Текст книги "В пятницу вечером (сборник)"

Автор книги: Самуил Гордон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Было довольно темно, когда мы вышли из крепости и направились к главной улице – я в гостиницу, а владелец двух задумчивых коз к себе домой, в немощеный переулок. Не знаю, что с ним вдруг произошло, но он словно переменился, почти не слышал меня, и, когда я спросил его о чем-то, он махнул рукой и пожал плечами.

Когда же я, как бы подводя на прощание итог нашему разговору, сказал: «Выходит, значит, местечку конец?» – он так на меня глянул сквозь сползающие с носа очки, точно уличил меня в попытке возвести на него напраслину:

– О каком местечке вы говорите? Того местечка, которое вы помните, давно уже нет. Оно исчезло вместе с чертой оседлости, когда всякий мог селиться, где хотел, – в Москве, Киеве, Горловке и во всех других городах. Потом началось переселение на земли Крыма, Херсона, Биробиджана. Потом пошли пятилетки. Что? Я разве должен вам об этом рассказывать? Одним словом, местечки уже до войны не были теми, какими они были раньше. Они превратились в деревни. Я имею в виду, например, такие, как наш Меджибож. Что касается других, побольше нашего, что возле железной дороги, как, скажем, Деражня, они со временем, полагаю, превратятся в города. Гарантии, разумеется, я вам дать не могу, но так мне думается.

Ударная единица

Даже следа не осталось от того пыльного тракта, по которому я много лет назад несколько часов тащился сюда на подводе с балагулой. Сейчас из Меджибожа в Деражню ведет широкая асфальтированная дорога, такая же, как проскуровская. И путешествие длится так недолго, что не успеваешь оглянуться. А если б оно длилось дольше? Все равно я не заметил бы времени. Едва я забрался в автобус, как мысленно перенесся на платформу с гулким медным колоколом и с надписью «Станция Деражня», на ту самую станцию, на которой шолом-алейхемовский местечковый неудачник встретил въедливого немца и привел его к себе на постой. Кто после этого, скажите, услышав название «Деражня», не улыбнется?

Нанять извозчика, который отвез бы меня в «фешенебельный готель», мне не пришлось не только потому, что здесь, как и везде, наверно, давно забыли, что такое извозчик, а Деражня городок не маленький. Мне не понадобился транспорт потому, что гостиница – двухэтажный деревянный дом – находится здесь по соседству с автобусной станцией и железнодорожным вокзалом. В гостиницу я попал в самый разгар уборки. От перевернутых коек густо несло керосином, как когда-то перед Пейсахом. Мне суждено было, как видно, что-то еще застать из прежней Деражни и вспомнить еще раз незадачливого героя из шолом-алейхемовского «Немца».

Суждено так суждено! И пока из гостиницы не выдохнется запах керосина, пройдусь немного по улице, начинающейся у вокзала и ведущей куда-то вдаль. Улица одета в зелень, и пока еще я не обнаружил примет, по которым Деражня, как утверждал меджибожский владелец коз, по логике вещей в ближайшем будущем превратится в город.

Конечно, Деражня, и это сразу видно, гораздо больше Меджибожа. Местечко, собственно говоря, состоит из двух весьма отдаленных друг от друга частей. Так, между прочим, строились когда-то многие городки и местечки. Без извозчичьей брички в таких поселках не добирались до станции. Не узнаю знакомых улиц Деражни, ни расположенных рядом со станцией, ни отдаленных от нее. Отдаленная часть местечка напоминает мне Меджибож: сильно поредевшие улицы, между одним и другим домом сады, огороды во дворах, куры, из-за сарайчиков выглядывают козы – в общем, пахнет деревней. Часть местечка, примыкающая к станции, другая: дома выглядят новыми, и многие из них действительно новые, и стоят они недалеко друг от друга.

Какая из двух частей Деражни сегодня перевешивает и какая будет перевешивать в будущем?

