Текст книги "Дроу в 1941 г. Я выпотрошу ваши тела во имя Темной госпожи (СИ)"

Автор книги: Руслан Агишев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

Изучая принесенные документы, Извеков «диву давался» какой-то извращенной хитрости родственника, точнее его способности представить дело совершенно определенным образом.

– Ну ты и жук, Наджип, – бормотал он, переворачивая один документ за другим. – Так все выставил, что я уже и не знаю, что сказать на это…

Судя по бумагам, грамотно и должным образом оформленным, гражданин Равиль Ринатович Биктяков, 1923-го года рождения, проживающий в селе Сургодь Торбеевского района, злостно нарушает общественный порядок и правила социалистического общежития. Ввязывается в драки, когда ему делают замечания по поводу его небрежного внешнего вида и непристойного поведения. Употребляет нецензурные выражения, несколько раз угрожал расправой и даже смертью.

– Смотри-ка, прямо так и говорил – «мерзкий человечшка, сейчас ты увидишь свои потроха», «я заставлю тебя их сожрать»? – не сдержавшись, усмехнулся милиционер. Больно, странно выглядели эти ругательства. Если бы сельский дурачок кого-то обложил «по матери», он бы понял. Но это что-то совсем чудное, непонятное. – Не «загибает» этот твой свидетель?

Родственник тут же ответил ему взглядом несправедливо оскорбленной невинности. Мол, как ты можешь такое говорить? Я же всю правду, от чистого сердца.

– Ну-ну, – хмыкнул капитан, вновь уткнувшись в бумаги. – А вот это что еще такое? «Гражданин Биктяков несколько раз упоминал какое-то языческое божество с именем Ллос и жертвы для него». Ты чего, братка, совсем ку-ку? Утверждаешь, что этот пацан сектант что ли⁈ Этого еще мне не хватало.

Наконец, капитан отложил бумаги в сторону. Непростую задачку задал ему родственник. Хотя, в складности истории ему не отказать. Получалась, довольно житейская картина с восемнадцатилетним парнем-оболтусом на первом плане. Разгильдяй, распускающий руки, да еще «косящий под дурачка», чем не кандидат для милицейского надзора? Такого не грех вызвать в отделение, попугать, как следует, чтобы мозги встали на место. Только ведь Кудяковы совсем другого хочется.

– Ну, рассказывай, чего там еще придумал. Но не дай Бог, к уголовщине склоняешь.

Родственник сразу же оживился. По лицу было видно: решил, что «дело уже в шляпе». Мол, еще чуть-чуть и додавит.

– Братка, я же говорю, все законно. Мы просто пару бумажек из одной стопки в другую положим, чтобы фамилия моего сына никому глаза лишний раз не мозолила. Поглубже в пачку засунем, где о нем вряд ли и вспомнят. А этого полудурка Раву, наоборот, поближе. По нашему селу, ведь, пришла разнарядка? – милиционер качнул головой. Ясно же, что пришла. – Вот он и пойдет в общем списке для количества. И нам хорошо, и ему. Все равно от него толку, как от козла молоко, а там хоть пользу принесет. Помоги, дело-то свойское, родственное. А я ведь помогу, чем смогу. Мотоцикл с коляской вон выписать могу…

Подперев подбородок рукой, капитан снова задумался. И, правда, ведь ничего криминального не предлагал – не кража, не подделка документов. Этот дурачок, если кулаками горазд махать, то и на фронте сгодится. Вдобавок, целый ворох бумаг заготовлен, что будет чем задницу прикрыть в случае чего.

– Ладно, Наджип, – решился милиционер, хлопая рукой по столу. – Сделаем, поможем племяшу по старой памяти. Что ты там про мотоцикл-то говорил? Мой-то совсем худой, движок ни к черту, совсем не тянет, а мне мотаться по всему району приходится.

Тот сразу же расцвел, разведя при этом руками. Мол, какие вопросы между своими, все сделаем, как нужно.

– Все сделаем, – уверил председатель, кивая, как китайский болванчик. – Для родной милиции ничего не жалко.

При этом вид имел настолько искренний, что и правда верилось. Ничего не пожалеет для милиции.

