Текст книги "Дроу в 1941 г. Я выпотрошу ваши тела во имя Темной госпожи (СИ)"

Автор книги: Руслан Агишев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

Напрямую ослушаться фельдмаршала фон Клюге Гудериан не мог, но косвенно, в обходную, попробовать мог. 46-ой и 27-ой усиленные моторизованные корпуса будут действовать согласно распоряжению командующего, и сдерживать русские танки, а 47-ой корпус ударит им во фланг и окончательно сокрушит все боеспособные соединения.

– Где у тебя передовые части? Деревня Сувалки? Какое дурацкое название! Там штаб 17-ой танковой дивизии? Передай им, что скоро прибуду и лично поставлю задачу…

Во всем этом и был генерал Гудериан, по праву заслуживший громкое прозвище «Гейнц-ураган». И дело было не в его природной строптивости или нетерпении, которых, если честно, хватило бы и на двух, а то и трех человек. Просто он искренне верил в то, что говорил, продвигал и реализовывал – подвижная война, стремительные марши моторизованными соединениями, молниеносные удары по противнику ударными танковыми группами. Все остальное, к чему апеллировали его оппоненты-генералы и фельдмаршалы, – неторопливое, последовательное наступление, создание качественного превосходства над противником, крепкие тылы – считал уже отжившими методами, отголосками прежней великой войны. Будущее военного искусства он видел именно в тесном сочетании двух принципов – стремительность и ударная мощь. А воплощением всего этого стали знаменитые панцеры, легкие и средние немецкие танки, прокатившиеся по всей Европе с севера на юг и с запада на восток.

– Скажи танкистам, что через несколько дней они уже будут в Смоленске, а в конце месяца в Москве. Пусть готовят шампанское… Или я не генерал Гудериан!

– Прибавь газу, а то иваны сами разбегутся! Ха-ха!

Настроение у генерала стремительно улучшалось. Обида на командующего, конечно же, еще теплилась где-то внутри него. Но все это уже затмевалось будоражащими картинами ближайшего будущего, в котором он, командир знаменитой танковой группы «Гудериан», в дыму и огне въезжает на танке сначала в Смоленск, а потом и в саму Москву. Где-то там в мыслях маячил и фельдмаршальский жезл, который Гудериан, естественно, уже не раз примерял на себя.

– … Сувалки… Действительно, дурацкое название. Все у унтерменшей, не как у людей. Названия сел и деревень похожи на случайный набор букв… Сколько до места?

– Около двух часов, господин генерал. Дальше дорога совсем плохая, от дождя все размыто…

И правда, как съехали с основной дороги, сразу же застряли. Прошедшая перед ними колонна нарыла такие колеи, что машина Гудериана то и дело садилась на брюхо. Оттого дорога продлилась не два часа, как обещал офицер связи, а все три часа с небольшим.

– … Подъезжаем, господин генерал.

Густо покрытая грязью, машина выбралась на песчаный грунт и сразу же прибавила ход. Грузовик с охраной безнадежно отстал. Тяжелую машину то и дело приходилось толкать.

Впереди среди березняка показались покосившиеся бревенчатые избенки. Прибыли, значит.

– Где командир? – Гудериан спрыгнул с машины, не дожидаясь ее остановки. Начал оглядываться по сторонам в поисках офицеров. – Командира ко мне! Разыскать немедленно!

Офицер связи, тоже выбравшийся из машины вслед за командиром, недоуменно бродил от дома к дому. Все было брошено, покинуто. Вокруг ни единой души. У колодца стоял броневик с торчащим из него стволом пулемета. Рядом дымила походная кухня, из закопченного бака которой торчал здоровенный половник. Казалось, повар куда-то отошел и вот-вот вернется назад, к своему рабочему месту.

– Куда, черт побери, все запропастились? Олухи…

Выругавшись, Гудериан зашагал в сторону застывшего под раскидистым дубом танка. На корме боевой машины лежал промасленный комбинезон и грязное исподнее, внизу стоял тазик с водой. Похоже, экипаж готовился к стирке.

