Текст книги "Дроу в 1941 г. Я выпотрошу ваши тела во имя Темной госпожи (СИ)"

Автор книги: Руслан Агишев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Покачав головой, Жуков резко развернулся к членам военной коллегии трибунала.

– Думаю, товарищи, картина абсолютно ясна, – сухо подытожил генерал. – А теперь продолжайте без меня, сегодня я должен быть в Москве.

Кивнув, он вышел из комнаты. Ожидавший его у здания ординарец облегченно выдохнул при виде генерала.

– Пусть заводят, – бросил Жуков, направляясь к самолету.

Быстро взобрался по лесенке в самолет и сразу же углубился в свои записи. По прилету нужно будет немедленно прибыть в Кремль для доклада об обстановке на местах, а для этого следовало подготовиться.

– Взлетаем, товарищ генерал, – донеслось из кабины, и взревели двигатели, заставляя машину сотрясаться от хвоста и до самого носа.

А через минуту Жуков уже и думать забыл обо всех недавних событиях, сосредоточившись на своих соображениях. Но, задержись в штабе хотя бы на пол часа, он наверняка бы узнал еще кое-что любопытное о г. Слобожаны и оборонявшем его 101-ом полку. Ведь, именно в этот самый момент в штаб звонил тот самый полковник Захаров и докладывал о странном поведении противника. После неудачной дневной атаки немцы почему-то решили отойти от города, хотя недостатка в силах они явно не испытывали…

Кстати, есть еще пара необычных книг о 41-ом.

ПЕРВАЯ о друиде, населившим белорусский лес живыми чудовищами и натравившим их на немцев. /reader/262130/2357408

ВТОРАЯ о физике из будущего, с помощью плазмомета испепелявшего немецкие танки, самолеты, эшелоны и целые города /reader/314768/2871650

Глава 16… И что же теперь?

* * *

с. Сургодь, Мордовская АССР

Кудяков Наджип, председатель колхоза, открыл дверь клуба и удовлетворено хмыкнул. Целый час до сеанса, а зал уже полон – яблоку негде упасть. Сразу видно, что народ соскучился по такому делу. Война, смерть, страх, а душа все равно требовала чего-то светлого, душевного.

– Эх, проклятая, будь она неладна, – тяжело вздохнул он, как некстати вспомнив недавние сводки СовИнформБюро.

Раньше кинопередвижка часто в село приезжала. Считай, раз, а то и два раза в месяц, точно какой-нибудь фильм показывали. В сельском клубе тогда не то что в проходе сидели, в окнах гроздьями висели. По два раза приходилось одну и ту же пленку крутить, чтобы все успели посмотреть. Если же «Трактористы» или «Волга-Волга» привозили, то, вообще, пиши – пропало. Стены трещали от наплыва желающих, парни рожи друг другу в кровь били за место в зале, девки волосы у товарок вырывали.

Сейчас, понятное дело, им не до фильмов было. Кинопередвижка теперь все больше хронику возит. Крутят то про трудовые будни на заводах, то про колхозную страду. На экране мужчины и женщины работают на станках, рубят уголь и плавят метал, ухаживают за скотиной. Словом, крепят тыл.

– Вась, чего сегодня привёз? Надеюсь, не про уборку хлопка в Узбекистане? – Кудяков поймал за рукав совсем молоденького оператора, хотевшего прошмыгнуть мимо. Подмышкой у того как раз была бобина с плёнкой зажата. – Чего молчишь? Заснул что ли?

Оператор, шмыгнув носом, остановился.

– Не-ет, Наджип Загидуллович, не сплю, – а у самого глаза красные, воспаленные. Ясно, что сутками приходится на кинопередвижке. по нашим дорогам трястись. Где уж тут поспать. – Сегодня какого-то Халдея показывать буду.

– Еврея что ли? – у председателя брови взлетели вверх.

– Не знаю, имя вроде русское – «Евгений», – Василий показал на бобине с плёнкой наклейку. – Это военный корреспондент из Москвы. Дали команду его показывать, мы вот и показываем… Э-э, пойду я, а то люди вон уже шуметь начинают.

