям – ни с того ни с сего слушать музыку? Правда, на марьинорощинском рынке, где он в те, недоброй памяти, времена стоял в ларьке химикатов, неподалеку от него в галантерейной лавчонке стоял некто Йосл Зильбер. Так этот Йосл не обходился без напева, даже когда мерил тесьму. Но тот, рассказывают, был когда-то певчим у кантора!
Как ни уверен был Эфроим, что распространители лотерейных билетов действительно таковы, какими он представляет их себе, ни с одним из них все же не завел разговора о том, какая нужда привела его, чтобы целый день торчать под землей в страшной сутолоке, вместо того чтобы сидеть где-нибудь в сквере, на свежем воздухе, играть в домино. Не завел он такого разговора, возможно, потому, что при всей своей уверенности все же опасался – вдруг выяснится, что именно те, о ком он так думал, никогда не имели отношения к торговле и привело их сюда только желание быть при деле. Так или иначе, но его давно уже разбирала охота спуститься в метро на два, на три дня и показать им, как надо торговать. Придумали вращающиеся продолговатые ящики, куда покупатель может засунуть руку и сам выбрать себе билет. Тасуют пачку билетов, как карточную колоду, и потом предлагают покупателю – пусть сам вытянет! Все это очень слабые способы привлечь покупателя. Даже лотерейными билетами надо торговать умеючи. И когда Эфроим Хигер, войдя в вестибюль, увидел, что у одного из столиков люди столпились так, словно там торговали дефицитным товаром, он тоже кинулся туда.
Высокий, слегка сутулый человек с живыми глазами, стоявший у столика, одним дыханием и нараспев перечисляя наизусть чуть ли не все, что можно выиграть за тридцать копеек, шагнул навстречу Эфроиму, как к старому знакомому, и с громким приветствием сунул ему в руку пачку лотерейных билетов.
– Здесь у вас тридцать штук. Тридцать, умноженное на тридцать, – девять рублей. Из этих тридцати двадцать выиграют – у меня счастливая рука! Еще не было случая, надо вам знать, чтобы у меня купили билет и не выиграли.
Собравшиеся весело поглядывали, что будет дальше. Тут Эфроим заметил, что во всей толпе он, кажется, единственный, кто не держит руки в карманах, и по этой, видимо, причине тот кинулся именно к нему.
– Но мне не нужно билетов, я уже обеспечен ими более чем достаточно, – говорил Эфроим, пытаясь освободить руку, чтобы как можно скорее засунуть ее в карман – единственное, видимо, средство спасти себя от настойчивости этого странного человека.
Распространитель, однако, не отступал:
– Я могу взять их у вас обратно, но как бы вам потом не раскаяться – у меня счастливая рука! Двадцать наверняка выиграют! Запомните мои слова!
– Но, право же, ни к чему все уговоры, у меня все равно нет денег. Издержался до копейки!
– А я вам доверяю! Отдадите завтра, а если послезавтра, тоже не подам на вас в суд! Здесь мое постоянное место, – и сунул пачку Эфроиму в карман.
Эфроим вынул билеты из кармана, но не спешил положить их назад на столик. С ним вдруг произошло такое, чего никак не ожидал, – он начал, кажется, верить, что у стоявшего перед ним рослого человека с живыми глазами действительно счастливая рука. Если бы собравшиеся так внимательно не смотрели на него, на Эфроима, он, возможно, стал бы шарить у себя по карманам, а потом сделал вид, будто совершенно забыл о деньгах в заднем кармане брюк. Но в присутствии стольких глаз просто неудобно было так поступить, а положить билеты назад на столик не поднималась рука. Из тридцати лотерейных билетов один ведь наверняка выиграет, и, может, на него таки падет счастливый выигрыш. Как же можно такое выпустить из рук! Черт его знает, чем этот человек так околдовал его, Эфроима.
А между тем тот как бы совершенно забыл об Эфроиме. Он уже наседал на другого, не знавшего, подобно Эфроиму, что перед тем, как приблизиться сюда, нужно прежде всего позаботиться о своих руках – упрятать их в карманы.