Чтоб узнать об этом и о многом другом, стоило зайти в райисполком. Так я и поступил. Но есть такие вопросы, которые возникают совершенно неожиданно. Вот, например, захотелось вдруг узнать, где здесь жил шолом-алейхемовский герой, который сдал приезжему немцу квартиру и прославил этим Деражню на весь мир. Но мужчина с двумя полными ведрами, которого я остановил на середине тротуара, отбил у меня желание искать знаменитый «постоялый двор». Он посмотрел на меня как кассир в банке, неохотно процедил несколько слов:

– А зачем вам это нужно?

Между нами неожиданно вырос светловолосый богатырь в темной вельветовой толстовке.

– Вот этого, – сказал он, указывая на стройного человека, – лучше встретить с пустыми ведрами, чем с полными. Спросите ради интереса, какой сегодня день? Вы думаете, он вам скажет? Боже упаси! Мы называем его «деражнинский нытик». Все у него тайна, и на все смотрит мрачно.

«Нытик» подхватил свои ведра и пошел вперед, напевая:

 
Налетайте, налетайте
На мои товары!
Где еще теперь такие
Славные базары?..
 

Богатырь провожает его с улыбкой:

– Это он кинул камушек в мой огород, хочет, так сказать, очернить меня в ваших глазах.

– Чем же?

– Ну хотя бы тем, что я здесь заведую рынком. Человек, имеющий отношение к рынку, теперь не в большом почете, недолюбливают здесь таких. Вы думаете, что я охотник до этого? По профессии ведь я кузнец. Но дисциплина есть дисциплина. Я коммунист, и не со вчерашнего дня. Куда меня партия посылает, туда я иду. Меня когда-то послали в председатели сельсовета – пошел в председатели. А когда партия мне сказала: «Товарищ Израиль Грач, организуй в местечке колхоз», разве стал я возражать? Вернувшись с войны, я, честно говоря, хотел вернуться к кувалде, к горну. Я это люблю, понимаете?

Он разглаживает двумя пальцами вельветовую толстовку, перетянутую узким кавказским ремешком, и продолжает рассказывать, словно хочет передо мной оправдаться за то, что согласился здесь быть директором рынка:

– До должности «Налетайте, налетайте на мои товары» я перебывал на самых разных работах, был, как говорили у нас в армии, ударной единицей, – только и делали, что перебрасывали меня с одного фронта на другой. Но когда меня перебросили на торговый фронт, то что вам сказать?.. Я ссылался на то, что ничего не понимаю в торговле, что никто из моей родни – ни дедушка, ни прадедушка – торговлей не занимался и не хотел заниматься, даже намекал на то, что въехал в седьмой десяток, а человек, который еще четыре года назад спокойно мог уйти на пенсию, уже не та ударная единица, которую перебрасывают с одного фронта на другой. Мне дали высказаться, внимательно выслушали все мои доводы, но кончилось это тем, что я отрапортовал: «Есть принять дела!» И представьте себе, новая должность принесла мне уже немало почетных грамот.

Стою, слушаю и думаю про себя: человек этот во время войны обошел, наверно, полсвета, но до сих пор в нем чувствуется житель местечка: взять и остановить посреди улицы незнакомого человека и выкладывать ему чуть ли не все, что в жизни с ним произошло. Меня бы не удивило нисколько, если бы он стал тут же меня расспрашивать, откуда я, кто я и зачем я сюда приехал. Я ждал этого. Но Израиль Грач спросил меня о другом:

– Так что вы хотели узнать у нашего «нытика»? О немце с трубкой в зубах, который так жестоко поступил с нашим земляком? От того немца, будь он проклят, можно было спастись, он душу не отнимал. – Израиль Грач взял меня под руку: – Пойдемте, я покажу, что натворили здесь сыновья и внуки того немца…

Он ввел меня в ближайший двор, переходивший в поле с ветряными мельницами, показал мне рукой на рыжие глинистые холмы, освещенные высоким солнцем, и, глотая слезы, сокрушенно спросил у себя, у меня, у безбрежного мира:

– Как можно это забыть?!

Из-за ветряных мельниц с неподвижными крыльями выплыла большая туча. Она закрыла солнце и тенью своей прикрыла могилы безвинно замученных людей. А когда туча прошла, мне показалось, что само солнце стало к изголовью «красных глубоких глиняных ям»[10]10
  Имеется в виду стихотворение Самуила Галкина (1897–1960) «Глубокие ямы, красная глина».