Через полчаса, как с колхозной конторы бухгалтер и табельщики пришли, наконец начали показ. Щелкнули выключателем, туша свет. Зажужжал аппарат, и по белому полотну на стене сначала побежали серые линии, а после появилась картинка.

– Товарищи, фильм расскажет о военных буднях энской части, – оператор начал по бумажке читать заготовленный текст. – Вы увидите, как бойцы Красной Армии повышают мастерство владения оружием, боевой техникой. Это и подготовка оборонительных укреплений, и уничтожение немецких бронетранспортёров и танков, и установка мин.

Едва на экране появилось какое-то поле, где десяток коротко стриженных парней внимательно слушали командира с орденом Красной Звезды на груди, как в зале повисла мёртвая тишина. Люди с жадным любопытством и заданной надеждой всматривались в лица бойцов, а вдруг узнают кого-то из родных. Ведь, почти у каждого из них кто-то – отец, брат, сын или дядя – ушел на фронт, и с концами.

– … Здесь расчёт орудия учится готовить позицию, укрытие для личного состава, – продолжал озвучивать оператор, не забывая крутить ручку аппарата. – Вчерашние мальчишки на глазах превращаются в опытных артиллеристов, готовых обрушить на врагов настоящий смертельный дождь из свинца и пороха.

Следом уже показывал небольшой полевой аэродром с замаскированными самолётами. Камера крупным планом выделила небольшой окоп, обложенный мешками с песком и торчавший оттуда пулемётный ствол. Оттуда же выглядывала и голова наблюдателя в каске. Сразу чувствовалось, что бдел.

– … Наши советские лётчики готовятся к вылету, чтобы снова точным попаданием поразить немецкий поезд с техникой и солдатами. Опытные механики перед вылетом проверяют технику, заправляют горючим, заряжают пулеметы.

Зрители продолжали смотреть, затаив дыхание и не произнося ни единого слова. Хотя эмоции на их лицах были красноречивее всяких слов. Мужики, особенно постарше, качали головами, женщины не скрывали слез. Все понимали, что эти мальчишки на экране могли уже быть мертвы.

– А сейчас вы увидите съёмку яростной атаки наших бойцов… Вот разрываются вражеские мины и снаряды, немцы наступают, бросают в бой танке. Эта высота слишком важна…

Изображение немного дергалось, но это ничуть не мешало. Сразу видно было, что корреспондент тоже находился в окопе под артиллерийским огнём.

– … Враг подошёл очень близко. Ещё немного, и его штурмовики ворвутся на наши позиции…

Напряжение нарастало. Тишина стала звенящий. И вдруг в углу кто-то грязно выругался, но на него тут же зашикали.

– И тогда командир взвода выскочил из окопа.

Люди увидели, как невысокий командир с орденом на груди легко «взлетел» на бруствер. Он стоял вполоборота к зрителям, хорошо была видна его правая рука с револьвером.

– Он обернулся к бойцам и крикнул: «В атаку! За Родину, за Сталина! ». И все поднялись, как один.

Командир на экране обернулся в их сторону. Корреспондент крупным планом «взял» его искаженное лицо. Оно «горело» яростью, жуткой силой. Казалось, боец сейчас сойдет в зал и их тоже позовет в атаку.

– Ой! – вдруг раздался приглушенный женский возглас. С места кто-то поднялся и вытянул в сторону экрана руку. – Сынок! Равиль!

Оператор недовольно дёрнул головой. Ведь, предупреждал, чтобы была тишина и ему не мешали. Но тут такое началось, что он за голову схватился.

– … Люди, это же Рава! Глядите, один в один наш дурень! – уже закричал какой-то мужик с искренним удивлением в голосе. Тоже вскочил на ноги и показывал на экран. – Вот тебе и бабушка, Юрьев день!

– Вы посмотрите, посмотрите, он же сержант! – орали с другого конца зала. – Вона лычки какие! А орден⁈ Откуда у него орден-то?

Оператор, конечно, пытался навести тишину, но без толку. К нему присоединился и председатель, тоже принявший махать руками и кричать громче других. Только галдеж лишь громче становился. Уже кричали и мужики, и бабы. Свистели мальчишки, также узнавшие односельчанина в том героическом командире.