– Ну а если я несостоятельный плательщик? – спросил Эфроим, не выпуская из рук билетов. – Откуда вам известно, кто я, что я? Вдруг я не здешний… Может, я приезжий?
– Бог мой, что вы так беспокоитесь? Раз я спокоен, что же вам тревожиться? Всего наилучшего!
И распространитель снова принялся громко и одним дыханием нараспев перечислять все, что можно выиграть за тридцать копеек, и каждому вновь подошедшему, не догадавшемуся спрятать руки в карманы, преподносил, как и Хигеру, пачку билетов, из которых «двадцать наверняка выиграют».
«Он, видимо, малость не в своем уме, – думал Эфроим Хигер, сидя в вагоне метро. – И в самом деле… Ведь это же в переводе на старые деньги девяносто рублей! Как же человек вдруг дает незнакомому девяносто рублей и не спрашивает у того ни имени, ни адреса, ну ничего! У него уже полный коммунизм, что ли? Не мешало бы такого проучить». И он, Эфроим, его таки проучит. Пусть немного подосадует, не вредно…
Жене своей, Шифре, Эфроим ни словом не обмолвился обо всей истории, и, когда она на следующее утро спросила, куда его несет в такую рань, он не знал, что ответить. Фотоателье на Сретенке, где Эфроим вот уже несколько лет работает ретушером, открывается в одиннадцать часов, а теперь только начало девятого. Странно. Он ведь лег спать с намерением проучить распространителя билетов! Что же с ним, с Эфроимом, вдруг случилось, что он спешит в метро? Всю ночь у него было такое чувство, будто кто-то вчера шел за ним следом, записал его адрес, а теперь стоит возле дома и ждет… Хочет, значит, увидеть, куда он, Эфроим, отсюда направится…
У столика в большом и шумном вестибюле метро, где Хигер вчера потерпел ущерб на целых девяносто рублей, он застал тучного мужчину средних лет с большими очками на мясистом носу. Эфроим протиснулся сквозь напиравший со всех сторон человеческий поток и, вспотевший, уставший, добрался до длинного коридора. Обойдя и там все столики, он снова спустился на эскалаторе в нижний вестибюль и обратился к тучному человеку в очках:
– Не можете ли вы сказать мне, где тот, что вчера сидел здесь, на этом самом месте?
– Оптовик, что продает по тридцать билетов сразу?
– Да, да, именно!
– Распродал, вероятно, вчера весь товар и устроил себе сегодня выходной, хе-хе. Любопытный тип. А на что он вам, интересно, так понадобился?
– Я остался ему должен за билеты, – невольно вырвалось у Эфроима.
– Что?! – тот слегка приподнялся с места, как бы не расслышав. – Продает, значит, билеты в кредит? А почем считал вам штуку?
– Так вы не знаете, где он? – резко перебил его Эфроим.
– Это же Москва! Человек здесь что иголка в стоге сена. Вчера сидел здесь, а сегодня, может, сидит где-то на станции «Черемушки» или «Сокол»… Мало, что ли, в Москве станций метро? И может как раз случиться, что торгует где-то в сквере или на вокзале. Ведь сегодня последний день. – И, спрятав улыбку за толстыми стеклами очков, добавил: – Но раз он раздал свой товар в кредит, то непременно придет. Будьте спокойны – он сам вас отыщет.
Первый день обошелся Хигеру в два с половиной рубля старыми деньгами – пять раз спустился он в метро! Даже проехал несколько станций, везде справлялся о своем кредиторе, давал его приметы, описывал, как выглядит, во что одет, подробно рассказывал, почему разыскивает его. Распространители лотерейных билетов выслушивали Эфроима, пожимали плечами, разводили руками, что должно было, по-видимому, означать: «Вы оба, по всем признакам, малость не того…» Единственное, что ему посоветовали, – искать на станции «Арбат». Завтра-послезавтра начнется продажа нового выпуска лотерейных билетов, и там Эфроим его определенно найдет.