– Эй! Кто тут есть? – требовательно крикнул генерал, окончательно теряя терпение от такого непотребного отношения к службе. Вокруг не были ни души: ни часовых, ни дежурного. – Немедленно ко мне! Франц⁈ Черт побери, и этот словно провалился…

Вернулся к машине, на которой прибыл. Двигатель работал, а водителя за рулем не было. Тоже исчез.

– И этого нет, – прошептал Гудериан, расстегивая кобуру. Окончательно стало ясно, что здесь что-то случилось.

Встал спиной к машине и начал всматриваться в окружающие его дома, сарая, деревья. Ствол пистолета следовал строго за его взглядом.

– Солдаты! Внимание! Говорит генерал Гудериан! – громко выкрикнул он. – Немедленно все ко мне! Немецкие солдаты!

Тихо шелестела листва, где-то вдали с тревогой кричали птицы. Такое чувство, что людей здесь никогда и не было. Целая танковая часть пропала, как и не было. Только техника, оружие на месте.

– Солда…

Крикнул, но голос тут же «дал петуха». Кожей почувствовал, что у шеи застыл холодный металл. Больно кольнуло, и по шее тут же скользнула теплая струйка крови.

Гудериан бросил пистолет и медленно поднял руки вверх. Похоже, все, доигрался. Желание всегда быть на острие атаки сыграло против него.

– Humans… – у его уха вдруг раздался тихий шелестящий шепот, больше похожий на змеиное шипение. У Гудериана аж волосы на голове дыбом встали. Слишком жуткий, нечеловеческий это был звук. – Humans.

Его с силой пнули в спину, бросив на землю. Тут же на спину навалился кто-то тяжелый, прижал голову к земле, руки загнули назад и крепко их связали.

– Черт… Проклятые иваны, – сквозь зубы, рычал генерал. – Скоро мы всех вас с землей смешаем. Чертовы унтерменши…

Его, как кутенка, так встряхнули, что зубы клацнули. Поставили на ноги и толкнули в спину, чтобы шел вперед.

– Вы все сдохните… Скоро… – скрипел он зубами. – Генерал Гудериан слов на ветер не бросает… Слышишь меня, чертов иван? Мои парни найдут тебя, и ты пожалеешь, что родился…

Но позади была тишина, ни звука не раздавалось. Лишь время от времени толкали в спину, направляя его движение. Когда же замедлял шаг, уже кололи ножом.

– Я командующий второй танковой армией. Слышишь ты, чертов урод? Тебе оторвут ру…

У Гудериана вдруг потемнело в глазах. Он сделал несколько шагов и встал, как вкопанный.

– Господи…

За домом, куда они только что завернули, раскинулось… В его голове тут же всплыло единственное слово, подходящее для увиденного. Это было настоящее языческого капище.

– Боже…

Вокруг огромного кострища лежали обезглавленные человеческие тела. Десятки, десятки и десятки тел располагались в три слоя, словно жуткий многослойный пирог. Обугленные черепа, скаля белые зубы, были сложены в пирамиду.

– Чт-т-то это? – неожиданно для себя Гудериан начал заикаться. От внезапно охватившей его слабости, он вцепился в бревенчатый угол дома. Если бы это не сделал, точно бы свалился на землю. – Эт-т-то т-т-ты? Т-т-ты сде…

Большего он сказать не успел. Резкий удар в затылок лишил его сознания.

Глава 22
Оправданная жестокость

* * *

Где-то в лесу…

Черная тень стремительно пронеслась по склону оврага, и лишь застыв у корней вывороченного дуба, приняла форму человеческого тела. В бесформенном балахоне, густо покрытом ветками, пучками травы и кусочками серых тряпок, едва угадывались руки, ноги. Среди месива шевелящихся листьев сверкали глаза, отливающиеся краснотой. Ниже клацали зубы, в сумраке казавшиеся острыми клыками.

Неужели, настоящий леший, каким-то чудом возникший посреди глухого леса и решивший оглядеть свои давние владения? Нет, не похоже. Там, где ступила нога человека, сказки отступают далеко и надолго. Невиданной жестокостью и невероятным полетом фантазии люди давно уже переплюнули всех сказочных злодеев вместе взятых, злодейства которых сейчас напоминают скорее детские шалости и вызывают горький смех.