– Тихо! А ну тихо, мать вашу! – Кудяков поднялся на сцену и с силой затопал по деревянному полу, отчего по залу пошел громкий утробный гул. – Все рты закрыли! Бабы, кому я говорю⁈ Заткнулись!

С трудом, но кое-какое подобие тишины все же удалось установить. Пришлось даже свет включить, который и осветил красные возбуждённые лица людей в зале.

– Василий, давай-ка еще раз этот кусок про командира запусти! Только останови, когда он на нас смотреть станет.

Парнишку кивнул и начал возиться у аппарата, подкручивая пленку. Наконец, дав отмашку из-за света, вновь запустил фильм.

– Стоп! Хватит! – в нужный момент Кудяков взмахнул рукой. – А что, похож. Фигура его, и лицо… Вот тебе и дурень косорукий.

Председатель растерянно вытер платком пот со лба. Точно никак не ожидал такого. Думал уже, что этого дурачка куда-нибудь подальше «законопатили».

– Смотри-ка, до сержанта дослужился и целый орден заработал. Герой, оказывается…

Выходит, дурачок-то совсем и не дурачок. Сейчас посмотришь, а он очень даже ничего. Статный, крепкий, подтянутый. Гимнастерка, как влитая сидит, словно специально на него шили. Орел, настоящий орел. С этими мыслями Кудяков глянул в зал и понимающе крякнул. Незамужние девки так на экран глядели, что только слюна с губ не капала. Парни от них не отставали. Завидовали.

Увиденное все никак у него в голове не укладывалось. Как сельский дурачок, что годами пас стадо и двух слов не мог связать смог стать командиром и заслужить такую награду? Что же там такого случилось?

Продолжая думать об этом и после завершения всего этого, Кудяков и домой пошел. В дороге все «переварить» пытался.

– Бывает же так…

Перед домом присел на лавку, чтобы дух перевести и еще обо всем этом подумать.

– Бать?

Из ворот вышел сын и тоже сел рядом. Снял с головы кепку, начал ее мять в руках. Лицо при этом какое-то странное было, непонятное.

– Я ухожу завтра. Ты матери скажи, а то она плачет, остановится не может…

– Айтуган, ты чего? – не понял председатель. Папироса, что хотел затянуться выпала из пальцев. – Куда собрался? В район что ли едешь за краской? Так, не за чем.

Сын решительно натянул кепку на голову и встал перед отцом, а у того неприятно екнуло в груди.

– В военкомат, батя, ухожу. На фронт.

Помолчав, добавил:

– Еще тогда надо было идти, когда все пошли. Не могу людям в глаза смотреть… А теперь еще будет хуже, бать. Видел, как они все на него смотрели.

И без слов было понятно, кого сейчас он имел ввиду.

* * *

г. Слобожаны, бывшее здание городского обкома партии

В кабинете, где еще недавно заседал первый секретарь горкома, сейчас проходило совещание командиров 101-го полка.Присутствовали комполка полковник Захаров, начальник политотдела майор Фомин, командиры батальонов и рот, чуть больше десяти человек. И обсуждали они недавние события, которые вызвали столько переполоха, как у нас, так и у немцев.

– … Кто-нибудь может мне вразумительно объяснить, что вчера вечером, а потом и ночью произошло? – Захаров со вздохом растер виски. Нудная головная боль его просто с ума сводила. – Красильников?

Комбат-2, медведеобразный мужчина, недоуменно пожал плечами:

– У меня КП почти за версту от того места было. Чего оттуда разглядишь? Бой видел и слышал, пехота наступала, шли танки, а потом все вперед побежали. Кто и когда отдал приказ не знаю…

– Товарищ полковник, разрешите? – от подоконника отделилась фигура. На тусклый свет вышел курносый лейтенант с забинтованной рукой на перевязи. – Комроты Бугров. Я почти все сам видел.

Захаров кивнул. Мол, говори.