[Закрыть].

Когда мы вернулись на улицу, Израиль Грач все же спросил:

– Так кто вы, если не секрет?

Возможно, если б он, как меджибожский пенсионер с недостающим стажем, подсказал мне, кто я, примерно, такой, откуда я, примерно, приехал и чем, примерно, занимаюсь, я не стал бы, возможно, ему возражать. Но Израиль Грач, как я видел, не собирался мне подсказывать, и я не стал от него скрывать, кто я такой и зачем я сюда приехал.

– Слушайте, так что вы молчите? – Он как-то сразу оживился. – У-ва, вот это гость! Ну а как вас звать-величать, если это не секрет? Если вы еврейский писатель, то я вас должен знать. У-ва! Зевины когда узнают, что приехал… Как, вы сказали, ваша фамилия?.. Ну конечно, слыхал. А как же! И прислал вас сюда еврейский журнал, как я понимаю – «Геймланд». Ну так раньше всего вы должны повидаться с Зевиными. Знаете, что я вам скажу? Не мешало бы, если бы вы здесь провели литературный вечер. Никакого клуба или другого большого помещения, как в прошлые годы, не понадобится. Для тридцати небольших еврейских семейств, вернувшихся в Деражню из эвакуации, хватит красного уголка на нашем промкомбинате. Но какое это имеет значение! Деревья в редком лесочке требуют того же, что деревья в густом лесу, порой даже больше! Если б только Зевины знали, что вы приехали! Я спешу на службу, а так бы забежал и обрадовал их. Позвольте, может быть, вы хотите посмотреть наш базар? Но если вы не сразу уедете, то лучше отложить это на воскресенье. Вот если б вы приехали вчера! В четверг у нас тоже базарный день, в четверг и в воскресенье.

Не успел я вернуться в гостиницу, как постучали ко мне в дверь. В комнату вошла улыбающаяся супружеская чета. Ему, вероятно, восемьдесят, как поется в песне, а ей семьдесят. Но он без остроконечной бородки, как поется в той же песенке, а она без двойного подбородка.

– Мы за вами пришли, – сказали они в один голос. – Наша фамилия Зевины. Почему вы не дали знать, что приезжаете? Мы бы вас встретили. До войны, когда к нам приезжали…

– Зачем ты все это рассказываешь? – перебила Александра Зевина его супруга, смотревшая на мужа влюбленными лучистыми глазами. – Разве они не знают, кто такой Александр Зевин? Разве они не бывали в Новозлатополе? Должна вам сказать, – обратилась она ко мне, – что ни одно культурное мероприятие у нас в Новозлатополе не обходилось без моего Сендера. После войны мы переехали сюда, в Деражню. А здесь, вы думаете…

– Ну ладно, хватит обо мне, – просит Александр Зевин жену. – Пусть нам лучше расскажет что-нибудь гость, они ведь прибыли из большого мира. О себе я могу сказать одно: люблю книгу!

– Что значит люблю?! Люблю – это не то слово, – снова вступает в разговор его супруга. – Из-за этой любви, если хотите знать, он стал теперь переплетчиком. Не знаю, есть ли такая книга, которую он не прочел бы, прежде чем переплести.

– А, оставь, хватит уже обо мне…

– Извините, – обратился я к ним уже на улице, – куда вы меня собираетесь повести?

– Что значит куда? – отвечают они вместе. – Мы хотим показать вам Деражню.

Но еще раз пройтись по Деражне мне не пришлось. Недалеко от места, где мы стояли, вдруг открылась калитка и полная женщина с несколькими нитками кораллов на белой шее преградила нам дорогу:

– Куда вы ведете гостя?!

Зевины даже рта не успели раскрыть, как я уже был во дворе. То ли потому, что двор, куда я попал, находился в самом центре местечка и заборчик там был невысокий, так что каждого, кто проходил мимо, видели оттуда, то ли потому, что это было заранее обговорено и нарочно устроено, но не прошло и четверти часа, как во дворе уже не хватало скамеек.