– Только бы по-тихому все это провернуть. Вызвать дурачка в район для следственных действий, а здесь его и в эшелон на запад. Его матери я все грамотно растолкую. Мол, так и так, лучше уж на фронт, чем в тюрягу к уголовникам. С севера вернется пропитым бандюганом, а с фронта – с медалями. Словом, найду подходящие слова. Бабеха не дура, поднимать шум не станет.

Глава 5
Истинный дроу улыбается перед лицом врага, ибо любая схватка делает его сильнее

* * *

С. Сургодь Торбеевского района

Первые солнечные лучи через окно упали на бревенчатую стену комнаты и медленно поползли вниз. На пестрой подушке чуть задержались, щекоча темные волосы, нос с крошечной горбинкой и закрытые веки спящей женщины. На ее лбу протянулись недовольные морщины, задрожали ресницы, и, наконец, открылись глаза. Проснулась.

– Солнышко… не даешь мне поспать, поваляться в постели…

Женщина зажмурилась, но солнечные лучи и не думали отставать. Не помогла и ладонь, которой она закрылась. Яркие лучики все равно не давали заснуть.

– Все, все, встаю, – она улыбнулась, признавая свое поражение. – Твоя взяла. Разбудил, неугомонный… Хм, а это еще что такое?

Ее нос вдруг учуял соблазнительный аромат жареного мяса. Прием запах был столь духовитым, что рот тут же заполнился слюной. Перед глазами сами собой встали куски шкварчавшего, источавшего жир, мяса.

– Что это еще такое? Из соседей что ли жарит кто-то, – удивилась она, повернувшись к окну. Решила, что вчера из-за жары его не закрыла, вот и пахнет с улицы. – Закрыто…

Теперь она совсем ничего не понимала. В доме-то откуда такой запах? Она еще в постели, сын, Равиль, к печи, вообще, подходить боится. Хотя вчера он после выпаса стада сам не свой пришел. Вдруг на него нашло что-то.

– Равиль? – поднимаясь на кровати, с тревогой вскрикнула женщина. Так и не дождавшись ответа, вскочила на ноги и пошла к двери. Там у печки ее сын и любил спать. – Ах! – всплеснула она руками, обнаружив пустые полати. – Сынок⁈ Равиль⁈

У полураскрытой двери запах усилился. Не было никаких сомнений – где-то рядом жарили мясо.

– Равиль, где ты?

Хлопнула дверью и выскочила в сени, где едва не споткнулась о широкую доску. В полумраке сразу и не заметила, а как разглядела, то встала столбом.

– Господи, что это еще такое…

На доске, словно на подносе, лежали куски жареного мяса, аккуратно разложенные на широких листьях лопуха. Крупные, с золотистой корочкой, они источали тот самый будоражащий аромат, что ее поднял с постели.

Присмотревшись, она заметила рядом с мясом пучки дикого лука и коневника. Все разложено рядком, стебелек к стебельку. Полное ощущение, что кто-то стол сервировал. Глаза уже и листья капусты принимали за посуду.

– Ох…

Приоткрыв дверь на крыльцо, женщина снова вскрикнула. Правда, на этот раз больше от неожиданности. Прямо перед ее лицом висели серые шкурки, очень похожие на заячьи. Вот и разгадка жареного мяса, поняла она.

– Да что же это такое творится? Ничего не понимаю…

Шкурки, хоть и плохонького качества (ведь, лето, а не зима), были обработаны со знанием дела. Ее отец был охотником и в детстве показывал, как нужно обрабатывать снятые шкуры. Каждая шкурка причесана, волосок к волосику лежат. Мездра полностью очищена, ни единого кусочка мяса не осталось. Порезов совсем не видно, не каждый мастер так умело нутрянку обработает. И самое странное, что таких шкурок с два, а то и три десятка висело и сохло.

– Равиль? – уже не кричала, а скорее шептала женщина. Честно говоря, сейчас не знала что и думать. Ведь, кто-то всё это сделал. – Сынок? Ты где?

Спустилась с крыльца, огляделась, а вокруг тишина.

– Что же такое дела…

Но на полуслове замолкла, и с разинутым ртом уставилась на крышу. Глаза округлились, брови взлетели вверх.