– На дороге как раз танки показались, когда это началось…

Остальные понимающе переглянулись. Такое вряд ли когда-нибудь забудешь. Ведь, они уже все победу праздновали над влезшими в ловушку немцами, как тот неожиданно для всех ввел в дело целую танковую роту. А им ответить толком нечем было. Не готовились к такому. Они ведь с самого начала думали, что имеют дело с какой-то передовой частью. Планировали, заманить передовую группу под удар, уничтожить ее, и сразу отойти. А тут такое началось, что теперь совсем ничего не понятно стало.

– Я накричал на этого корреспондента с кинокамерой, что у нас под ногами мешался, и побежал к артиллеристам. Решил, пока первый и второй взводы будут сражаться, успею орудия на прямую наводку поставить. Тогда и пулю схватил.

Парень поднял забинтованную руку, и махнул ею. Судя по тому что скривился, болела еще.

– У артиллеристов уже схватился за бинокль. Смотрю, а наш сержант… ну, тот самый! На бруствере стоит и поднимает свой взвод в атаку.

– Что? – недоверчиво переспросил полковник. Под шквальным огнем противника, к тому же на танки, не каждый встанет в атаку. – Пошел в атаку?

– Да, товарищ полковник, – кивнул лейтенант. – Сержант Биктяков первым бросился на врага, а за ним уже пошел в атаку и весь взвод. Никто в окопе не остался.

Слушая, комполка качал головой. Слишком уж странные мысли приходили в его голову. Получалось, что обычный сержант, недавний сельский парень, дай Бог, с тремя классами образования, в пылу боя додумался до очень хитрого хода. Чтобы немецкая артиллерия по нему не била, он пошел врукопашную. Похоже, врагу даже в голову такого прийти не могло, раз тот опешил и на какое-то время даже растерялся.

– Я через бинокль все видел, – продолжал командир роты. – Видел, как он петлял, как заяц по лесу во время охоты. В него стреляли, рядом разрывались гранаты, а ему хоть бы хны. Бежит себе дальше, и бежит. А перед танком…

У полковника, честно говоря, было лишь одно объяснение удавшейся атаке – невероятное стечение самых разных обстоятельств. Это и неожиданная, не укладывающая ни в какие– шаблоны и правила войны, атака, и поразительная храбрость самого сержанта, и его удивительная меткость. Иначе, как можно было обездвижить сразу два танка⁈ Только поразив механика-водителя точным, снайперским выстрелом через смотровую щель. Удивительно, конечно, фантастично, но возможно. В Финскую, помнится, вражеские снайперы такое часто проделывали. Отделение опытных снайперов могло атаку целой танковой роты остановить.

– … А когда и первый взвод за ними поднялся в атаку, я приказал артиллеристам открыть огонь и повел в бой остальных. Тогда мы и закидали гранатами еще две танкетки. После этого немцы дрогнули и побежали назад.

Захаров вновь кивнул головой, как китайский болванчик. Это уже было похоже на правду, хотя и оставалось еще многое самых разных «НО». Например, вот эта котомка с немецкими жетонами, что сейчас лежала на столе.

– Тогда, что с этим? – командир полка показал на развязанный мешочек, под завязку заполненный металлическими знаками. Пару из них вывалилась и лежала на столе, отчего на них можно было разглядеть цифры и готические буквы. – Тоже ОН сделал?

И никому не нужно было объяснять, кого полковник сейчас имел ввиду. Конечно, же разговор вновь зашел об этом странном сержанте.

– Я еще вчера посчитал, там ровно сто двадцать шесть жетонов, – к столу подошел комбат-2. Запустил ладонь в мешок и высыпал содержимое на стол. Посыпавшись, значки тоненько зазвучали. – Тут всяких хватает. Вот эти связисты…

Красильников отложил в сторону три идентификационных знака. Кривым ногтем ткнул в надписи на них, которые и означали роты связи.

– Эти четверо из одной роты, из танковой.

К металлической троице присоединились еще четыре жетона, на которых виднелись другие характерные знаки.

– Тут есть с десяток унтер-офицеров, двое лейтенантов и даже один майор… Честно говоря, это все на Героя тянет, и даже не на одного. Такие вот пирожки с котятами…

После его снова стало необычайно тихо. Слышно было лишь напряженное дыхание командиров, в глазах которых виделся лишь один вопрос – как?