Среди тех, кто пришел позже и остался без места, были директор рынка Израиль Грач и местный «нытик», который так оперся о яблоню, словно собирался ее завалить.

Кроме «нытика», здесь, кажется, не было человека, который не предложил бы мне материал из жизни на целых десять книг сразу: садись и пиши. Но этому мешал «нытик». Не успевал кто-либо из присутствующих начать рассказывать о прошлом, как он тут же вставлял в рассказ свое особое «Эт!», что приблизительно должно было означать: «Нашел что рассказывать!» или «Не крути человеку голову!» Но так как каждый все-таки кое-что поведал о себе, то и он о себе рассказал, но очень коротко, точно каждое его слово на вес золота. Он заведовал маслозаводом в соседней деревне, но вот уже третий год, как он «накладник». Что это такое? Надо знать бухгалтерию: словцо это он произвел от «накладных расходов». Он пенсионер, а пенсионеры – это «накладные расходы».

Тут на него набросились Зевины:

– А кто вам велит быть «накладным расходом»? Почему такой человек, как вы, не может работать? Вы же выглядите как молодой человек, у вас даже нет живота!

– Делайте каждое утро час-полтора зарядку, как я делаю, и вы тоже будете молодые и забудете про животы.

– Так что вы все-таки решили? – вмешался в разговор Израиль Грач. – Вы таки поедете в Ермолинец, Ружицу, Острополь и в другие соседние местечки? – И вместо меня ответил на свой же вопрос: – Раз вы побывали в Меджибоже, Летичеве, Деражне, вам дальше ехать незачем. Везде то же самое. Или полуместечко-полудеревня, как Меджибож, или полугород-полуместечко, как наша Деражня. Я не берусь предсказывать, что здесь будет потом, но ваши поэты давно уже прочли поминальную по нашим местечкам…

– Вы имеете в виду Изи Харика и Ицика Фефера? – спрашивает «накладник», подпирающий яблоню.

– Я знаю одно, – отвечает Грач, – я люблю Деражню и вообще люблю местечко. Это надо чувствовать.

– Согласен, – кивает головой «накладник», – но что вы этим хотите сказать, товарищ директор рынка?

– Я хочу сказать, что в местечках остались наши корни, глубокие корни, и от этого не отмахнешься. Кто может в нынешние времена предсказать, что будет с местечками через несколько лет? Я был недавно в Москве, и знаете, что мне бросилось в глаза? Подъемные краны в самом центре города. А несколько лет назад в той же Москве башенные краны стояли главным образом на окраинах. Какой из этого можно сделать вывод, вы спросите?

– Ну да, действительно?

– Вывод такой: краны ставят там, где их нужно ставить. То же самое в наших местечках. Во многих из них, я слышал в райисполкоме, скоро развернется строительство. В некоторых уже строятся сахарные и консервные заводы. Нет, нет, не такие, как в Меджибоже, настоящие, такие, как сахарный завод, который строят у нас. А со временем в местечках начнут строить трикотажные фабрики. Что, у нас мало шерсти? Зачем вывозить, когда все это можно перерабатывать на месте?

– Согласен, ну а дальше что?

– А дальше что? Если будут в местечках заводы, фабрики, мастерские, то будет молодежь. А там, где есть молодежь, продолжается жизнь. Разве не так, реб «накладник»?

Тот молча кивает головой и произносит свое многозначительное «Эт!».

– Что – «эт», чего – «эт»? – налетает на него Александр Зевин и тут же обращается ко мне: – Как я понимаю, вы приехали сюда затем, чтобы увидеть нынешнее местечко. Тогда послушайте меня. Если вы действительно хотите увидеть нынешнее местечко, сегодняшнее, так съездите в Проскуров, то есть в Хмельницкий.

– ?!

– Да, да, послушайте меня!

И я его послушал. Но прежде чем побывать в областном центре Хмельницкий и посмотреть на настоящее местечко, я заехал в Погребище.

Болотинка

Много лет на письменном столе моем лежит старое железнодорожное расписание. Расписание это как старый календарь: пользоваться им уже нельзя, все переменилось – номера поездов, время их отправления и время их прибытия. А сколько с тех пор прибавилось новых железных дорог и станций! Но случается, что рука невольно тянется к старому расписанию, раскрывает страницу, где обозначено Погребище, и я вижу перед собой местечко далекого детства. И меня охватывает такая щемящая тоска, что я тут же даю себе обет этим летом непременно съездить туда.