– Сынок, ты что же делаешь…

Задрав голову, женщина с каким-то ужасом следила за худенькой фигуркой. Ее сын ловко, словно обезьяна, передвигался по крыше, время от времени перекладывая с места на место соломенные вязанки. Возьмет, встряхнет получше, и заново положит, чтобы ни одного просвета не было.

– Бог ты мой, крышу ведь чинит, соколик! – ахнула женщина, когда поняла, что происходит. – Сыночек, как же так? Родненький, что же с тобой такое? Зачем полез убьешься ведь…

Смотрела за ним, смотрела, а потом, как вздохнет.

– Это я ведь, дура баба, всё плакалась, что крыша совсем прохудилась. Я каждый вечер жаловалась, что некому чинить… А ты, получается, всё слышал и на ус мотал…

У матери слезы навернулись на глаза. До неё вдруг дошло, что ее сын совсем другим стал. Раньше бы никогда к крыше не подошел, а про охоту на зайцев и говорить было нечего. Крови боялся, как черт ладана. А тут такое…

– Сыночек…

Размазывая слезы по лицу, она зарыдала.

– Дождалась, моя кровиночка, дождалась… Перемог свою хворобу все-таки. В разуме стал… А я ведь верила, ждала, богу молилась, всё слезы выплакала. Мой хороший…

Она ведь всегда чувствовала, что сын всё знает и понимает. И мужу, когда жив был, о том говорила, а он ей не верил. Сельчанам об этом тоже твердила, и они не верили, смеялись.

– Родненький, выздоровел.

Плакала и не могла остановиться. Радость-то какая, словами не описать. Ведь, как она мучилась всё эти годы, врагам не поделаешь. Бывало, просыпаешься, а подушка мокрая от слез. От безнадёги в петлю лезешь. Страшно, ведь, когда одной приходится болезного сына нести.

– Дождалась, слава тебе Господи, дождалась.

А сын тем временем закончил с крышей. Теперь любо-дорого посмотреть. Соломенные пласты лежат плотно, один к одному, как черепица. Не видно ни дыр, ни прорех. Даже сильному дождю ни за что не пробиться. Дома будет сухо, тепло.

Равиль ловко добрался до чердачной балки, повис нам рукав, и мягко, словно кошка, спрыгнул. Мягким движением скользнул к ней и коротко поклонился:

– Приветствую Давшую мне жизнь. Надеюсь, ночь прошла спокойно и духи тебя не беспокоили.

У женщины снова рот раскрылся от таких слов. Ещё никогда ничего подобного не слышала ни от сына, ни от кого другого.

* * *

Риивал, дроу из благородного дома До’Урден / Равиль, сельский дурачок

Риивал так и не сомкнул глаза в эту ночь. Его переполняло восторженное, давно забытое, ощущение родного дома – не казармы, не приграничной сторожки, не привала на дальней вылазке, где нужно быть на стороже каждое мгновение. Он и понимал, что это всё чуждое для дроу, но ничего не мог с собой поделать. Все внутри него трепетало, сердце из груди едва не выпрыгивали.

– Дом… Моё…

Каждый предмет рядом, каждая вещь отзывались теплотой, радостью. Они были своими, родными. Какая-то часть Риивала помнила массивную печь, которая обогревала дом долгими зимними ночами. Даже лики икон, смотревшие из угла, казались не такими строгими и чужими.

– Дарующая жизнь…

Образ матери, когда он думал от ней, вызывал ещё большие эмоции. Дарующая жизнь, вообще, почитается у дроу превыше всего, как источник всего сущего и воплощение Благословенной Ллос.

Едва сдерживаемый восторг захлестывал его с головы и до ног. Риивал не мог лежать, сидеть, стоять. Ему жизненно нужно было как-то выразить свои чувства в отношении матери – своё восхищение, божественный трепет, восторг. Ведь, преклоняясь пред женщиной, а особенно пред матерью, ты выказываешь уважение самой Богине.

– Мама…

Дроу мягко, на одних носочках (ни в коем случае нельзя Её потревожить), проскользнул на улицу. С его ночной охоты осталась добыча, и её нужно было приготовить, чтобы подношение Дарующей жизни было достойным. Следовало и шкурки подготовить. Пусть у зверьков летний мех, но и он мог сгодиться для дела.

– Ты будешь довольна.