– Утащил их, этот ваше херой, и все дела! – молчание неожиданно прервал майор Фомин. Поднялся со своего места с кривой усмешкой. Ну, ни на грамм он не верил этому сержанту. Чуял в нем что-то враждебное, не советское. Хотя, может и обидно было, что тому орден за поимку диверсанта дали, а ему не дали. – К немцам, поди, за шнапсом полез, и наткнулся на запасные жетоны в обозе. После приволок к нам. Берите, мол, получайте! То же мне подвиг. Если честно, у меня на этого кадра столько материала, что только держись…

Только никто больше его не поддержал. Молчание и характерные взгляды остальных командиров говорили совсем о другом, чего Фомин не мог не почувствовать.

– Думаете, этот ваш замечательный сержант со всех сторон чистенький? Нет! – начальника политотдела такое отношение явно задело за живое. Совсем не привык к такому. – Пальцев на руках не хватит, чтобы перечислить все, что на него пришло. Груб, не сдержан, жесток, допускает рукоприкладство, политически совершенно безграмотен. На прошлой неделе, как мне сообщили, сержант Биктяков показал пальцем на портрет Ленина в штабе и спросил: если он Бог, то почему мы не приносим ему жертвы. А что делать с тем, что он то и дело поминает какое-то языческое божество – Ллос, кажется? Какой он пример подает остальным бойцам? А если он сам язычник? Вдобавок, из-за него взвод пристрастился к какому-то отвару. А если это что-то наркотическое? Тут уже уголовным преступлением попахивает.

Майор уже раздухарился, совсем забыв про злополучную котомку с немецкими индивидуальными жетонами. Похоже, всем хотел свою силу и власть показать.

– Я это все так не оставлю, – в конце концов, твердо заявил Фомин, потрясая небольшой записной книжкой. Все в полку знали, что именно туда он тщательно записывает все нарушения бойцов и младших командиров. – Сегодня же подготовлю рапорт, где подробно опишу все его художества. Когда же с командованием наладим нормальную связь, все передам по адресу. Пусть там во всем разберутся. В Красной Армии не нужны такие люди.

Довольно улыбнулся при этом. Точно передаст на сержанта все материалы, к бабушке не ходи. В дивизии в такое тяжелое время с этим делом никто разбираться не станет, совсем парня загубят.

– Я этого липового героя выведу на чистую воду, – рубанул он рукой воздух, показывая свою решимость. – Показательно накажем, чтобы остальным было неповадно. Прямо сейчас проведу обыск в его землянке, досмотр его вещей. Будьте уверены, столько всего найдем, что не отвертится.

Кивнул полковнику, Фомин быстрым шагом вышел из кабинета.

– Красильников! – полковник посмотрел на комроты. – Давай-ка за нашим майором. Ретивый уж больно он. Как бы дров не наломал. Посмотрим там…

Лейтенант с перевязанной рукой тоже вышел, гремя сапогами по обшарпанному паркету.

– Дурак! – в этот момент кто-то из присутствующих громко выругался. Полковник с удивлением поднял голову и начал вглядываться в командиров, тоже явно удивленным. – Дурак, этот ваш майор!

К столу, прихрамывая, подошел врач из госпиталя. Старый еврей осуждающе качал головой, кидая взгляд то на одного командира, то на другого.

– Вы простите мне такую откровенность, товарищи. Мне можно, я уже старый, пожил свое, – начал он дребезжащим голосом. – Я говорил и повторю это еще раз – товарищ майор откровенный, клинический, а еще и завистливый, дурак. Да, да, именно так. Это почти медицинское заключение. Ведь, только дурак с головой лезет огонь…

Глава 17
Теперь мой путь прост и ясен – просто убей как можно больше

* * *

г. Слобожаны

Полковник Захаров с силой растер глаза. Всю ночь из-за головной боли не сомкнул глаз, а под утро со страшной силой начало клонить ко сну.

– Гена, завари чая покрепче! – не отходя от окна, позвал он ординарца. – И заварки не жалей.

Вскоре в кабинет прошмыгнул худощавый боец с заспанными глазами, оставил дымящуюся кружку, и так же тихо исчез. Досыпать, наверное, с завистью проводил его глазами полковник. Ему же теперь точно не до сна. Совсем непонятно, чего принесет новый день.