Тогда это один из доблестных разведчиков, по заданию командования добывающий секретные сведения о живой силе и технике врага? Может он подпольщик и скрывается от немецких егерей, идущих по его следу? И это вряд ли. Слишком все было странно, не правильно. Не двигается, не ведет себя так обычный диверсант, разведчик или просто окруженец, которого под каждым кустом поджидает опасность. Не было дерганных движений, нервных разворотов и поворотов, долгих разглядываний подозрительных кустов, шараханий от каждого шума.

Для этого человека лес был родной стихией, где он был совершенно естественной частью, неотделимой от окружающего пространства. Шел, едва касаясь кустов, травы, словно не живое существо, а бестелесный дух. Остановился, застыл у дерева, и его тело стало корой, ноги – корнями. Встанешь рядом, на расстоянии вытянутой руки, а слышишь лишь звуки ветра, шуршание листвы и шевеление веток.

… С его губ не сходила улыбка. Риивал жадно вдыхал, пахнущий мхом, сыростью и прелыми листьями, воздух лесной чащи. Стащил с головы мокрый от недавнего дождя капюшон и запрокинул голову назад. Крупные капли влаги то и дело срывались с листьев и падали прямо на его лицо.

– Как дома… Сыро, тихо.

Он, словно вновь оказался в своем мире. То и дело всплывали образы старых друзей и врагов, до боли знакомые пейзажи родных мест. Стоило лишь на мгновение закрыть глаза, и чувство реальности в миг отказывало ему.

– Я снова дома…

Риивал не был бездушным зверем, жизнь которого состояла из бесконечных убийство во славу Темной госпожи. Нет, ни в коем случае. Такими дроу изображали лишь их враги. Особенно заклятые эльфы в этом преуспели, наделяя дроу фанатичной жестокостью и жаждой убийств. Распространяемые ими россказни, слухи и историей были ложью, нагромождением лжи, в которой можно было разбираться годами. Дроу были совсем не такими.

Дети Благословенной Ллос, они не были сумасшедшими убийцами, угрожающими всему живому лишь одним своим существованием. Ни один из Темного народа никогда не убьет живое существо без веской на то причины. Ибо смерть для дроу не просто механическое действие – удар ножом или копьем, выстрел из духовой трубки. Отнимая жизнь, ты всякий раз вторгаешься в пространство Темной госпожи, и покушаешься на ее могущество. Смерть, обставленная священными правилами, сродни святой молитве, ритуалу во славу Ллос. Все иное ей противно.

– Как же хорошо…

Его жизнь, как и раньше, вновь обрела особый смысл, не доступный для понимания жителей эльфийских чертогов, каменных муравейников людей или дварфов. Риивал снова живет, чтобы служить Благословенной Ллос, Владычице темноты и страха. Его нож не знает промаха, месть – пощады, ибо он приближает возвращение Темной госпожи.

– Почти… как дома…

С каждым новым ритуалом незримая связь с Богиней ощущалась все сильнее и сильнее, наделяя его новыми, невиданными ранее способностями. «Первой ласточкой» стало то, что на его зов стали отзываться младшие слуги Темной госпожи – паучьи существа. Повинуясь его воли, они напоминали ручных собачек, готовых исполнить любой приказ своего хозяина. Дальше стало больше. Риивал ощущал перемены внутри себя, чувствуя, как все меняется. Человеческое тело стало более выносливое, менее чувствительно к голоду, жажде. Сорванного в лесу гриба, пол горсти орехов и глотка воды хватало, чтобы голод и жажда отступали на сутки и больше. Кожа на теле уплотнилась, став жестче, плотнее. Сделать порез теперь было совсем не просто. Нужно было хорошо постараться, чтобы остро отточенный нож оставил на коже рану.

Происходящие с ним изменения подстегивали его еще сильнее. Он чувствовал, что Богиня становится все ближе и ближе. И нужно было еще немного поднажать, чтобы Темная госпожа вернулась из-за Края.