Но лето быстро проходит – лето за летом, лето за летом… Не помню случая, чтобы я, проезжая станцию Казатин, не вышел на перрон и не направился на платформу, с которой поезда уходят на Жашков. Они проходят мимо Погребища, всего шестьдесят с чем-то километров отсюда, час-полтора езды.

Не пересчитать рельсы на станции Казатин, не проходит и часа, чтобы не промчалось несколько поездов. Они здесь не задерживаются. Постоят пять-десять минут и отправляются дальше. Но жашковский поезд – другой. Он не лезет на первую платформу, приходит без шума и целый час терпеливо ждет. И пассажирам передаются его спокойствие и медлительность: никто не спешит, никто не толкается, никто не боится опоздать. Он скромно стоит на боковой платформе. И, кроме меня, никто, кажется, не спрашивает у проводников, куда этот поезд идет. У него, видимо, свои постоянные пассажиры.

Сегодня я наконец тоже пассажир жашковского поезда. Дорога из Меджибожа и Деражни в Погребище идет через Казатин.

Утро солнечное, свежее, до края налитое крупной ночной росой, наполненное жужжанием пчел, спешащих на работу. Не знаю, что обо мне подумала проводница, наблюдая, как я приглашаю в вагон попутчиков, как некогда извозчик приглашал в фаэтон пассажиров, и чуть ли не у каждого спрашиваю, не из Погребища ли он.

– А сами вы, извините, из Погребища? – спросила, когда поезд уже тронулся, девушка, сидевшая напротив меня, у полуоткрытого окна. Она держала на коленях картонную коробку с нарисованной на крышке дамской туфелькой. – Я вас что-то в Погребище ни разу не видела.

– Я когда-то жил в Погребище, – отвечаю я.

– Перед войной? – спрашивает она.

– Еще раньше.

– А теперь?

Я сказал ей, где теперь живу.

– Тогда я хочу у вас что-то спросить. – Девушка достала из коробки пару светлых узконосых туфелек на тонких высоких каблучках. – Такие туфли носят сейчас в Москве? Я их купила в Киеве. Специально ездила. Хотела купить «болонью», но не было моего размера. Зато мне повезло в другом – достала «Антимиры» Вознесенского.

Если б она так не любовалась своими туфельками, я бы ей, наверно, сказал, что, насколько мне известно, такие туфли как будто вышли из моды. Но что за «болоньями» модницы не очень уж гоняются, я ей сказал, а то, чего доброго, снова поедет в Киев. Что же касается «Антимиров» Вознесенского, то с этим ей действительно повезло: хорошая книга никогда не выходит из моды.

Наблюдая, как заботливо девушка заворачивает свои туфельки в тонкую прозрачную бумагу, как сияют ее карие продолговатые глаза, я невольно подумал: не придется ли мне, благодаря этому случайному знакомству, побывать на местечковой свадьбе.

– А кого вы в Погребище знаете? – спрашивает она меня.

Начинаю перечислять:

– Соломона-шапочника, Хайкеля-портного, Аврама-рыбака, Арона-носилыцика и девять сестер, каждую из которых называли девяткой…

Девушка смотрит на меня с удивлением. Очевидно, названных мной давно уже нет на свете, она о таких не слыхала. Мне кажется, она уже не верит, что я из Погребища.

Перепрыгиваю еще через пару десятков лет. Перехожу к более молодому поколению, начинаю называть ей фамилии земляков, с которыми я встречался в разных городах и при разных обстоятельствах. Но и этих она не знает и опять смотрит на меня, словно я выдаю себя не за того, кто я есть. Тогда я начинаю описывать базарную площадь за старой деревянной синагогой, сгоревшую мельницу, зеленую узкую улочку возле костела, большой сарай Эли-«татарина», где некогда играли бродячие еврейские комедианты…

– Вы и теперь не верите, что я погребищенский?