– Пока затишье, а кто знает, что через час будет.

Сделал небольшой глоток горячего чая. Заваренный до горечи, он вмиг выбил из него остатки сна. Сердце тут же заколотилось, мысли понеслись вскачь, как напуганные жеребцы.

– И это плохо…

Только там, далеко за линией фронта, в тылу, мечтаешь о тишине. Думаешь, раз тихо, значит, все хорошо, спокойно. Здесь все не так. Уже повоевав не на одной войне, Захаров давно уже уяснил для себя, что тишина на фронте – это предвестник скорых неприятностей. Или свои готовят наступление, в котором можно в землю лечь, или чужие задумали то же самое. Оттого и спалось ему лучше всего тогда, когда что-то гремело, стреляло.

– Не поймешь, – командир полка оказался у стола с картой, где принялся буравить взглядом прилегающую к городу местность. – Наши молчат пока, и немцы вроде не шевелятся… Понимай, как хочешь.

Еще раз приложился к кружке. Почувствовал, как вместе с теплотой от чая внутри начала нарастать тревога. Медленно, исподволь, она становилась все сильнее и сильнее.

– То ли бежать, то ли стоять, не поймешь.

Приказа на отход не было. В штабе дивизии, куда он звонил по пять – шесть раз на дне, заверили, что изучают обстановку и сообщат сразу же, как что-то прояснится. На военном языке, понимал Захаров, это означало полную неразбериху в штабах и на местах. Командование просто не владело обстановкой, поэтому и не могло принять решение, держать направление или отходить на новый рубеж обороны.

– Черт…

С немецкой стороны то же было непонятное затишье. Они, конечно, пытались хоть что-то разузнать, но все было без толку. За последние несколько дней две разведгруппы отправились на ту сторону, но вернулась лишь одна, да и то не в полном составе. Доложили, что немцы там так окопались, что к ним и мышь не проскочит. Частые патрули, многочисленные пулеметные точки, даже кое-где колючку протянули.

– Чего же там происходит? Везде прут, как на параде, а здесь получили по щам и встали колом…

Никак такое поведение не было похоже на немцев. Они их пару дней назад, конечно, хорошо пощипали – положили до роты пехоты, сожгли четыре – пять танков, три бронетранспортера. Но это должно было лишь разозлить их.

Где новый удар, уже по всем правилам военного искусства? Почему нет авианалетов? Высотный разведчик, что часами висел над городом, можно не считать.

– Одни вопросы и ни одного ответа.

Его взгляд, блуждая по кабинету, дошел до крайнего окна и замер. Именно там со вчерашнего совещания остался лежать обычный солдатский сидр, о котором он уже и забыл.

– А если сержант, и правда, это сделал?

Поставив кружку с уже остывшим чаем на стол, Захаров подошел к угловому окну и взял котомку с подоконника. Вернулся к столу и высыпал все содержимое на его поверхность.

– Сколько там насчитал Бугров? – вспомнил он вчерашнего комроты. – Сто двадцать шесть, кажется… С рядовыми, унтер-офицерами, лейтенантами и майоров… Черт, это больше роты получается.

Если вчера полковник больше склонялся к версии майора Фомина о краже жетонов, то сейчас уже был не так уверен.

– Получается, они потеряли роты пехоты и танки в атаке, а потом еще роту ночь, то…

Выходила дикость, о которой даже думать не хотелось. Но лежавшие перед ним блестящие немецкие идентификационные знаки с бурыми пятнами снова и снова возвращали его к другой мысли.

– А вдруг?

Пройдя три войны – Гражданскую в Испании, Халкин-Гол и Финскую, полковник уже редко чему удивлялся. Когда вокруг взрываются снаряды, летают пули, а товарищи рядом пытаются собрать руками свои внутренности, человек может совершать такое, что не укладывается и в голове. В монгольских степях его поражал фатализм японских солдат, десятками с минами в руках бросающихся под гусеницы советских танков. В Испании ужасали немецкие летчики, целенаправленно охотящиеся на санитарные машины с красными крестами. В заснеженных лесах Финляндии он удивлялся вражеским снайперам, в сильный мороз сутками караулившими наших бойцов в сугробах.

