Текст книги "Дроу в 1941 г. Я выпотрошу ваши тела во имя Темной госпожи (СИ)"

Автор книги: Руслан Агишев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Глава 40
Ждали не этого…

* * *

Москва, станция метро «Маяковская»

Этот день должен был стать днем триумфа Союза, днем его возмездия Врагу, который для многих миллионом человек уже стал библейским Врагом, Вельзевулом во плоти.

7 ноября 1941 года, в день двадцать четвертой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, было решено провести XVIIIВсесоюзную конференцию ВКП(б). Во избежание немецких бомбардировок заседание должно было состояться на станции метро «Маяковская», куда было приглашено более двух тысяч делегатов со всех концов огромного государства, около двух сотен корреспондентов всех ведущих информационных агентств, десятки специальных представителей иностранных государств, орденоносцев Красной армии и Красного флота.

Именно в этот день всему миру после слов о преимуществах коммунистического строя и неминуемой победе Советского Союза будет предъявлен плененный фюрер Германского народа и Германии Адольф Гитлер. Предъявлен, как и обещал Иосиф Сталин, в железной клетке, как дикое, злобное животное.

Ровно в двенадцать часов на станции «Маяковская» разом вспыхнули дополнительные прожекторы, залившие огромное помещение морем света. Казалось, арочные своды и стены вдруг раздвинулись, превращая зал в нечто колоссальное без границ.

На демонтированном эскалаторе была установлена трибуна-помост, на которую взошел Сталин. Сразу же защелкали вспышки фотоаппаратов, застрекотали моторы кинокамер. Все стремились, как можно более точно запечатлеть этот, без всякого сомнения, исторический момент. Сразу же началась прямая трансляция всего происходящего.

– Товарищи! В эти дни испытаний первое государство трудящихся без всякого сомнения выдержало страшный бесчеловечный удар фашистского милитаризма. Все планы фашистского режима о молниеносной войне, во время которой Советский Союз должен был поставлен на колени, сорваны. Уничтожены сотни тысяч немецких солдат и офицеров, сожжены тысячи танков, самолетов, бронетранспортёров и артиллерийских орудий.

Он говорил о единстве тыла и фронта, о миллионах советских бойцов, рабочих и крестьян, которые днем и ночью трудились для приближения победы, клали свои жизни на алтарь победы над врагом.

– … За первые месяцы войны из прифронтовых территорий были перемещены десятки крупнейших промышленных предприятий, заводов, научных институтов на восток и в самые кратчайшие сроки запущены в работу. Уже выплавлены десятки тысяч тонн чугуна, первоклассной стали. Ежемесячно увеличиваются объемы добытого угля, железной руды. В разы выросло число собранных танков, самолетов, артиллерийских орудий…

Заканчивая выступление, Сталин понизил голос.

– Наше дело правое, мы победим…

В этот момент за его спиной вспыхнула новая партия прожекторов, высветивших большой куб, укрытый плотной черной тканью. И словно опытный конферансье, Сталин развернулся в пол оборота.

– Товарищи, история неумолима и жестоко карает тех, кто ставит себя превыше всего и всех. И вот яркое тому доказательство!

К черному кубу в полной тишине направились двое командиров, четко печатая шаг. Взгляды тысяч и тысяч людей скрестились на них с замиранием сердца. Абсолютное большинство и не догадывалось, кто скрывается за черным покрывалом.

– Доблестные советские разведчики и партизаны сумели пробраться в самое логово врага, где он планировал захват столицы нашей советской родины города Москвы, и захватили…

Двое высоких командиров со сверкающими орденами на груди края покрывала и резко дернули, скидывая его вниз.

– Адольфа Гитлера!

Тысячи людей одновременно выдохнули, подавшись вперед. Все, как один, хотели увидеть того, чье имя склоняли десятки раз на дню, кого поминали последними словами, проклинали.