Девушка молчит. Чувствую, что местечко, о котором я ей рассказываю, кажется ей этаким музеем с экспонатами из далекого-далекого прошлого.

В вагоне становится шумно. Поезд незаметно проехал шестьдесят километров из Казатина в Погребище. Все спешат к выходу.

– В ваше время тоже выходили в Ржевуске или ездили до самого Погребища?

– В наше время тоже выходили в Ржевуске, – отвечаю девушке, которая все время словно экзаменует меня.

– Ой, что мы сидим! Мы останемся с вами без места в автобусе. Только смотрите не перепутайте в спешке, не садитесь в автобус, идущий на сахарозавод.

– Если я не ошибаюсь, отсюда до местечка…

– Почти четыре километра, – подсказывает мне девушка. – Но охотников идти пешком в местечко, как в ваше время, сейчас не найдете. Все хотят ехать. Если вы не хотите остаться в Ржевуске до вечера, поторопитесь.

– Почему до вечера?

– Вопросы, товарищ, будете задавать потом, – вмешался пассажир с веселыми глазами. – Приготовьтесь лучше к марафону, который сейчас начнется.

После этих предупреждений я все же выбрался из вагона последним и, вместо того чтобы пуститься бегом к автобусу, пошел к бывшему вокзалу, осевшему низкому домику, дремавшему в тени развесистого каштана.

Мы не виделись несколько десятков лет. Помнит ли этот заброшенный домик далекое пасхальное утро и вдову Добу-Роху с сиротами, которая убежала отсюда, спасаясь от нового петлюровского погрома? Я помню все, как будто это было вчера: большой медный колокол с привязанной к его языку веревкой, синюю вывеску под крышей, белые фарфоровые изоляторы над окном, от которых к телеграфным столбам тянулись провода.

Теперь вокзал здесь другой – белый каменный дом, стоящий в центре перрона, но я заранее знаю, что он в моей памяти не сохранится. Этого не допустит старый, заброшенный вокзальчик, так же как старое Погребище заслонит от меня новое, которое мне сейчас предстоит наконец увидеть.

Так оно и было.

Стою посреди местечка, возле аптеки, где я вышел из переполненного автобуса, и вижу перед собой лишь далекое прошлое, которое давно исчезло вместе с вросшими в землю домишками с соломенными крышами, рыбными и мясными рядами в конце улицы, и не вижу новых домов, стоящих вокруг меня, садов и огородов, асфальтированных тротуаров… Никого возле меня нет, но в ушах у меня звучит: «Это Погребище! Это Погребище!..» Это я сам с собой говорю.

Увидев домик с завалинкой, я останавливаюсь, как если б предо мной оказался старый знакомый. А когда мне дальше встретился довольно большой полуразрушенный дом, с низко осевшим крыльцом, красными ставнями на ржавых петлях, с ободранной крышей, я вошел туда и долго не мог оставить немые облезлые стены. Память моя лихорадочно листала страницу за страницей давно прошедших лет. Нет, я не ошибаюсь. Здесь, именно здесь, жил беженец Янкель из Шяуляя, работавший на сахарном заводе, убитый во время погрома.

Те, что видели меня среди этих полуразрушенных стен, наверно, подумали, что я строитель, техник или прораб, который пришел осмотреть место, где скоро поднимется новое здание.

Возвращаюсь к красному домику, где находится аптека. Вхожу туда. Аптекарь, высокий, стройный мужчина с седой бородкой, в золоченом старомодном пенсне, молча наблюдает, как я присматриваюсь к светлым, облицованным кафелем стенам, к флаконам и баночкам на полках и в шкафах. Куда исчезли длинные, загнутые, с черными широкими кантами этикетки на бутылках с микстурами, наводившие на нас, детей, неимоверный страх?

– Что вы хотели? – спросил у меня аптекарь, поправляя на носу пенсне.

Девушка в белоснежном халате, открывшая в эту минуту застекленную дверь и позвавшая аптекаря к телефону, вывела меня из неловкого положения: я не знал бы, что ответить аптекарю, мне ничего не надо было, меня привела сюда разбуженная память…

Я, конечно, не ожидал, что мне придется расспрашивать, где здесь стоял дом шапочника Шолома. Переулок, который мне запомнился как большая, шумная улица с множеством домов, один выше другого и один краше другого, на поверку оказался маленькой, узкой улочкой, телега, кажется, здесь не проедет.