– Но целую роту положить голыми руками уже перебор, – качал головой Захаров в растерянности. – Даже и спящими… Это же сто двадцать шесть человек!

Конечно, об этом сержанте ходили очень странные слухи, один фантастичнее другого. Мол, у него и глаза на затылке, и нюх получше всякого пса, и зрение, как у орла. Вдобавок, Биктяков оказался отменным следопытом, как успел убедиться в этом и сам полковник во время недавнего перехода. Шел по лесу так, что ни одна травинка не шелохнется. В лесу мог найти и еду, и питье, и лекарства. Одним словом, настоящий уникум. Но все же…

– Не-ет, о таком никому нельзя рассказывать.

Полковник решительно собрал железки обратно в сидор и забросил в ящик стола. Пусть там и лежат.

– Нечего смущать начальство. Жетоны предъявишь, спросят, а где тела, пленные? Скажут, приписками занимаешься…

Пристукнул по столу рукой, тем самым закрывая это дело окончательно.

– И комбату нужно сказать, чтобы в батальоне лишнего не болтали. От такой болтовни только хуже становится. Не хватало еще такого сержанта потерять.

Вновь пошел к окну. Уже окончательно рассвело. Солнце уже поднялось над макушками деревьев. Небо просветлело, обещая еще один ясный, жаркий день.

– Хм… Это еще что за точки? Птицы что ли?

Приложил ладонь к голове на манер козырька кепки. Солнце светило прямо в глаза, но он отчетливо разобрал какие-то темные закорючки в небе.

– Это же…

И тут в воздухе начал нарастать воющий гул. Постепенно набирал силу, от едва слышного и до звеневшего, парализующего звука. (звук пикирующего немецкого бомбардировщика – Гул Смерти. Звук сирены Юнкерса при пикировании. (Ju-87, Лаптёжник, Штука) (youtube.com)).

– Воздух! – заорали на улице. – Воздух! – кто-то стрельнул, привлекая внимание. – В укрытие! Воздух!

Через мгновение где-то на окраине города ухнуло. Потом еще раз, и еще раз. Следующий взрыв раздался совсем близко. Пол под ногами пошел ходуном, посыпались стекла. Наученный горьким опытом, полковник уже лежал на полу.

– Началось…

* * *

Бывшее здание Слобожанской городской больницы

Когда начался авианалет, Фрося, как и остальные медсестры, была в сестринской. Собирали вещи для эвакуации – набивали мешки бинтами и корпией, складывали в ящики шприцы, хирургические инструменты, вязали папки с записями, которые доктор Гольцман категорически не хотел оставлять. Но с первым взрывом бомбы они все бросились к раненным, чтобы вывести их на улицу.

– … Фроська, в шестнадцатую давай! – крикнула ее подруга Анна Карпина, сама побежавшая в противоположное крыло. В проеме только ее серый застиранный халат мелькнул.

– Бегу-у…

Ни в одном глазу страха не было. В голове билось лишь одно – только бы успеть добежать до палаты и хватило бы сил вытащить раненного на улицу. Сама худенькая, маленькая, как девчушка, а по коридору бежала, не каждый угонится.

– Бонбы! На улицу бегите! Бонбы! – пронзительно кричала она, проносясь мимо ближайших палат. Там ходячие, им легче, чем другим. – Бонбы, родненькие!

Завернула за угол, и сразу же уткнулась в дверь. За ней как раз и лежал неходячий, которого вчера вечером принесли. Его толи контузило, толи ранило. Как принесли, так и лежит с тех пор в беспамятстве.

– Сейчас, сейчас, миленький, – шептала она, подходя к кровати. Боялась, что сил не хватит его вытащить из палаты. – Помогу…

Решила, что попробует его себе на спину взвалить. В руку вцепилась, потянула на себя, а тело даже и не шелохнулось. Фрося, фыркнув на себя недовольно, дернула еще сильнее.

– Давай, Фроська, давай! – с натугой поворачивала мужское тело, что взвалить его к себе на спину.

И после очередного усилия почти удалось. Парень перевернулся на бок, одеяло задралось и…

– А-а-а! – не хуже сирены, взвизгнула девушка. – А-а-а-а!