На месте, где раньше находился эскалатор, сейчас стояла большая железная клетка с человеком в простом черном костюме и белой рубашке. Пленник с узнаваемой косой челкой и крохотными усиками стоял, чуть сгорбившись, и медленно поворачивал голову из стороны в сторону. Правда, от характерного пронзительного взгляда не осталось и следа. В глазах плескалось лишь безумие. Напоминал давно уже потерявшегося домашнего пса, еще лоснящегося от прежней заботы, но уже совершенно раздавленного случившимся…

* * *

Ждали изменений…

Думали, что теперь все изменится…

Надеялись на лучшее…

Молились…

Но для Союза все стало только хуже. Ничего, на что так надеялось высшее политическое и военное руководство, к сожалению, так и не произошло. Наоборот, оживились старые угрозы, начали формироваться новые, о которых еще неделю назад и слыхом не слыхивали.

Не оправдало надежд советского командования пленение Гитлера. Казалось бы, эпохальное событие, должное кардинальным образом изменить ход войны, внесло в него лишь косметические коррективы. Немецкая военно-политическая элита ответила на все это гениальным идеолого-пропагандистским ходом, объявив все свидетельства о пленении фюрера масштабной и откровенной фальсификацией. Кино– и фотодокументы признавались подделкой, показанный Гитлер – его двойником.

Министр народного просвещения и пропаганды Геббельс в тот же самый день – 7 ноября 1941 года – выступил на многотысячном собрании национал-социалистической партии и объявил фюрера павшим за Рейх героем и мучеником. Членам партии было рассказано о героической гибели Гитлера на передовом рубеже восточного фронта, где он с пистолетом в одной руке и гранатой в другой принял неравный бой с тремя десятками предателей и диверсантов.

Живо, ярко, с демонстрацией фотографий и кинохроники, создавали совсем другую реальность, которая казалась не менее, а иногда даже более убедительной. В этой реальности, полностью соответствующей повестке борьбы сверхлюдей ариев с варварами и недочеловека, гибель фюрера была не просто трагедией, а великим подвигом. Гитлера превозносили уже не как исключительного гения германского народа, а как полубога, принесшего искупительную жертву и вознесшегося в Валгаллу.

Благодаря удаленности ставки в Виннице, и почти полном отсутствии живых свидетелей нападения и последующего похищения, удалось соблюсти секретность. На месте изготовили «доказательства» стопроцентно проверенные люди, фанатичные преданные Рейху и лично Гитлеру, что в итоге и определило добротность и невероятное разнообразие «истинных» свидетельств. Фальшивки оказались такого качества, что не поверить в них было крайне и крайне сложно.

Одним из главных свидетельств героичности фюрера стало его «предсмертное» письмо-завещание, тут же ставшее известным в народе и на фронте. Фото небольшого окровавленного листка с несколькими предложениями, написанными неровным подчерком, разошлись мгновенно. Рукой фюрера германская нация «призывалась» к продолжению беспощадной борьбы за Рейх.

И борьба продолжилась с еще большей ожесточенностью и яростью…

Немецкий ударный кулак из сотен тысяч гренадеров, сотен танков группы армией «Центр» продолжал продавливать оборону на московском направлении, медленно, но неуклонно приближаясь к столице. Один за другим пали Истра, Верея, Волоколамск, Можайск, Руза, Клин, Наро-Фоминск и другие города и посёлки.

Штурмовые части группы армией «Север», наступавшие на Ленинград, к концу октября заняли Тихвин. Железная дорога, по которой в том числе доставляли часть грузов к Ладожскому озеру, а потом и в сам осажденный город, оказалась перерезана. Все связи северной столицы с Большой землей оказалась перекрыты.

Продолжалась ухудшаться оперативная обстановка на Кавказе, Крыму, где линию фронта удалось стабилизировать лишь к ноябрю и ценой огромных потерь в живой силе и технике.

С особой силой оккупанты свирепствовали на занятых территориях. В захваченных городах, поселках ежедневно проводились показательные казни. Физически истреблялись любые признаки сопротивления, недовольства. При малейшем подозрении в нелояльности оккупационной администрации предавались огню целые села и деревни. В лагерях с военнопленными массово практиковались децимации, выборочные казни.