Черный заросший мужчина, от которого узнал, что улочка, где я некогда жил, называется Болотинкой, был занят тем, что в небольшом саду своем подставлял подпорки под густо покрытые плодами яблони и груши. Две ветки перелезли через забор и ни за что не хотели возвращаться в сад. Мужчина набросил на них веревку и, как непокорных коней, тащил обратно.

Едва я сказал ему, что на этой улочке чуть было не утонул, как он размашисто вытер руки о штаны и крикнул, повернувшись к соседнему огородику:

– Люба, посмотри за курами! Я пойду покажу приезжему человеку лужу, где он пятьдесят лет назад, как рассказывает, чуть не утонул. – И обратился ко мне: – Можете себе представить, болото, о котором вы рассказываете, до сих пор сохранилось. Правда, утонуть в нем довольно трудно, но выкупаться там можно даже сейчас, и совсем неплохо.

– Нашел чем хвастаться, болотом нашей Болотинки, – сказала с укором жена. – Если хочешь показать человеку местечко, так покажи ему парк, кино, новый базар.

– Тоже мне сказала! Человек спрашивает, где жил здесь шапочник Шолом, а она посылает его в кино.

– Откуда вы знали шапочника Шолома, да будет земля ему пухом? – спрашивает у меня женщина.

– Они говорят, что снимали у него квартиру, – объясняет ей муж. – И знаешь, кто он? Сын ковенского беженца Вульфа.

– Беженца Вульфа? А когда вы отсюда уехали? Вскоре после петлюровского погрома? Я тогда была еще маленькой девочкой. И с тех пор вы здесь больше не были? Разве можно сравнить тот погром с тем, что устроили здесь фашисты…

– Ну, хватит об этом, Люба, – пробует остановить ее муж.

– Что значит хватит?! Если б вы знали, что мы здесь пережили. Просыпаюсь, не про нынешний день будь сказано, – ни района, ни банка. Все эвакуировались. А кому сдать выручку? Я работала тогда в магазине. Осталась целая касса денег, а сдать их некому. Хватаю телегу с лошадкой и пускаюсь догонять наших. Тысяча и одна ночь! Чуть не отдала богу душу. Но из кассы не взяла ни копейки!

– Ты же партийная! – говорит ей муж.

– А ты бы сделал иначе? Видите ли, – обращается она ко мне, – одного моему Шлойме доверить нельзя: свободной сотки земли, он ее сразу засадит. «Боже мой! Шлойме, говорю я ему, – зачем тебе столько сажать и сеять? Разве тебе недостаточно приусадебного огорода и сада?» Так нет! Вспахал пустырь, тот, где стоял дом шапочника, у которого вы когда-то жили, и возится там целые дни.

– Из того, что ты рассказываешь, гость может подумать, что я это делаю ради заработка, – сердится Шлойме на жену. – Я занимаюсь этим потому, что не могу видеть, как дичает земля, зарастает бурьяном, крапивой. Можете мне поверить, я был бы счастлив, если б сегодня же появился бульдозер и отнял у меня все мои «наделы». Но до этого еще не дошло. Есть достаточно места, кроме нашей Болотинки. А земля, как известно, не бесплодная: не посеешь чего-нибудь путного – вырастут сорняки.

Я не совсем уверен, обрадовался бы Шлойме пришедшему сюда бульдозеру, но то, что он не мог видеть пустующей земли, жаждущей человеческих рук, – в этом не было сомнения: когда бы я ни приходил сюда, всегда заставал его с лопатой и с лейкой в руках.

…Кто принес сюда этот серый одинокий камень и поставил его, как надгробие, на месте, где когда-то стоял дом шапочника Шолома: такой же, как я, человек, пришедший на могилу родных, или такой, который собирается здесь заложить фундамент для нового гнезда?