Для настоящего охотника в радость заняться своей добычей. И в этом вряд ли кто-то сравнится с истинным дроу.

– Такое мясо ты ещё не пробовала. С луговыми травами, запеченное в собственном соку… Жрицы от такого подношения бывало сами бросались на шею, – на мгновение улыбнулся, вспоминая одну старую историю.

Загляни, кто в это предрассветное утро на двор, увидел бы весьма странное зрелище, о котором ещё долго бы рассказывал на селе. Сельский дурачок, вечный тугодум и неумеха, носился по двору, как наскипедаренный. За какие-то минуты прямо посреди двора из плоских камней был сооружён очаг, в котором почти сразу же заалел огонёк. Рядом на широкой сосновой доске он живо разделал заячьи тушки, умело отделив шкурки от мяса. Внутреннюю часть шкур, словно делал это не одну сотню раз, принялся натирать ещё тёплой золой и солью. Сам мех распарил, очистил от грязи, расчесал, любо дорого смотреть.

На удивление умело сельский тугодум обращался и с мясом. В чашке развёл какой-то толи раствор, толи настой, где ненадолго замочил куски зайчатины. Вытащенный из-за пазухи пучок травы споро растолок двумя камнями в порошок, который тут же и насыпал в соляной раствор. Чуть погодя мясо оказалось над едва тлеющими углями.

Пока зайчатина томилась, тот уже лазил по крыше избенки и ловко перебирал соломенные пучки. Худые и подгнившие сбрасывал вниз, ещё крепкие связки получше перевязывал и укладывал заново. Починка соломенной крыши и для умелого человека непростое задание, а для неумехи, и вовсе, должно быть неподъемным. Он же на загляденье справлялся.

– Равиль? Сынок, где ты?

Едва раздался встревоженный, даже, пожалуй, испуганный, женский голос, Риивал стремглав слетел с крыши. Нож сам прыгнул ему в руку, уже готовый убивать того, кто напугал его мать.

– Ой, сынок! – вышедшая на крыльцо женщина удивлённо оглядывалась по сторонам. – Это ты сделал?

Только никакой угрозы подле неё не было. Спрятав нож, парень встал на колено. Рядом лежала широкая доска, на которой он разложил ароматно зажаренное мясо. Его подношение той, что подарила ему жизнь.

– Родненький, это всё ты⁈ Мой хороший, иди сюда, или…

Дроу вдруг почувствовал, как его обняли. Щеку сначала обожгло горячее дыхание, а после упало что-то мокрое. Слезы, не сразу понял он.

– Сыночек, мой хороший, мой золотой, – женщина покрывала его голову поцелуями, обливала слезами. – Ты же мог пораниться, обжечься…

А Риивал к своему ужасу почувствовал влагу в уголках глаз. Слезы, у него были слезы! Плакал тот, кого люди прозвали Сдиратель скальпов, эльфы – Жаждущий крови, а дварфы – Крадущийся во тьме!

– Вот папка бы твой увидел, порадовался, сердечный…

Женщина гладила его по голове, перебирала пальцами отросшие волосы. Он же млел, сам себе напоминая ластящегося пса в руках хозяина. От каждого прикосновения по его телу пробегала волна, по спине бежали мурашки, волосы на голове норовили встать дыбом. Удивительно, но все было именно так, как в объятиях Тёмной госпожи – те же ощущения, чувства, эмоции.

– Мой мальчик, теперь всё будет хорошо. Слышишь? У нас с тобой всё будет очень, очень хорошо! Обязательно!

И Риивал верил в это. Он видел в ней воплощение своей Богини и всей душой желал ей служить. Хотел быть рядом, оберегать её и защищать.

Так бы они – мать и сын – и стояли обнявшись, если бы не раздался громкий стук в воротину. Кто-то стучал от души, уверенно, с выраженной угрозой.

* * *

Милиционер поправил фуражку, вздохнул. Дело хоть и простое с виду, но дурнопахнущее. Кто знает, как вдова на повестку посмотрит? Вдруг в крик ударится, драться полезет. Скандал, стыдоба. От этой мысли даже в дрожь бросило.