* * *

Берлин, Рейхсканцелярия

Большой Мозаичный зал. Почти полторы сотни метров пурпурного мрамора под ногами, на стенах и потолке. Ни люстр, ни мебели, ни встроенных ниш, и главное, ни единого окна.

Торжественная тишина. Весь цвет Германии – лидеры партии, имперские министры, генералы и адмиралы – склонил головы перед гигантским портретом фюрера. Минута прошла и к трибуне, отделанной кровавого цвета тканью, вышел тучный человек в белоснежной форме маршала авиации с золотым жезлом.

– Камераден [соратники], я скорблю вместе с вами, – развернувшись к портрету, Герман Геринг вновь склонил голову. Лишь двое суток назад в соответствии с иерархией в гитлеровской Германии принявший бразды правления, он старательно демонстрировал безутешное горе. В уголках его глаз застыли слезинки, глубокие морщины прочертили лоб. – Германский народ осиротел. Наш фюрер, герой…

Мрачнели лица собравшихся. Играли желваками генералы, еще пахнущие порохом передовой. С трудом сдерживали рыдания дамы, тщательно промачивавшие глаза кружевными платочками.

Лишь один человек выделялся, хотя и старался не показывать этого. На его лице не было эмоций, словно натянул каменную маску. Седовласый, с тяжелым взглядом из под кустистых бровей, глава Абвера Вильгельм Канарис казался вырубленным из цельного монолита. Абсолютное ледяное безмолвие и беспристрастность давно уже стали его частью.

– Герой… – одними губами повторил Канарис, все же не сумев сдержаться. Как ни скрывай эмоции, они все равно прорывались. – Герой…

Конечно, Хитрый Лис, как его прозывали друзья и враги, ни на йоту не поверил в то, о чем последние дни круглосуточно вещал Геббельс, а теперь подхватил и новый фюрер Геринг. Верить в героическую смерть Гитлера мог только самый последний идиот, ни капли не сомневался Канарис. Фюрер был откровенным трусом и самолюбивым эгоистом, который никогда не осмелился бы вступить в схватку или даже свести счеты с жизнью. Никогда, и это не обсуждалось.

– … В самом центре Берлина будет воздвигнута усыпальница, где в веках упокоится великий сын германского народа, – с невероятным пафосом продолжал вещать Геринг, нависая над трибуной. При этом отчаянно жестикулировал, то и дело вскидывая маршальский жезл, явно подражая в этом своему предшественнику. – Никогда прежде на земле не будет столь величественного здания…

При этих словах Канарис поджал губы. Про мавзолей для фюрера он уже слышал. Решение о возведение усыпальницы было принято еще двое суток назад.

– Гениально… Все-таки это гениально… – шептал глава Абвера, не переставая восхищаться осуществляемой операцией. Ведь, и его сотрудники приняли самое деятельное участие в том, что похищение фюрера превратилось в его героическую смерть. – Как жаль, что об этом никому нельзя рассказать. Какой увлекательный роман бы получился.

Каждый шаг был проделан в обстановке максимальной секретности. Больше двух сотен непосредственных исполнителей было ликвидировано в ходе подготовки и проведения операции. Утечек не было и не могло быть. Для всего Рейха Адольф Гитлер стал мучеником, погибшим в неравной схватке с десятками диверсантов и предателей. Стал иконой, которая еще более укрепила решимость рядовых немцев идти за новым фюрером.

С трудом дождавшись конца мероприятия, Канарис одним из первых покинул рейхсканцелярию. Быстро спустился по мраморной лестнице.

– Все, что ни случается, все к лучшему, – к удивлению адъютанта, предупредительно открывшего дверь роскошного адмирал-бенца, его шеф вдруг широко улыбнулся. Кивнул и махнул рукой. – Давай домой, Фридрих. Мне нужно подумать.