Из сада смотрели на меня высокие окна нового дома, и там, наверно, заметили, что я грустный сижу на камне. Но никто ко мне не вышел. А может быть, вышел, но я не заметил: я видел здесь только прошлое, возвращенное мне памятью.

…Сижу с матерью на кровати, на нас наставлены винтовки. Мама непослушными пальцами листает молитвенник и не может найти в нем керенку, отложенную на дрова. Керенка, к счастью, находится. Наставленные на нас винтовки исчезают, и в доме становится тихо, мертво.

Проходит несколько минут, и опять раздаются рыдания. Бандиты уводят с собой моего старшего брата, Шику, стройного, рослого, двадцати одного года от роду. Он собирался уйти в самооборону с длинной самодельной пикой. Но мама забросила ее в колодец и своими материнскими слезами удержала сына возле себя. И теперь его уводят от нее навсегда.

– Меня ведут на заклание, мама!

Сквозь разбитые стекла в дом врывается сухой отзвук выстрела. И ничего. Никто в доме не кричит, никто не лишился разума. Сердца окаменели. Шику убили, а мать и отец не сошли с ума!

«Меня ведут на заклание…» Нет, брат мой не напоминал тогда библейского Исаака. Это было его предупреждение остающимся в живых, завещание: не позволить вести себя на заклание подобно безответным созданиям.

Память моя листает и листает события давно минувших лет.

…Глубокая зима. Три-четыре месяца после погрома. Лежу под лоскутным одеялом рядом с умирающим отцом. Уже которую ночь мама не смыкает глаз, не подпускает к отцу ангела смерти, а он здесь, у изголовья кровати. Фитилек в коптилке-картофелине чадит и собирает возле кровати глубокие тени. Отец шумно вдыхает в себя воздух и не возвращает его.

– Люба уже несколько раз посылала меня за вами, – слышу за собой мягкий голос Шлойме. – Сколько можно так сидеть? Мы покойников не оживим. Бог дал, Бог взял. Да-да, так уж создана земля. Живые должны думать о живых.

Куда бы я потом ни пошел, все дороги, тропинки и улочки приводили меня сюда, на Болотинку, к одинокому серому камню…

…Приехать куда-нибудь и застать в гостинице объявление, что свободных мест нет, не очень приятно. Но после Меджибожа и Деражни, где гостиницы почти пустовали, меня даже обрадовало заявление дежурной, светловолосой женщины с миловидным лицом, что сегодня и диван в коридоре занят.

– Не понимаю, почему вы улыбаетесь? – обиделась дежурная. – Вы мне не верите?

– Что вы…

– А есть такие, что не верят. Как это так, говорят они, здесь, в такой гостинице, нет свободных мест? Странные люди! Они думают, что это старое Погребище. Погребище никогда не было маленьким местечком. Но если старое сравнить с новым, то как вам сказать?.. Прежде местечко начиналось у деревянного моста через Рось и заканчивалось у сгоревшей мельницы, там, где теперь кино. Дальше уже начиналась деревня. Теперь Погребище тянется чуть ли не до сахарозавода. Со временем мы станем городом. У нас здесь много командированных, и знаете, кто они? В большинстве – строители. А вы, случайно, не строитель?

– Это мне поможет получить койку?

То ли дежурная приняла меня действительно за строителя, а к ним, как мне показалось, она чувствовала особую слабость, то ли мне просто повезло, но, пока я шагал по местечку, место освободилось. Спать на диване в коридоре мне не придется. Когда я вернулся в гостиницу, дежурная встретила меня с улыбкой:

– Могу вас обрадовать. Я держу для вас койку. Пойдемте, я вам ее покажу.

Радио в коридоре так громко шумело, что сидеть в комнате было невозможно.

Говорю об этом дежурной, единственной слушательнице музыки в эти дневные часы. Она извиняется и выключает радио. Но не успел я выйти на улицу, как снова услышал мощное пение хора.

Солнце словно забыло, что дело идет к вечеру, оно продолжает пылать.

– Вы не знаете, загс открыт?

Я так загляделся на купол светлого здания с узкими разноцветными окнами, в которых солнце сияло, как в хрустальных бокалах, налитых доверху вином, что не заметил, как стою на ступеньках загса и загораживаю дорогу…