– Наджип, когда-нибудь точно подведешь ты меня под монастырь со своими делами, – покосился он на председателя, держащегося рядом с грозным видом. Посмотрел на родственника и в очередной раз удивился, как тому при столь неказистой внешности удаётся выглядеть таким важным. – Эх чего уж теперь…

Толкнул сильнее ворота, раздался душераздирающий скрип. Взгляду открылся небольшой двор с неказистыми постройками – пара вросших в землю сараюшек, погребок с двухскатной соломенной крышей. Почему-то прямо посреди двора устроили каменный очаг, где ещё тлел огонёк.

– Поздорову хозяйка, – заметив женщину в выцветшем платье и при спущенном платке, поздоровался милиционер. – Пустите? – больше для порядка спросил он, проходя к ней. – Мы ведь ещё не знакомы. Капитан милиции Извеков. К вашему сыну я…

У женщины сначала брови метнулись вверх, а после в глазах зажглась тревога. Явно, не понимала, зачем её сын понадобился. Даже шаг вперёд сделала, чтобы сына защитить.

– Смотрю крышу в порядок проводите. Хорошее дело, нужное, – капитан сразу же приметил во дворе чёрные сгнившие соломенные вязанки, похоже, только что сброшенные с крыши. Да и у парня к одежде кое-где солома пристала. Значит, точно крышей занимался. – Помощник растёт, хорошо… Равиль Ринатович?

С женщиной всё было понятно – волнуется, не понимает, что происходит. А вот с её сыном что-то было не то.

– Товарищ Биктяков, спрашиваю?

Милиционер прищурил глаза, словно подозревал в чём-то. Больно у парня взгляд ему не нравился – странный, неподвижный, оценивающийся. Никак не мог такой взгляд у обычного дурачка быть. Видел он великовозрастных дурней. Те обычно тихие, запуганные, глаза поднять боятся. А этот совсем другой…

– Так… Отвечать не хотите? Не порядок, – капитан добавил стали в голос. Очень уж ему не понравился подчёркнуто независимый вид, словно какой-то серьёзный и важный человек перед тобой. – С тобой разговаривает представитель советской милиции, слышишь?

После такого обычно люди начинали бледнеть, что-то лепетать в своё оправдание, некоторые сразу за документами лезли. Парень же и не думал ничего такого делать. Просто смотрел на него и молчал, смотрел и молчал.

– Значит, так себя ведете, – угрожающе начал милиционер. Все это ему уже начало надоедать. – А я ведь к вам с повесткой пришел.

Из папки он вытащил небольшой серый листок с подписью военкома и большой синей печатью. Сначала показал его парню, а потом его матери. Женщина сразу в плачь ударилась – глухо зарыдала, заламывая руки.

Извеков поморщился. Так и думал, что у женщины истерика начнется. Кому такое понравиться?

– Вам, Равиль Ринатович, надлежит послезавтра явиться в Торбеево на сборный пункт в военкомате, – милиционер повернулся к парню, протягивая повестку. – Что взять с собой, здесь указано. Вот, смотри: пару белья, перекус на сутки. Лишнего не бери, все получишь по прибытию. Чего молчишь? Слышишь меня?

Капитану показалось, что парень ни слова не понял. Слишком уж лицо у него было невыразительное, спокойное. Ни единой эмоции не читалось. Вряд ли такая реакция могла быть у человека, который только что получил повестка. Ведь не на праздник или в дом отдыха приглашают, а на войну. Неужели Равиль и, правда, дурачок, как про него говорят?

– Это повестка, слышишь? – Извеков показал на бумажку в руках парня. – Тебя призывают в армию. Послезавтра отправишься на сборный пункт, а после обучения – на фронт.

Тут у парня, впервые за все время разговора, что-то изменилось в лице. Явно, появился какой-то интерес.

– Да, да, на фронт отправишься. Понял меня? – еще раз повторил милиционер.

Парнишка переступил с ноги на ногу. Посмотрел на листок с повесткой, помял его пальцами и даже поднес к носу, словно хотел попробовать.

– Я иду в армию? – Равиль вроде как оживился. Встал бочком, смотрел оценивающе. – Фронт – это ведь армия, воины?

Капитан кивнул:

– Только правильно говорить не по старорежимному воины, а по-нашему, по-советски – бойцы Красной Армии. Так что ты, Равиль, будущий боец Красной Армии, которая мощным стремительным ударом разобьет фашистскую гадину. Будешь бить фашиста так, чтобы всю душу из него вытрясти. Понял теперь?