– И все снова станет, как раньше… Все так и будет, обязательно будет… Вновь, на твоём алтаре разгорится священный огонь, и хранительницы вознесут благодарственные молитвы в твою честь.

Риивал повернулся и пнул мешковатый тюк у ног, который тут же отозвался возмущённым стоном.

– Сегодня, госпожа, у тебя будет хорошее подношение, – улыбнулся удовлетворённо, со знанием хорошо выполненного дела. – Жирный гусь… Очень жирный.

Из под мешковины мелькнуло золото погон. Такие здесь простые солдаты не носили. Только «большие» воеводы

– Очнулся? – дроу улыбнулся ещё шире, всём своим видом показывая, как он рад своему пленнику. Того, правда, от таких улыбок явно дрожь била. – Не дрожи, не дрожи. Скоро все закончится, ты окажешься у ног Тёмной госпожи… Я даже тебе завидую.

Из мешка высунулась лохматая башка с искривленным лицом. Злое, с дергающийся щекой и скрипящими от бессильно злобы зубами. Из рта только что выпала смятая фуражка.

– Ты, ты… Кто есть такой? – пленник заговорил на ломанном языке, коверкая слова. Смотрел при этом так, словно хотел застрелить глазами. – Ты есть полный думпкопф! Дурак! Ты не понимать, что делать! Я есть генерал Гудериан! У меня очень много храбрых зольдат!

Дроу в ответ хмыкнул. Смешно. Видел он его воинов. Ничего особенно, честно говоря. В лесу ходить не умеют, боятся темноты. Что это за воины такие? Смех один, да и только.

– Так себе у тебя воины. Ходил между ними, никто и ухом не повёл. Слабые, леса не знают совсем, верят только в свои железки… Как кур резал, – дров клацнул зубами. – Совсем слабые.

Захрипел в мешке, пленник задергался в бессильной злобе.

– Ты точно думкопф! Ты совсем меня не понимать? Нас тысячи и тысячи! Мои зольдаты тебя стрелять! Повесить за ше…

Размахнувшись, Риивал пнул его ещё раз, заставляя заткнуться. А после наклонился прямо к лицу пленника и издевательски расхохотался:

– И этот всё? Повесить, застрелить? Ха-ха-ха! Хочешь меня этим напугать? – у дроу чуть припадок не случился. Его, дроу, хотят напугать этим? Даже дети Тёмного племени знают больше об этом. – Ха-ха-ха! А что ты, вообще, знаешь о благородном искусстве причинения брови? Что ты, хуманс, можешь мне такого показать? Ну? Не молчи…

Риивал сел рядом. Дёрнул пленника за руку и лениво провёл лезвием ножа по ладони. На коже тут же заалела полоска.

– Ты ничего не знаешь о боли и смерти. Боишься её, прячешься от неё, – дров понизил голос до шёпота. – А боль, смерть нужно любить, нужно чувствовать. Не прятаться от нее за вашими железками, стреляющими палками, а любить. Боль, как твоё дитя… Ближнее её ничего нет. Почувствуй это…

Его нож медленно скользнул ниже, затем резко дёрнулся, легко отрезав одну фалангу мизинца. Через мгновение дёрнулся снова, отделив ещё один кусочек от этого же пальца.

– Чувствуешь её? Сейчас боль, как крикливое дитя, колет, царапает, – лоб у пленника покрылся мелким потом, глаза расширились, зрачки едва из орбит не лезли. – Но её всё равно нужно любить, холить и лелеять. Ведь ближе её у тебя никого нет.

Кончик ножа коснулся огрызка пальца и начал его кромсать, превращая в лохмотья.

– А сейчас она, как надоедливая псина, которая все время норовит цапнуть за ногу. Рычит, бросается, – дроу медленно, очень медленно вертит нож, раздражая рану на руки. При этом продолжал говорить тихим монотонным голосом. – Но и сейчас нужно любить боль. Что кривишься? Не любишь её?