Подумать главе Абвера, и правда, было о чем. Сейчас, когда Гитлера не стало, можно было вернуться к его давней идее о сепаратном договоре с англичанами. Фюрер с его мессианской идеей о мировом Рейхе был непреодолимой помехой, и никогда бы не принял предложение о мире с Англией и в дальнейшем о совместной борьбе против Советского Союза.

– Конечно же, к лучшему, – качнул он головой, откинувшись на спинку сидения автомобиля. – Теперь мы точно сможем договориться…

Ему, убежденному англофилу и сторонника единой англосаксонской цивилизации, было больно смотреть на происходящее. Они никогда и ни за что не должны были воевать с Соединенным королевством. Напротив, Германия и Великобритания есть естественные союзники в борьбе с мировым варварством. И только такой глупец, как бывший ефрейтор, неожиданно ставший рейхсканцлером, мог не понимать этого.

– Геринг не помеха… Этот боров никогда не имел никакого соображения Дальше своего носа не видел и не видит… Он и любой другой фюрер сделает то, что скажет Крупп и компания.

Крупный бизнес с радостью поддержит договор с Британской короной. Связи немецких сталелитейных и банковских королей с английскими и американскими коллегами ни для кого не секрет. Ходатаи от самого Круппа уже давно оббивали пороги рейхсканцелярии, но до сегодняшнего дня совершенно безуспешно. Им тоже нужна была война, но такая, когда их заводы и шахты работают в полной безопасности.

– Они обязательно помогут уговорить тех, кто еще не понял этого…

У него уже давно был разработан понятный и ясный план, который позволил бы развернуть германскую машину ровно на сто восемьдесят градусов. Его личные агенты еще несколько лет назад нашли подходы к английской и американской агентуре в Испании, Турции и Швейцарии, готовые в любой момент приступить к прощупыванию почвы для секретных переговоров. Первой такой ласточкой был перелет второго человека в Рейхе Рудольфа Гесса в Англию для встречи с членом британской монаршей семьи бывшим английским королем Эдуардом, открыто сочувствующим нацистам. К сожалению, тогда из этой затеи ничего толкового не вышло.

– В этот раз все обязательно получится… Непременно.

Глава Абвера вновь кивнул. Сегодня же некоторые промышленники, с которыми подобный разговор уже однажды состоялся, получат приглашение прибыть к нему на беседу. Через несколько дней такое же приглашение будет вручено нескольким крупным банкирам Германии, потом придет через кое-кого из генералов. Для непосвященных эти встречи будут представлены в качестве рядовой работы абвера. До поры до времени никто ни о чем не догадается.

Как только необходимый фундамент будет построен, то придет черед и Геринга. К этому времени новый фюрер уже немного освоится и станет более доступным для влияния.

– А если нет, то придет новый фюрер.

И ничего страшного в этом Канарис не видел. Фюреры приходят и уходят, Германия остается.

– Ничего страшного. Пока ничего страшного…

Пока еще время играет на их стороне. Германия находится в максимально возможной сильной позиции, но дальше все может радикально измениться. Главе абвера было известно гораздо больше других, и он понимал, что немецкий натиск уже слабеет. Его источники в генеральном штабе прямо говорят, что распутица и морозы резко снизили наступательный потенциал немецких ударных частей. Еще некоторое время, максимум месяц, и наступление на Москву придется остановить, чтобы перегруппироваться, пополнить потрепанные войска. И вот тогда договариваться с Англией будет гораздо сложнее. Сейчас же они будут выступать с позиции победителей, с которыми, как известно, хотят дружить все.

– Проигравших никто не видит.

В утвердительном ответе англичан Канарис нисколько не сомневался. «Старая» нация никогда в своей политике не руководствовалась эмоциями, а всегда только лишь рациональным пониманием. Именно так произойдет и в этот раз.

– Главное, успеть…

КСТАТИ, есть забавная история про НАШЕГО СОВРЕМЕННИКА в личине самого ПУШКИНА! Такого великого поэта еще никто не видел…

/reader/381924/3522494

Приятного чтения!