Парень оживал все сильнее и сильнее, что казалось не просто странным, а очень странным. Извеков, конечно, видел воодушевление добровольцев – молодых восторженных пацанов, бывших школьников у военкомата, но здесь все было совсем по-другому. Рафиль, похоже, радовался тому, что его забирают на фронт.

– Фашисты – это враги? Они плохие?

Вопросы у парня были один страннее другого. Ведь, всем известно, что фашисты являются врагами Советского Союза.

– Что за вопросы? – возмутился милиционер. – Мы уничтожим все это фашистское кубло! Понял меня? Уничтожим до самого основания! Раздавим!

– Фашисты плохие… – Равиль несколько раз кивнул. – Значит, их можно убивать… Убивать человеков – это х…

Парнишка не договорил, а капитан задумался о том, что тот хотел сказать. Может имел ввиду, что война это хлопотное дело. Или просто думал выругаться по матери. Кто знает, что в его голове творится. Как говорится, чужая душа – это потемки.

До следующих глав нужно еще немного подождать, а пока…

Зацените историю про ПОПАДАНЦА В ДРУИДА В 1941 ГОДУ.

Деревья и магия против железа и огня!

/reader/262130/2357408

Глава 6
Я боюсь лишь одного… что врагов будет слишком мало

* * *

П. Торбеево. Железнодорожная станция. Сборный пункт.

Несмотря на ранее утро июньское солнце пекло уже вовсю. Десятки мужчин, прибывших на сборочный пункт, старались спрятаться в тень. Одни вжимались в кирпичную стену военкомата, другие сгрудились под раскидистой кроной двух дубов, третьи облепили крыльцо с длинным козырьком над головой. Прямо на траве, а то и просто в пыли, лежали сидоры, мешки и узелки всех мастей.

Над крышей здания развевалось красное знамя. По всей стене, что смотрела на железнодорожный вокзал, протянулся алый плакат с тревожным лозунгом – «все на борьбу с врагом». Плакаты поменьше призывали «ударить фашиста со всей пролетарской злостью», «раздавить немецкую гадину». Рядом пара пожилых плотников из досок сколачивали трибуну для митинга.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться? – безусый парень, лет девятнадцати – двадцати на глаз, подскочил к угрюмому командиру, широким шагом пересекавшим площадь. Встал перед капитаном по стойке «смирна» и вытянулся, приложив на военный манер ладонь к простой фуражке. Вылитый боец Красной Армии: тело налито силой, в глазах задор. – Женька, ой… Евгений Белоусов! Нас ведь сразу на фронт? В тылу не будут пол года мариновать? Вы, товарищ капитан, прямо ответьте, без увиливаний. Я комсомолец, ворошиловский стрелок, винтовку на зубок знаю. Имею значок ГТО, – парень с гордостью оттянул лацкан пиджака, показывая красно-серебристый кусочек металла на нем. – Мне никак нельзя в тылу отсиживаться.

Машинально козырнув, капитан остановился. Поднял глаза, в которых застыло удивление. Мол, что ты ещё за такой невиданный фрукт.

– … Товарищ капитан, я же говорю, мне сейчас никак в тыл нельзя, – с жаром повторял комсомолец, с напором заглядывая в глаза командира. – У меня ведь брат Митька на самой границе служит. Рядом с Брестом, на заставе. Геройский парень, награды имеет. Представляете, польского шпиона задержал, когда в патруле был. Ему даже внеочередной отпуск дали… Товарищ капитан, вы чего? В глаза что-то попало?

Парень словно споткнулся, заметив, как командир коснулся глаз. Вроде бы даже блеснуло что-то.

– Я не подведу, товарищ капитан. Честное комсомольское, вы ещё услышите обо мне, – он широко улыбнулся. Даже грудь вперёд выпятил, словно уже примерял будущие, ещё не врученные, награды. – Главное на фронт попасть, товарищ капитан. Нечего мне в тылу делать.

Командир же, криво усмехнувшись, хлопнул парня по плечу. Напоследок посмотрел на него так, словно стараясь запомнить.