На немца страшно было смотреть. От его холеного, наглого вида не осталось и следа. Сейчас это был раздавленный старик с всклочеными седыми волосами ибезумно выпученными глазами.

– Ты… Ты… Ты есть сумасшедший… Ты… сошёл с ума, – тряслись губы у пленника. – Так нельзя! Найн… Нельзя так делать. Это есть против законов войны… Ты военный преступник. Ты понимать это?

Риивал в ответ снова ухмыльнулся.

Ничего не говоря, вытолкнул пленника из мешка. Оглушенному, уткнувшемуся в листву, ещё и пинка добавил для понимания.

– А вот сейчас и спростим кое-кого о законах войны. Эй, доктор? Где ты там спрятался? Ты просил Гудериана, вот тебе Гудериан.

Пленника, пытавшегося подняться с колен, швырнуло вперёд, где его уже ждали. Из густой лещины как раз выступила сгорбленная фигура с тростью. Доктор Зарубин пол ночи ждал в условленном месте, чтобы свести счёты со своим врагом.

– Он твой, как и договаривались, – Риивал прислонился к дереву, и стал ждать.

– Это… он? Сам Гудериан? – старик то и дело снимал очки и начинал их протирать тряпочкой. А разглядев лицо пленника, дёрнулся. Узнал. – Он, точно он! Ах, ты, сволочь! Проклятый фашист! Помнишь меня? Помнишь тот лагерь с евреями? Помнишь шахматную партию?

Врач с неожиданной для его возраста скоростью подскочил к немцу и вцепился в него, как клещ. Жутко кричал и тряс пленника, словно тряпичную куклу.

– Помнишь, помнишь шахматы? Проклятый ариец, чтобы ты сдох! Чтобы сдох твой фюрер! – старческие кулаки бессильно стучали по спине немца. Удары слабенькие, как у ребёнка. Не мог сильнее врач, рыдал, не переставая. Нахлынули на него страшные воспоминания о супруге и совсем лишили сил. – Не помнишь, собака⁈ Не помнишь эту чертову игру? Я тебя убью! Убью! Слышишь? Ты сдохнешь, как…

Только дальше угроз старик не пошёл. Пытался, но так и не смог. Не осталось сил. Всё выплакал, всё выстрадал.

– Всё… Всё… Не могу, товарищ Биктяков, не могу. Извините меня, – врач извиняюсь развёл руками. Мол, не получилось ничего. – Я думал, что смогу… Почти год ждал, прокручивал в уме, как буду его по кусочкам резать… А как до дела дошло, ничего не смог сделать. Извини, Сарочка, извини, любимая. Я ничего не смог сделать, совсем ничего… Они ведь твари, товарищ Биктяков, – он вдруг резко повернулся к Риивалу. Уставился на него красными от слез глазами, страдальчески вытянул руки. – Вы даже не представляете, что они там творили. Никто не представляет. Это настоящие чудовища… Товарищ Биктяков, я видел… – голос врача опустился до щепота. – Целые корзины с женскими волосами. Огромные корзины, товарищ Биктяков… Они с начала брили женщин налысо, а потом сжигали в печах. Представляете, волосы для париков… – из его глаз потоком текли слезы, а он даже не пытался их остановить. – Ещё там были короба с детскими сандаликами. Вы слышите? Это были сотни и сотни детских сандаликов – маленьких, очень маленьких. Они настоящие чудовища…

Он тяжело опустился рядом с пленником, закрыл лицо руками и глухо зарыдал. Его плечи тряслись, ладони размазывали слезы. Какой к чёрту из него воин.

– Прости, Сарочка, прости меня, – продолжал рыдать старик, вытирая слезы. – Не могу я. Слышишь, не могу его убить. Знаю, что всё из-за него, но ничего не могу поделать… Рука не поднимается… Не знаю, Сарочка…

В этот момент рядом с ними появился Риивал. Тоже присел, поигрывая в руке ножом. Он успокаивающе кивнул доктору. Мол, не беспокойся, С твоего врага будет спрошено полной мерой.