Глава 41
И покой нам только снится

* * *

Москва, Кремль

Конец ноября 1941 года

Сталин прошел вдоль стола и застыл у карты. Поза напряженная, взгляд неподвижен и устремлен в одну точку, под которой темнела надпись – Москва. Столица казалась совершенно беззащитной перед смыкавшимися перед ней черными клещами с бесчисленными порядковыми номерами немецких частей и соединений. Враг застыл буквально в одном шаге, и сегодня предстояло решить, что делать.

Хм… Ничего не изменилось, ничего.

Хмурился Верховный, до сих пор еще потрясенный недавними событиями. Ведь, все, буквально все – собственные размышления, донесения разведки, мнения ближайшего окружения, и здравый смысл, в конце концов – говорило о том, что после пленения Гитлера наступит развязка войны. Немецкая армия если не попятиться, то, как минимум, остановится на достигнутых рубежах. Противник же вопреки всем прогнозам продолжал давить медленно, но неуклонно, продавливая наши позиции.

– Просто смахнули с шахматной доски, как пешку, и пошли дальше.

Вдобавок, немцы развернули в мире масштабную информационную компанию, призванную совершенно изменить повестку дня и выбить из рук Советов оружие. Самое страшное, им это удавалось. Факт пленения Гитлера, лидера могущественного государства Европы, оказался настолько невероятным для всего мира, что всем легче было поставить его под сомнения. Широкое хождение приняли слухи о всевозможных двойниках, пропагандистских компания, информационных диверсиях.

– Этот еще… сошел с ума, – сморщился Сталин, вспоминая опустившееся, мало похожее на человека, существо в железной клетке. Когда-то невероятно уверенный в себе мужчина средних лет, пышущий потрясающей энергией и напором, сейчас пускал слюну изо рта и ходил под себя. От животного страха, вынесли вердикт врачи. – Гад… сбежал все-таки.

В этот момент раздался негромкий стук. Сталин бросил быстрый взгляд на часы и недовольно покачал головой. Оказывается, совершенно забыл про совместное заседание государственного комитета обороны с командующими фронтами, назначенное на десять вечера.

– Войдите.

Немедленно дверь распахнулась, пропуская в кабинет приглашенных.

Первым зашел начальник Генерального штаба Шапошников. Идеально выбритый, тщательно отутюженный темный китель, внешность истинного британского джентльмена.. Коротко поздоровался с хозяином кабинета и сразу же, без всяких других «реверансов, прошел к своему месту. Но ему можно было и без 'реверансов», учитывая особое к нему отношение Сталина [долгое время Иосиф Виссарионович лишь Шапошникова единственного из всех называл уважительно по имени и отчеству, признавая его невероятную военную эрудицию, прозорливость и особый аналитический склад ума].

Другие же входили иначе. Одни мялись у входа, другие не знали, какое место за столом выбрать, третьи нервно вздрагивали, когда чувствовали на себе взгляд Сталина. Пожалуй, ярче всего это проявлялось в поведении троицы недавних заговорщиков – Берии, Ворошилова и Молотова, которые все еще жутко бледнели и теряли дар речи при входе в этот кабинет. Четвертый – Маленков – все это время лежал в госпитале с обширным инфарктом.

– Товарищи, сегодня мы собрались, чтобы принять окончательное решение по предложению командующего Западным фронтов товарища Жукова. Прошу снова доложить, – хозяин кабинета кивнул Жукову, сидевшему рядом с Шапошниковым. – Вот карта.

Генерал быстро поднялся и подошел к карте.