Прямо из под одеяла на кровать хлынули сотни и сотни крошечных черных паучков. Настоящая бархатна волна с тысячами ножек расходилась в разные стороны, наполняя помещение еле слышным шуршанием.

Фрося, до тряски боявшаяся пауков, разом посерела. Глаза закатились, ногами засучила.

– А-а-а…

Взвизгнув напоследок, потеряла сознание и по стене мягко осела на пол.

* * *

Сюрреализм какой-то.

Здание то и дело сотрясает от взрывов авиабомб. Ходят ходуном стены, пол. С потолка сыпется побелка, валятся и с грохотом раскалываются куски штукатурки. Со звоном бьется оконное стекло, наполняя воздух стеклянным крошевом.

У стены без движения застыла белобрысая медсестричка, бессильно откинув голову. Белое, без единой кровинки, лицо, и застывшая на нем гримаса ужаса.

С другой стороны стояла кровать с лежавшим парнем, которого окутывало черное шевелящееся одело из паучков. Наподдающее подсчету месиво из паукообразных непрерывно двигалось, то покрываясь живыми буграми, то расползаясь в стороны, обнажая человеческое тело.

– … госпожа… – брови, уголки рта пошли вверх. Морщины разгладились. На лице больного застыло выражение безграничного счастья. – Благословенная Ллос…

Риивалу снился тот самый день Посвящения, когда мужчины единственный раз в своей жизни могут оказаться внутри святилища и приобщиться к благодати Богини. Он чувствовал невесомые мимолетные прикосновения одеяний жриц, исполняющих вокруг него ритуальные танцы. Мягкое шуршание ласкало слух. Необъяснимая благодать наполняла каждую частичку его тела.

– … Ллос.

Он медленно открыл глаза.

В воздухе плыла взвесь из мела и штукатурки. По ушам ударили звуки взрывов, громкие крики. Жутко хрустели деревянные перекрытия старого здания.

– … Благословенная.

Но, даже проснувшись, дроу продолжал улыбаться. Совершенно искренне, с радостью, словно и не видел творящегося вокруг него.

– … Я чувствую твои милость и благодать, – медленно вырывались из его рта ритуальные фразы. – Принимаю ее с радостью и священным трепетом…

Как никогда радостно трепетало его сердце. Темная госпожа впервые в этом мире ответила на его зов, послав своих верных слуг. Значит, он все делает правильно. Что это, если не знак его избранности? В его родном мире только жрицы могли «разговаривать» с паукообразными созданиями, поддерживая с ними незримую связь.

– … Теперь все будет по-другому, – шептал Риивал с фанатичным блеском в глазах. – Еще немного, совсем немного и она вернется.

Если раньше еще и были некоторые сомнения в выбранном пути, то сейчас их совсем не осталось. Нужно было лишь удвоить, утроить усилия, чтобы ускорить ее возвращение. Нужно было лишь больше жертв.

– Я сделаю, я все сделаю… Нужно лишь больше жертв, ещё больше, и она вернется…

Путь вновь стал, как никогда прост и ясен. Нужно было лишь хорошо делать то, что умел любил каждый из тёмного племени. Нужно было лишь убивать – много, очень много, жестоко.

– Наконец-то, все просто.

Риивал вскинул голову и уже совсем другими глазами посмотрел вокруг себя. И могло показаться, что все это – разбитые окна, вывороченные рамы, свисающие доски потолка – он видел впервые.

– Война… – раздувались его ноздри, блестели восторгом глаза. – Ведь кругом война… И нужно лишь убивать, больше убивать… Убивать…

Одним мягким движением дроу скользнул с кровати, заставляя раствориться покрывало из мириад крохотных пауков. На глазах тысячи и тысячи паукообразных разбегались по углам, щелям, дырам, не оставляя после себя и следа.

У стены присел, легко подхватывая на руки девичье тело в сером халате. Ту, что дарует жизни, врачует, нельзя оставлять в опасности – непреложный закон. И дварфы, и люди, и эльфы, и дроу берегут и охраняют своих целителей, как зеницу ока. А здесь хуже чем у животных…