– Зато я знаю, – у дроу сверкнули глаза. По лезвию ножа начал медленно шоркать точильный камень, издавая мерзкий скрежетущий звук. – Сегодня будет славное подношение Тёмной госпоже. И ты, хуманс, познаешь такую боль, о которой даже не мог помыслить. Готовься.

Захваченный в плен генерал тут же начал сучить ногами. Причём брыкался с такой силой, что подошвами сапог взрывал землю. Чуть ли не рвы выкопал за пару мгновений.

– Не противься, встреть свою боль с достоинством. Ведь, ты воин.

Но, едва кончик ножа оказался у глаза немца, тот заверещал ещё сильнее. Перемежая русские и немецкие слова, стал умолять о пощаде.

– Не оскорбляй себя, – поморщился дроу. – Это не достойно воина. Прими боль, как приличествует…

И по лесу стал разносится молитвенный речитатив – волнительный, глубокий, красивый. Звучала ритуальная песнь древнего народа, колыбель котрого находилась далеко-далеко отсюда. Вокруг коленопреклоненного пленника заклубилась темнота, спресовался воздух, став жёстче, плотнее, колючее. В лунном свете сверкнуло лезвие ножа, выводившего в воздухе причудливые узоры.

* * *

(Газета) Фелькишер Беобахтер, Берлин

'… Эти случаи стали ещё одним свидетельством пророческого гения Великого Фюрера Германского народа А. Гитлера, ещё в 1934-ом году описавшего варварскую сущность славянской расы. Презрев всё законы войны и человечности, большевики устраивают зверские пытки нашим доблестным солдатам. Они отрезают руки, ноги, выкалывают глаза. Разве это доказательство правоты Германского рейха, выступившего с освободительным походом на Восток.

Помни, немецкий солдат, что только ты стоишь на пути варварских орд с Востока и защищаешь цивилизацию. Ты наследник Великой Римской империи, и тебе предстоит исполнить миссию по освобождению жизненного пространства на Востоке от недочеловеков.

Немецкий солдат, ты сражаешься за будущее своих детей и внуков! Не жалей большевистскую нечисть!'.

* * *

(Письмо) Господину Председателю Совета Народных Комиссаров И. В. Сталину господина Председателя Международного комитета Красного Креста П. С. Завара-Коэ

'… С выражением глубокой озабоченности сообщаю Вам о том, что из заслуживающих доверия источников Нам стало известно о вопиющих случаях жесткости, проявленных Вашими солдатами в отношении немецких военнослужащих. Речь идет о более четырёхсот подтверждённых случаях отрезания рук, ног, голов, выкалывания глаз. Всё факты должным образом задокументированы. Прошу Вас принять необходимые меры для пресечения повторения подобных случаев в будущем.

С выражением глубокого уважения, господин П. С. Завара-Коэ'.

* * *

(Совершенно секретно) Донесение командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Клейст в штаб Высшего Сухопутного командования Германии

'… Довожу до Вашего сведения, что временно вынужден прекратить наступление на Смоленск. В расположении Второй танковой группы сложилась особая ситуация, требующая незамедлительного вмешательства. На протяжении последних пяти суток произошли следующие события – пропал командующий второй танковой группой генерал-подковник Гудериан, трагически погибли командующий 47-ым моторизованным корпусом генерал Лемельзон, полковник Шварц, майоры Ротенберг и Эрхард, лейтенанты и рядовые того же корпуса. Странные обстоятельства смерти командного состава корпуса и рядовых привели к росту панических настроений среди солдат и офицеров. Отмечены случаи неповиновения приказам и отказов выходить на позиции.

Предварительное расследование не принесло результатов. Диверсанты и их следы обнаружены не были, что свидетельствует об их чрезвычайно высокой квалификации. Характер нанесённых ран, иные обстоятельства произошедшего позволяют говорить о специфической подготовке диверсантов, и возможно об их происхождении из кочевых народов – казахов, монгол

Призываю, принять незамедлительные, экстренные меры для поимки диверсантов и пресечения подобных случаев в будущем. Для укрепления дисциплины мною были сформированы особые штрафные роты…'.