– Члены Государственного комитета обороны, члены Генерального штаба, командующие фронтами, товарищи, все вы знаете оперативную обстановку, сложившуюся на фронте. Она, без всякого сомнения, тяжелая, но управляемая. Враг, не щадя сил, продолжает наступать на Москву. В бой бросаются все, накопленные ранее, резервы. По данным разведки, немецкое командование полностью уверено, что в самое ближайшее время сумеет продавить нашу оборону, поэтому и «сжигает» резервы, – Жуков указкой уверенно очертил дугу вокруг Москвы, обращая внимание на позиции немцев. – Товарищи, складывается удачная оперативная обстановка для нанесения мощного контрудара. Позиции противника сильно растянуты, передовые части понесли огромные потери, в штурмовых ротах и батальонах выбито до половины штатного состава, отмечаются регулярные перебои с подвозом топлива и снарядов. Более того немецкое командование не предпринимает никаких усилий для оборудования укрепленных позиций на ранее захваченных рубежах, надеясь на перманентное наступление. В связи с этим, выражаю уверенность, что наш контрудар станет для немцев полнейшей неожиданностью и позволит отбросить врага на двести – триста километров от Москвы.

Закончив, положил указку на стол, показывая, что готов ответить на вопросы.

– Товарищи, прошу высказаться, – Сталин обвел взглядом собравшихся. – Борис Михайлович, может быть вы начнете?

Шапошников, не вставая, повернулся к карте.

– Генеральный штаб уже несколько дней совместно с Георгием Константиновичем и другими генералами прорабатывает данное предложение. С доводами генерала Жукова полностью согласен. Считаю, что момент и место для контрудара выбраны абсолютно верно. Ударив сейчас, мы полностью сорвем будущие планы немецкого командования по закреплению на указанных рубежах…

Сталин слушал и кивал. С аргументами Жукова и Генерального штаба он уже ознакомился, и склонен был согласиться. Им, кровь из носа, нужно было показать, что Советский Союз и не думает сдаваться. И показать нужно было, как можно скорее. Ведь, назревали очень нехорошие события.

– … Таким образом, товарищ Сталин, предлагаю поддержать предложение Георгия Константиновича, – продолжал Шапошников. – Для организации контрудара предлагаю передать в распоряжении Западного фронта 1-ую ударную армию генерала Кузнецова, 10-ую армию генерала Голикова, 20-ую армию полковника Сандалова, а также дополнительно шесть танковых бригад. Товарищ Сталин?

Но Верховный снова погрузился в размышления о нависших над странной угрозах. По данным резидентов из Северо-Американских Соединенных штатов, Германия через посредников настойчиво ищет выход на руководство западных союзников. Можно было не сомневаться, что через некоторое время усилия немцев увенчаются успехом. Слишком уж сильными были противоречия между союзниками.

– Товарищ Сталин, предлагаю поддержать предложение Георгия Константино…

Верховный дернул головой, наконец, услышав, что к нему обращаются.

– Вы совершенно правы, Борис Михайлович, – Сталин кивнул. – Медлить больше нельзя. Готовьте необходимые распоряжения для частей и соединений, задействованных в нанесении контрудара.

– Понял, товарищ Сталин. Сегодня же начнем передислокацию войск…

Когда же остался в кабинете один, Верховный вновь подошел к карте. Долго-долго стоял, смотрел и молчал.

– Мы сами во всем разберемся… Мы, люди, сами во всем разберемся. Сами, товарищ… Риивал. Мы сможем это сделать.

* * *

Поезд

Эти двое – крепкий сержант и высокая моложавая женщина – выделялись среди остальных. Эшелон шел на фронт, бойцы, командиры, медсестры редко улыбались, обычно спешили, не задерживаясь на одном месте, то и дело с тревогой вглядывались в небо. Эти же выглядели обычными путешественниками, никуда не торопившимися и просто наслаждавшимися дорогой. Тихо беседовали, она на все смотрела широко раскрытыми глазами, постоянно что-то су него спрашивала, сержант спокойно отвечал.

Эту странность, непохожесть, выделявшую парочку из толпы, сразу же замечал патруль, особенно на вокзалах городков, поселков. Едва сержант со спутницей выходили из вагона размять ноги, как их тут же «брали в клещи». Командир с яркой повязкой обычно шел в лоб, а двое бойцов – с боков, чтобы при случае не допустить побега.