– Конечно, сынок, конечно. Нечего…

Больше ничего не сказав, развернулся на месте и пошел дальше, в сторону крыльца военкомата. Отойдя чуть дальше, командир начал вполголоса ругаться – грязно, отвратительно, с чувством.

– Молокосос сопливый, б…ь! В тылу ему нечего делать, видите ли, – шрам в пол его лица налился кровью. Смотреть жутко: не лицо, а звериный оскал. – Своим ебан…м значком мне тычет… Жизни толком не нюхал, крови еще не видел, а на фронт лезет. Ему, дураку, с девками на сеновале обжиматься…

Капитана Захарова, командира только еще формирующегося батальона, аж распирало от всего происходящего. Этот пацан же с его мальчишеской твердолобостью и восторженностью просто стал последней каплей.

– Все же, мать вашу просрали! Все! Со всех утюгов кричали, пели… Ведь, от тайги и до британских морей Красная Армия всех сильней… Б…! Всех сильней⁉ Суки, сильнее кого⁈ Сранных суоми⁈ – Захаров, прошедший Финскую компанию от первого и до последнего дня и получивший там свой шрам во все лицо, прекрасно помнил, как армия умылась кровью в заснеженных лесах Карельского перешейка. – Может чертовых пшеков? Б…ь, а теперь⁈

Призывники, что на крыльце прятались от палящего солнца, в один миг прыснули с его пути. Один в один стая птиц от резкого шума. Мужчина, зло сверкнув глазами, взлетел по ступенькам и с силой хлопнул дверью.

– Рожи, ромбы в петлицах, все пели и пели, пели и пели – все хорошо, все отлично. Слово, сукам, против не скажи. Сразу на тебя в политотдел стучат…

С трудом сдерживаясь, чтобы не заорать во весь голос, шипел капитан. От злости так вцепился в подоконник, что дерево трещало. Он ведь все это на своей шкуре испытал, поэтому и оставался капитаном до сих пор. Сверстники, с кем военную карьеру начинал, уже майоры и полковники. Захаров же ни перед кем не привык гнуть спину, всегда правду-матку резал. На учениях и смотрах начальству в глаза говорил, что и где не в порядке. Другие хвалятся и хвалят, а он, наоборот, всю грязь вытаскивает. Говорил и про показуху на смотрах, и про недостаточность учений, и про отсутствие реально опыта у командиров. И кому такая «правда» понравится?

– Вот теперь получите и распишитесь – кривился командир, до хруста сжимая кулаки. – Дохвалились,, б…ь! А эти сосунки теперь кровью буду платить за наши ошибки… Что же мы наделали…

Он стоял у окна, смотрел на десятки молодых парней, мужчин, которые очень скоро должны были попасть в кровавую мясорубку страшной войны. Захаров буквально нутром чувствовал, что эта война превзойдет все предыдущие войны в разы своей невиданной жестокостью. И понимание общей неготовности к надвигающимся ужасам едва не пожирало его изнутри.

– В первом же бою, мать их, сгорят… В первом же… Шагу ступить не успеют, – скрипел он зубами, вглядываясь в лица будущих бойцов. Чудилась, словно наяву, кровь на их рубашках, бинты на руках, синяки. – Проклятая война…

С трудом, но ему удалось взять себя в руки. Впереди предстояло много работы по формированию батальона, и времени не было от слова «совсем». Новобранцев нужно будет гонять с утра и до самого вечера, не давая им ни минуты отдыха. Только тогда у них может появиться крохотный шанс на выживание.

– Ничего, сынки, ничего. Мы с вами еще повоюем. Дайте только срок…

Его взгляд блуждал по двору, время от времени останавливаясь на ком-нибудь из новобранцев. Опыт сразу же подсказывал Захарову, что могло получиться из этого человека – настоящий боец или так себе, балласт в роте.

– … Этого не дай Бог комодом или ротным сделают. Зазря всех людей положит, а толку никакого не будет, – первым, на ком остановился его взгляд, естественно, стал тот самый белобрысый паренек, что медалями и подвигами грезил. – Такому никак в командиры нельзя. Сейчас такой нужен, чтобы в землю зарывался, как крот, чтобы людей берег.

Следующим попал в прицел его глаз плотный парень добродушного вида, со вкусом жующим то ли пирожок, то ли кусок хлеба.