– Ваши документы? – разговор на каждой станции начинался одинаково. Старший патруля, обычно младший лейтенант, подходил и начинал строго буравить глазами, подозревая в них то ли диверсантов, то ли дезертиров. – Откуда и куда направляемся?

Долго мял в руках красноармейскую книжку, подозрительно стреляя глазами. Недоверчиво слушал про отпуск в награду от командования, тянул руку за другим документом. Едва получив, командировочное предписание тут же «взорвался»:

– Что? Здесь же дата еще с прошлой недели⁈ Почему в часть не прибыл? Загулял? Товарищи, значит, там кровь проливают, а ты, сучий пес, с кралей на сеновале бока отлеживал. Бойцы!

Двое бойцов уже целились в парочку из винтовок. Вид такой, что глазом не моргнут, выстрелят.

Но сержант даже бровью не повел на это. Хмыкнул, вытащил из кармана шинели листок, аккуратно сложенный в несколько раз, и спокойно протянул его младшему лейтенанту.

– Ну? Что там еще? Чего суешь? Так… – командир небрежно развернул листок, поднес к глазам. – Предъявитель сего, товарищ Биктяков, является особо уполномоченным представителем Государственного Комитета обороны. Оказывать всяческое содействие… Подпись – председатель Государственного Комитета обороны И. В. Ста…

Голос у младшего лейтенанта становился все тише и тише, пока, наконец, не затих, вовсе. Оторвал ошарашенный взгляд от документа с грозной подписью, рука с бумагой заходила ходуном. Молча смотрел на сержанта, а его лицо тем временем медленно принимало виноватое выражение. До него, наконец, стало доходить, что он только что последними словами обложил особого представителя самого товарища Сталина. Это же трибунал, как минимум.

– Я… я… Товарищ сержант, прошу извинения, – немедленно вытянулся в струнку, а, глядя на него, встали по стойке смирна и его бойцы. Младший лейтенант побледнел, судорожно пытался застегнуть верхнюю пуговичку на подворотничке. – Я не знал… Если нужна какая-то помощь, только скажите. Может горячий обед организовать? В вагоне-то намерзлись, сейчас там поди лютый холод.

Правда, странный сержант на это только головой покачал. Мол, уйди, ничего не нужно. Младший лейтенант нужное на лету схватывал, поэтому через мгновение его с бойцами уже на перроне не было. На вокзал поспешил, от греха подальше.

Однако, встречались и те, кто не понимал ни намеков, ни вежливых слов и доброго обхождения. Ведь, в сторону фронта разные люди ехали. Одни из госпиталя возвращались, другие – прямо из училища, третьи – по командировочному предписанию, а четвертые – так, мимо проходили…

– Ба, какой бабец! – прямо у мест, где сидели сержант и его спутница, появились трое развязных типов. Вроде и рядовые, но одеты с иголочки, основательно – в добротных овчинных полушубках, теплых ватных штанах, офицерские сапоги на ногах. Вдобавок, морды наглые, сытые, хмельные. Считай с самого начала пути, весь вагон на уши поставили. – Слышь, сержант, иди-ка, погуляй немного. Бабенка-то заскучала с таким кавалером. Иди, покури. Гвоздь тебе и махорки отсыплет, а хорошо попросишь, может и водочки немного нальет. Так ведь, Гвоздь?

Нескладный сутулившийся боец справа тут же загоготал, показывая редкие желтые зубы:

– Налью, ага! Ха-ха-ха! Ремень только ослаблю и налью. Ха-ха-ха! Пусть подставляет! Ха-ха-ха!

К их удивлению, женщина, ничуть не испугавшись, спокойно встала и пошла к ним. И не было ни криков, ни плача, ни ругательств и проклятий. Словно, она всю жизнь только и ждала этих прокуренных, побитых жизнью урок, только-только вышедших по амнистии и решивших «попытать счастья на фронте».

– Гвоздь, вот это цаца! Только нас и ждала! Прошу, мадама, пройдемте в мой номер! Ха-ха-ха! – главный, крепкий боец с лысой башкой и выдающимся вперед кадыком, дурачился, подавая ручку и показывая на дальний конец вагона. – Чичас мы с вами получим удовольствие. Гвоздь! – перед уходом лысый кивнул на оставшегося на месте сержант. Гвоздь жадно облизнулся и понимающе развел руками. Все и без слов ясно: он присмотри за этим «обосравшимся» воякой пока его кореш развлекается, а потом и сам. – Бди…

Но прошло какое-то время, и Гвоздь забеспокоился. Начал непонимающе дергать головой, несколько раз вглядывался в конец вагона. Что-то уж застряли там его кореша. Не по понятиям получается: они нам уже битый час развлекаются, а он тут «вонючие портянки в вагоне нюхает».

– Ты, солдатик, сиди и не рыпайся. Понял меня? – показал финку с наборной ручкой, оскалился, дохнув тошнотворной вонью из рта. – А я корешков проведаю. Не боись, фраерок, мадаме привет передам. Гы-гы-гы…

Поднялся, и насвистывая что-то невнятное, скрылся в проходе. И опять все стало тихо.

Сержант же сидел, как и сидел, даже не пытаясь подняться. Казалось, его, вообще, ничто не волновало.

Когда же в проходе раздались шаги и появилась его спутница, лениво мазнул по ней взглядом, и снова уткнулся в окно. Женщина же села на свое место и принялась вытирать платочком руки. Испачкалась, похоже.

* * *

Хутор Песочное близ Кубинки, расположение 101-го стрелкового полка 32ой Краснознаменной стрелковой дивизии

1 декабря

Блиндаж. Несмотря на тридцатиградусный мороз снаружи внутри было тепло, даже жарко. Весело потрескивали поленья в огне разгоравшейся буржуйки. Полковник Захаров, склонившийся за картой, уже давно снял полушубок, оставшись лишь в одной гимнастерке. Тонкий шарф с горла, правда, так и не снял. Опасался, не оправился еще с болезни.

– И все-таки не нравится мне все это шевеление, – бормотал он, снова и снова водя карандашом по позициям своего полка. – Выдюжим, конечно, но сколько еще?

Немец последнюю неделю пёр вперед, как сумасшедший. Бросал в бой пехоту, бронетранспортеры, танки, не считаясь ни с какими потерями. А его 101-ый полк ведь держал самое, что ни на есть, танкоопасное направление. Тут место ровное, как доска. Их оборону пройди, и катись себе до самой Москвы.

– Вроде и закопались, как кроты. Ходов нарыли столько, что дивизию укрыть можно, а еще место останется. Черт, а все равно тошно…

Тревожно было и от неизвестности. Последние дни в воздухе витали странные слухи, которые никто толком ни опровергал, ни подтверждал. С одной стороны, комдив на каждом из совещаний «долбил», что у немца на их участке сконцентрированы сильные резервы, которые он только-только собирается вводить в бой. Где-то там за линией фронта «прячется» не меньше двух танковых батальоном. Огромная сила по меркам их обессиленной дивизии. Если нанесут неожиданный удар, то смело можно похоронки на всех писать.

С другой стороны, при штабе начали осторожно «болтать» о наступлении. Вроде бы даже были тому некоторые свидетельства. Кто-то где-то уже свежие сибирские части видел, слышал про целые эшелоны новейших танков. Хотелось во все это, конечно, верить, но опасно. Успокоишься, варежку разинешь, и все, каюк!

– Пошарить бы на той стороне, – Захаров задумчиво уставился на гудевшую буржуйку. – Вдруг что-то заметят. Хоть какая-то ясность будет…

К сожалению, с разведкой было туго. За месяц почти непрерывных боёв от полковой разведки остались «рожки да ножки». Одни на время выбыли по ранению, другие – по смерти навсегда. В итоге, в расположении полка остался «зеленый» младший лейтенант на должности командира разведвзвода и пара бойцов-старожилов только-только после госпиталя. Ставить им какую-то серьезную задачу, только на верную смерть посылать.