– Такому и пулемет доверить можно. Явно, силы хватит, чтобы максим на загривке таскать. А если поднатужится, то и боезапас сможет захватить…

На глаза ему попался и будущий снайпер, и повар, и даже завхоз, если по-простому. А потом Захаров вдруг «споткнулся», наткнувшись на одну странную фигуру.

– А это что еще за такой кадр?

Он смотрел во всё глаза и никак не мог понять, что его так привлекло. С первого взгляда вроде бы ничего особенного: парень, как парень, каких здесь под полторы сотни. Скорее худощав, тёмные волосы, прямой нос, очерченные скулы. Вылитый молчун. Из такого каждое слово клещами тащить нужно.

– Не пойму, – бормотал капитан, продолжая пристально следить за этим парнем. – Подожди-ка…

И тут его осеняет, в чем дело. Чуждость!

– Чужой…

Теперь его взгляд начал подмечать то, что еще несколько мгновений назад ускользало от его внимания.

– Как будто не в общем потоке…

Остальные – призывники, их провожающие, бойцы с гарнизона – казались общей массой, единым полем, где ничего не выделялось, все сливалось в естественное пространство. И лишь этот паренек «мозолил» глаза.

– Точно…

Это были мелочи, нюансы, заметные лишь опытному взгляду. Он держался чуть в стороне от всех, причем выбрав такое место, чтобы была прикрыта спина. Капитан только сейчас понял, что здесь была идеальная для круговой обороны точка. Устройся с винтовкой, а лучше с пулеметом, за этим кирпичным выступом, и тебя ротой не выковыряешь.

– Совсем чужой, – мужчина озвучивал свои мысли, сам не замечая этого. – Как в Зимнюю финны…

Сразу ж вспомнилось, как в Финскую компанию вели себя финны, особенно опытные диверсанты, при заходе на брошенные Красной Армией позиции. Очень было похоже – сдержанные жесты, внешнее спокойствие, максимальная концентрация и внимательность. Причем не каждый мог «прочитать» все это.

– Черт! Какой к черту диверсант в этой забытой Богом дыре⁈ Здесь же ни черта нет – ни заводов, ни складов.

Мысль о подготовленном вражеском диверсанте, заброшенном в Поволжье, мелькнула в его голове, и «растворилась» в потоке других мыслей. Тем не менее все это возбудило его любопытство. Остро захотелось поговорить с этим парнем, расспросить его, посмотреть, что он из себя представляет.

– Ладно, поглядим, что ты за фрукт, – Захаров кивнул сам себе. – Любопытно.

Спустился по крыльцу, отмахнулся от вопроса какой-то бабульки и сразу же направился к незнакомцу, который его так заинтересовал.

– Товарищ, подойдите ко мне! – махнул он рукой, привлекая к себе внимание. – Да, да, вы! Подойдите.

И вновь его поведение выбивалось из привычного образа простого сельского паренька. Особенно удивлял взгляд. Ведь, не мог на капитана так смотреть недавний школьник из никому не известной глубинки. Смотрел, словно силами мерился. Словно спрашивал, а есть ли у тебя право так разговаривать?

Видит Бог, на какой-то миг Захаров даже растерялся, а после разозлился на самого себя. Что же это получается, какой-то пацан его, боевого командира Красной Армии, из себя вывел. Никогда такого даже близко не было. Наоборот, это от его взгляда здоровенные мужики бледнели и начинали заикаться.

– Я же сказал, подойдите ко мне! – вновь махнул рукой, уже теряя остатки терпения. – Что там телитесь⁈ Бегом!

Парень, наконец, подошел, ступая мягко, словно дикая кошка. Движения скупые, сдержанные.

– Имя, фамилия? – стал забрасывать вопросами капитан, не сводя глаз с парня. – Откуда родом? Кто родители? Чем занимаются?

– Я прозываюсь Ра-авиль из рода Биктяка. Та, что дала мне жизнь, живет сельским трудом…

Речь у призывника звучала непривычно. Свое имя «разорвал» на несколько слогов, словно дворянский титул. Фамилию переиначил на старинный манер, превратив ее в наименование рода.

– Что? Какой еще род? Выпил что ли?

Захаров принюхался, но ничего не почуял. Парень, похоже, был совершенно трезв.